Сторожа своим братьям

— Один из нас должен телепортироваться вниз, — сказал Фулгрим. — Наверняка здесь тоже есть пленные, это часть обязательной программы. — Да и какая-то команда быть должна, — мрачно кивнул Коракс. — Иначе как они фрегат водят вообще, если всех вырезали? — Демоны, колдовство, водят кое-как на чистой удаче? — набросал Фулгрим варианты. — Мы говорим о людях, которые зарезали навигатора и прыгнули в варп, не забывай. Тут разумности ожидать сложно. — Тоже верно. Они оба нуждались в хорошей быстрой победе — потому что с Реликторами такой не вышло, эти мерзавцы были слишком хорошо вооружены и слишком хорошо укомплектованы. Можно было только аккуратно украсть несчастного Лиона и доставить в Обитель лечиться. Не вышло и с Танцорами Изысканности — не потому, чтобы они были детьми Фулгрима, Фулгрим давно утратил все чувства к своим бывшим сыновьям, нет, просто Танцоры в поисках новых ощущений устроили гекатомбу из рабов и массовый суицид и их баржа уже довольно давно дрейфовала сама по себе, и хорошо, что братья успели спасти хотя бы Эбела. И вот теперь их ждали Беззвучные. И чудовищная, раздирающая глаза обстановочка в чёрно-розовом цвете, как выяснилось. — А я думал, на «Гордости Императора» плохо было, — выдохнул Коракс. — Вот сейчас обидно было. — Ничего не знаю, я был травмирован до глубины души и помню много блёсточек и позолоты. — А, тебя занесло в расположение Каэсорона, — Фулгрим содрогнулся. — Я так и не смог объяснить ему, что имперское рококо — не стиль, а пошлость. Вообрази, он носил тогу поверх доспеха! Алую тогу поверх лилового с золотом доспеха! — Охотно верю, — сухо ответил Коракс. Но чёрно-розовые стены были ещё не пределом их боли. На стенах были изображения. — По-моему, это анатомически невозможно, — задумчиво сказал Коракс. — По-моему, у меня сейчас вытекут глаза. — Как думаешь, они сами рисовали? У моих детей обычно не отмечалось талантов к искусствам, но тут таланта тоже не очень заметно, так что… — Тебя не смущает, что это твои дети? — Пидоры они гнойные, а не дети, — пожал тот плечами. — Дезертиры и предатели. Фулгрим усмехнулся: — Те четверо, ради кого мы тут бегаем — тоже дезертиры и предатели, разве нет? — Они жертвы, — объяснил Коракс. — Их довели до дезертирства несправедливой травлей, за которую, между прочим, Инквизиция мне ответит, как только мы разберёмся с первоочередной задачей спасения детей и пленников. Я, между прочим, клятву давал, что ваши дети, перешедшие на нашу сторону — под моей защитой и теперь мои дети… — Ты поэтому мне помогаешь? Потому что считаешь этих четверых своими сыновьями? Коракс удивлённо посмотрел на него: — А если бы они мне были чужими, думаешь, я бы вот так их оставил на той дыбе висеть? У вас, хаоситов, всё-таки очень уродские представления о жизни, знаешь. Нормальный человек мимо такого не пройдёт. Фулгрим пожал плечами: — Дорн, например, прошёл бы мимо, а он не хаосит, — подумал, горько добавил: — Робаут бы прошёл. Сказал бы, что нельзя спасти всех. — Нельзя. Но можно спасти тех, кого можно спасти, — ответил Коракс. — А Дорн, извини, не пример, ты бы Льва ещё вспомнил. Нормального в них только то, что они Отцу служили, а не этим уродам. А потом раздалась музыка. — А мне хорошо, — задумчиво сказал Коракс. — У меня шлем есть, можно звук вырубить. — Тогда ты меня не услышишь. — Выборочно же вырубить, на определённых частотах. А у тебя шлема нету. — В принципе, я могу отключить слух на определённых частотах просто так, — пожал плечами Фулгрим. Как и капеллан, он не особенно любил носить доспех — зачем, если толку от него никакого, а основная защита обеспечивается демонической силой присутствия? Поэтому он был в одном из своих любимых костюмов: в стиле Франкии конца второго тысячелетия человечества (1), с вышитыми чулками, туфлями на красном каблуке, в кипенно-белой рубашке с пеной жабо и манжетов и коротких чёрных штанах. Изысканно, элегантно и без лишних элементов — хотя брошь-эполет