Сторожа своим братьям

— Собака ты, Эзекиль, собака, собака, и на трон щенок, — сказал голос, которому в этом мире не было места. — Зачем щенка на трон? — спросил другой неуместный голос. — Да это ж анекдот такой старый. В общем, ловит арбит пьяницу на улице… — Уволь пожалуйста. У тебя все анекдоты старые и ни один не смешной, — ответил второй голос. Жаль. Может, анекдот и был старый, но Эзекиль его никогда не слышал, и даже представить не выходило, как связаны арбит, пьяница, три собаки и щенок на троне. Он лежал в темноте и думал. Темнота была субъективна — на самом деле может быть, в комнате, где он лежал, горел самый что ни есть яркий свет, просто глаз у Эзекиля больше не было, чтобы этот свет увидеть и осознать. Поэтому — в темноте. А думал он о том, что не было больше не только глаз и правой руки, но и привычной силы, раньше бившейся в нём вместе с сердцами, дышавшей вместе с лёгкими, поднимавшейся и опадавшей вместе с диафрагмой — силы благословения Четырёх, силы Вармастера Хаоса. Силы, такой же привычной, как Драх’ниен, которого тоже больше не было. Думал, кем он остался без неё — ещё крепким, довольно крупным стариком из астартес, ветераном многих войн, который, конечно, уже не тот, что был раньше (раньше был с глазами, и руки было две), но всё ещё что-то может. Если, конечно, не сдохнет на этой самой койке от множества ран, на которые даже Безумный Примарх только качал головой да ругался, что нельзя так себя не жалеть. А за что жалеть, а зачем? Эзекилю надо было победить, ради победы он никогда и никого не жалел. — Ну и зря, — заметил Безумный Примарх. Это утром, когда он приходил принести ещё мерзкого солёного чая и обработать раны, и Эзекиль, не выдержав, рявкнул на него, чтобы тот прекратил нести бред. Хотя смысл был рявкать? Безумцы и должны нести бред, на то ведь они и безумцы. — Тебя послушать, всё зря. Воевать зря, не жалеть зря, жить — тоже зря. — Жить как раз не зря, — возразил тот. — Жить — это очень даже осмысленное занятие. Только к нему подходить надо с умом. А вот никого не жалеть ради победы — идея не очень хорошая. Во-первых, сразу вспоминается Пертурабо… — Сравнил, тоже мне! Да у него потери сто к одному считались небольшими! — А у тебя? Скотина, конечно, хоть и псих. Ведь и в самом деле — скажи, Эзекиль, а какие потери ты считал не приемлемыми? Да были ли вовсе такие? — Когда-то один юноша с длинным хвостом мне сказал, — заметил примарх, — «А есть ли смысл в победе, если не с кем её отпраздновать?». Помнится, я тогда очень обиделся на этого юношу и весьма безобразно с ним поссорился. А ведь он же был прав. Не находишь? Эзекиль такой ссоры не помнил. Не помнил даже повода, по которому мог рявкнуть на капеллана Восстания, хотя рявкнуть он мог, конечно. Он даже на отца рявкнуть мог, а на капеллана ленивый не орал. — Молодой он был, глупый. Смысл победы — сама победа. — Вот и я так ему сказал. А он знаешь, что ответил? «Какая же это победа, если не с кем её разделить? Это поражение, просто не военное, а моральное». Умный очень был юноша, и не завёл ещё привычки красить хвост в рыжий цвет. — Это хтонийский траур. — Серьёзно? — Да. Абсолютно серьёзно. Правда, его соблюдали единицы, краска дорого стоила. Но уж я-то могу себе позволить носить траур по братьям и отцу, не так ли? — Интересное место — эта Хтония, и обычаи у неё, конечно, интересные, — хмыкнул Безумный Примарх. Разговор на этом закончился, а Эзекиль теперь думал (больше делать ему было нечего, тут, в темноте) что тот он, молодой и черноволосый, ещё не в трауре, был ведь прав. Что в конечном счёте Эзекиль и лежал здесь, а не стоял на мостике «Мстительного духа», именно потому, что если победу не с кем разделить — то нет никакой победы, только пустота на душе. Что прорвался бы он к Терре, сломал бы все чёрные крепости, выполнил бы все планы — и что тогда, если нету больше ни Уркиса, ни Искандара, ни даже Лираса — что уж говорить о братьях, о лунных волках, навсегда замолчавших кто в первом, кто во втором, кто в пятом Походе Разорителя? Если и самого Эзекиля на самом деле оставалось всё меньше, а к победе не осталось бы вовсе. Как когда-то всё меньше оставалось отца. — Нет, дай я расскажу! — невозможный голос был упрям, как ему и полагалось. Кровать прогнулась под чьей-то тяжестью, и у своего бока Эзекиль ощутил тепло — не тепло человека, нет, горячий, мохнатый бок какого-то зверя. В идеале — домашнего: быть съеденным тварью, которую держит вместо собаки или кошки Безумный Примарх не входило в его планы. А что Безумец держит тварей — сомнений никаких не было, он и в Восстание, когда ещё не настолько потронулся, привечал всё глазастое и многолапое. И с зубами, конечно. — Дам я тебе или нет, ты всё равно расскажешь, — кровать снова прогнулась, и на сей раз тёплый бок оказался с другой стороны. Похоже, тварей было две. — Да ну, Эзекиль, ну скажи ему, чтоб не нудел, хороший же анекдот! Говорить с шизофренией было вредной привычкой, но Эзекилю хотелось всё же узнать, как связаны собаки, арбит и пьяница с троном и щенком, поэтому он сказал: — Аксиманд, пусть он расскажет. Лучше потерпеть недолго сейчас, чем терпеть не меньше недели тупых шуток о том, почему тебя называют Маленький Хорус, правда. — Первый, а ты жесток. — Нет, жесток тут не я. Я буду мирно молча лежать. Доставать тебя будет Тарик, потому что ты не дал ему рассказать анекдот. — Воистину, проще дать, чем не дать и расхлёбывать… — Или десять причин, по которым Аурамагма тогда согласился, — хмыкнул Эзекиль. Тепло с левого бока куда-то делось, и на кровати стало больше места. Обиженный первый голос сообщил: — Вот так и сидите без анекдота, если злые такие. Я тут от всего сердца пришёл вас простить за предательство и посидеть у постели раненого друга, а он что? Издевается! Эзекиль потянулся в темноту рукой, позвал дрогнувшим голосом: — Тарик… не уходи. Прости, пожалуйста. Я просто… забылся. Не уходи. Он примет прощение даже от галлюцинации — потому что настоящий Торгаддон никогда бы его не простил. Настоящего Торгаддона давно не было. В ладонь ткнулся мокрый нос, а потом по ней пробежался горячий шершавый язык. — Болван ты, Эзекиль, — сказала шизофрения. — Ты бы лучше поспал, а то совсем на себя не похож. Но сначала послушай анекдот! Короче, поймал арбит одного хтонийского пьяницу…