Сторожа своим братьям

Фулгрим стоял на коленях перед своим сыном — перед их общим сыном — но при приближении Корвуса резко поднялся, подошёл. Пихнул в ладонь душу-огонёк, хрипло сказал: — Сделай его своим вороном, Коракс. Он заслужил. Пусть летит. Выглядел Фулгрим… плохо, неаккуратно. Неправильно. Волосы выбились из причёски, на груди — кровавое пятно. — Почему я, а не ты? Он ведь твой сын, — удивился Корвус. Фулгрим вполне мог дать сыну крылья, он был уверен. — Мои сыновья все умерли давным-давно, — ответил тот. Пошёл к выходу из рубки широким шагом, на ходу оборачиваясь в демоническую свою форму — дополнительные руки прорвали рубашку, от бархатных бриджей тоже остались одни обрывки на поясе. Неправильно, неаккуратно. Совсем неправильно стало, когда Корвус указал: — У тебя брошь упала, — а Фулгрим подобрал её с пола и заколол прямо в кожу. Бросил: — Пойду поохочусь, — и уполз. Всё это было совершенно на него не похоже. Из всех братьев — тех, с которыми Корвус успел более-менее познакомиться за это время — Фулгрим был, пожалуй, самым… взрослым. Сангвиний мог быть мудрее, Магнус — рассудительнее, а Лоргар — глубже мыслить, но именно от Фулгрима было ощущение, что он прожил какую-то жизнь и набрался какого-то настоящего опыта, а не почерпнул всё из книг да генетической памяти. Может быть потому, подумалось Корвусу, что он в самом деле прожил жизнь — нормальную, человеческую жизнь — до того, как шагнуть в жизнь новую, нечеловеческую? Ему ведь было сколько — сорок, пятьдесят, когда Отец забрал его быть примархом? И рассуждал он всегда тоже по-взрослому. Вспомнился недавний разговор, когда Корвус спросил — как так можно, потерять любимого человека и полюбить снова. Сам он такого не мог представить, мир без Лоргара был для него совершенно пустым, бессмысленным. — В сущности, всё очень просто, — объяснил тогда Фулгрим. — Любовь ведь бывает разная. Бывает — как у Хоруса и Сангвиния, любовь-солнце, от которой всё — и свет, и тепло, и жизнь, и без этого солнца не будет уже ничего, потому что как зажжёшь его снова, если оно погасло? А бывает… ну, тоже любовь, но скорее вроде лампочки. Если она перегорела, всегда можно заменить её новой, и та будет светить не хуже. И солнце достаётся совсем не всем — большинство так и живёт в электрическом свете, не зная, а какое оно, это солнце, и только пытаясь его вообразить. — Грустно как-то так жить, — покачал головой Корвус. — Да жить вообще не очень весело, — ответил Фулгрим. — Но лучше хотя бы лампочка, чем полная темнота, нет? Что-то с ним случилось, что он так потерял над собой контроль. Что-то ему сказал этот мальчик, Кирриан? Но что такое можно сказать, чтобы заставить Фулгрима рвать одежду и не замечать на ней пятен, как будто он вовсе Кёрз какой-то? Вряд ли ведь его настолько выбила из колеи просто смерть сына, их он видел более, чем достаточно. Или в том-то и дело, что видел их слишком много? Корвус задумчиво посмотрел на огонёк на ладони. Лоргар мог бы с ним поговорить, наверное. Лоргар мог говорить с душами. Но Лоргар был далеко, в Обители, и наверняка был чем-нибудь занят. Тело на крестовине было — парадоксально — ещё живым: сердца плохонько, но стучали, шевелилась грудь. Можно было, наверное, положить в него душу обратно. Но тело было настолько изувечено, настолько явна была боль, в которой оно пребывало, что сама такая идея казалась бессмысленно-жестокой: пытать человека только ради того, чтобы с ним побеседовать. Может быть, просто достаточно… захотеть? Ему это не нравилось, нет, но он всё же был божеством, а желания божества много значили в варпе. И Корвусу правда хотелось спросить, что такого сумел сказать этот мальчик его брату и почему тело живо, а душа оказалась отдельно. А потом он его увидел. Не огонёк на ладони — человека. Астартес. Молодого, беловолосого, с костистым носом и широким разлётом бровей. Астартес рухнул перед ним на колени, склонил голову: — Лорд Корвус Коракс… простите, я смел считать вас своим отцом… Да что с ними не так, что все они первым делом спешат встать на колени и молить о прощении за грехи, которые и не грехи-то вовсе? — Я твой отец. Не меньше, чем мой брат, — твёрдо сказал он. — Я обещал стать отцом любому, кто отвернётся от предателей и встанет на нашу сторону, а обещаниями я не разбрасываюсь. Так что встань и не надо каяться за то, в чём ты не виноват. Тот встал. Переступил неуверенно с ноги на ногу, помялся, не зная, что делать и что сказать. — Я правда… его сын? — спросил он наконец. — Предателя, демона. Я вдруг увидел, что он демон, — добавил он. — Я не позволю ему мной овладеть. — Да не хочет он овладевать, он спасти тебя хочет, — чуть сердито ответил Корвус. — Пусть спасает других предателей! — резко бросил Кирриан, потом опустил глаза: — Впрочем, я и сам ведь предатель, дезертир. Я, наверное, заслужил такое. Прости, отец. — Заслужил что? Что мой брат будет ради тебя стараться и даже собой рисковать? Что он будет о тебе горевать? Не думаю, что предательство может такое заслужить. Кирриан отшатнулся, как от удара, посмотрел недоумённо — здесь у него глаза были на месте, никаких спиц. — Но ведь он же… — Он когда-то ошибся. Сделал много дурного, — согласился Корвус. — А потом очень долго за это платил, пока оставалось, чем платить, и теперь старается исправить то, что когда-то натворил. Служит Человечеству. И если уж я смог простить его, ты тоже, наверное, должен. — Мы тоже платили за эту его… ошибку, — ответил сын. — Каждый день, каждый час. — А вот это уже вина не его, а тех уродов, которые над вами измывались вопреки моей ясно выраженной воле, и которые за это ещё ответят по самой высшей мере. — Не предал бы он Империю, не было бы и повода, — дёрнул углом рта Кирриан, но скорее так, для порядка. — Если ты простил его, я тоже должен, конечно. И наверное, извиниться тоже должен, — подумав, добавил он. — Что ты такого ему сказал? — Плюнул в рожу, назвал предателем и попытался покончить с собой, чтобы не принимать его помощи, но, похоже, не вышло. Это многое объясняло. — Да, неплохо было бы извиниться. Не за правду, а за то, как ты её подал. — И за то, что не выслушал оправданий, — согласился Кирриан. — У него ведь есть оправдания. То, что он раскаялся. Что исправляет причинённое зло. Нельзя не слушать оправданий, так инквизиторы поступают. Вот и договорились, значит. — Хочешь стать моим вороном? — спросил Корвус. — Фулгрим об этом попросил. Или можешь вернуться обратно в тело, но будет плохо и больно. Кирриан задумался, потом спросил: — Он хотел, чтобы я служил тебе? Почему не ему? — Полагаю, потому, что ты был готов умереть, но не принять его помощь. Тот кивнул. — Тогда я вернусь в своё тело. Мне нужно извиниться, и… если я стану твоим вороном, он ведь огорчится ещё сильнее, на самом деле, разве нет?