в виде крыла он всё же надел. Он любил крылья как мотив, даже если шоу «летучий червяк» его мало привлекало. — Судя по твоему лицу, я очень правильно отключил те частоты, да? — хмыкнул Коракс. — Пока я вычислял, какие нервы обесточить, успел услышать слова, — ответил Фулгрим. — Там ещё и слова есть… — Лучше бы их не было, — согласился Фулгрим. — Знаешь, я хочу их убить просто за то, что они это слушают. Всегда говорил, что должно быть наказание за особо жестокое надругательство над хорошим вкусом. — Мои дети вообще любят почему-то плохие стихи о страданиях, — пожаловался Коракс. — Не понимаю, в кого это они. — От Конрада занесло случайным кросс-референсом? — А он любит плохие стихи? — Только если они о том, что мир прогнил, люди мерзавцы, а лирический герой полон боли. Коракс молча содрогнулся, и Фулгрим был совершенно с ним согласен. Наконец пришла пора разделиться — Коракс пошёл вниз, потому что среди пленников наверняка был кто-то, кто верил в Ворона, а значит, он их испугает меньше (хотя явление живого бога, конечно, тоже по-своему страшно), а Фулгрим отправился наверх, в рубку, бесконечно страдая от того, что видел по пути и жалея, что нельзя обесточить часть зрительных нервов так же, как часть слуховых: зрение, к сожалению, нужно было ему в полном объёме. Просто на всякий случай. И оно пригодилось — доспехи ренегатов были, ожидаемо, в той же отвратительной гамме (когда они только успели перекраситься) и отключи он зрительные нервы, мог бы просто их не увидеть. Хотя, наверное, можно было просто переключиться на чёрно-белый спектр? Это выглядело вполне симпатичной перспективой. Противники из ренегатов были скучные, и всё, что занимало Фулгрима — это вопрос: неужели он тоже был таким же безвкусным идиотом? Неужели его легион мог купиться на этот китч? Как они вообще на это купились? У Фулгрима хотя бы был демон в клинке, а дети? Они ведь росли, окружённые лучшими образцами искусства, они были художниками, композиторами, музыкантами, актёрами. Как можно променять искусство на его жалкое подобие, от которого хочется перестать видеть и слышать? Отвратительная музыка сменилась криком тревожной сирены — и, право, она была значительно приятнее для слуха. Можно было даже оживить отключённые нервы. Новые и новые болваны пытались напрыгнуть на Фулгрима из тени — разумеется, безуспешно. Он, конечно, утратил хорошую форму, но даже в своём нынешнем состоянии был на две головы выше обколотых стимами, полуодержимых болванов — во всех смыслах этого слова, если подумать. «Надо потом рассказать капеллану, он любит такие шутки со словами». Снайперы были интереснее, хотя бы потому, что ружья не умеют обдалбываться, а пули не мажут просто потому, что у них слегка двоится в глазах и они пока к этому не привыкли. Опытный слаанешит уже делает поправку на своё состояние, но эти пока что только вкушали первые плоды своего падения и ещё не научились работать по-настоящему эффективно. Против других астартес и смертных — может быть, но не против Фулгрима. На том спасибо, если подумать, что они — пока что — не пытались натравить на него демонеток или спавнов, позорища этакие. Бедный Коракс, ему-то дольше идти, значит, дольше терпеть эту скуку… * Кирриан был не просто распят на уже привычной крестовине хитрого устройства, не дававшего ему умереть, причинявшего боль и при этом позволявшего ему вести корабль — заставлявшего вести корабль, строго говоря. Нет, новообращённые поклонники излишеств не могли не добавить немного от себя. Во лбу у бедного сына был вырезан кусок черепа, изображая третий глаз, в глаза были вогнаны длинные спицы, и… …и со скальпелем в руке над ним склонялся человек, явно намереваясь продолжить свои «художественные» опыты. Вот только это был не ренегат-ворон. — Телемахон Лираль, — сказал Фулгрим. — Как низко ты опустился. — Отец, — маска Телемахона смотрела на него бесстрастно, но он чувствовал радость и воодушевление бывшего сына, — ты пришёл дать мне совет?