Сторожа своим братьям

Фулгрим рассёк пополам очередное нелепое создание в чёрно-розовом. Горячая кровь плеснула ему в лицо и на грудь, попала в глаза. Он утёрся чуть раздражённо, скривился. Было скучно. — Ну вот, ты уже весь в крови и сиськи наружу, — сообщил ему с потолка знакомый хриплый голос. — А ещё на меня ругаешься. Фулгрим поднял голову. Так и есть: с потолка, как особо недовольная жизнью горгулья, свешивался Конрад. — Откуда ты здесь взялся вообще? — Да хотел с тобой попрощаться, я себе дело нашёл, — ответил тот. — А ты тут деградируешь. Фулгрим закатил глаза. — И не корчи рожи. Вон, ты уже весь в крови и в отчаянии, что дальше? Пойдёшь напьёшься или по вене пустишь, чтоб не грустить? А там и объятья Суки не за углом, вернут тебе твою блядину многорукую, будешь опять сидеть, как я на Цагуальсе — упиваясь тем, какая ты жалкая, ничтожная личность. — Ненавижу, когда ты прав, — буркнул Фулгрим. — Как думаешь, есть тут душ? Смывать с себя оказалось нужно много что, и того больше — вымывать из волос. А казалось бы, он совсем недолго охотился… Конрад сидел на потолке, морщился, когда на него попадала вода, и смотрел. Он вообще любил это дело — смотреть из темноты, как кто-нибудь чем-нибудь занят. — Слезай, заодно тебя вымою, — потребовал Фулгрим. — Раз уж пришёл попрощаться, потерпишь напоследок. — Да я ж совсем не грязный, я всего неделю назад… — Нормальные люди моются каждый вечер! — Мы не люди. И не нормальные. И она мокрая и противная! — возмущался тот, пока Фулгрим выковыривал его из доспехов. Мыть брата было занятием в чём-то медитативным, расслабляющим. Привычным. Конрад выворачивался и бухтел, вода была горячая и приятная, мыло он тоже нашёл — даже в общем нормальное хозяйственное мыло, удивительно, что не сделанное из человеческого жира и золы от сожжённых аквил или какой другой мерзости. Всё это успокаивало — запахи, ощущения, бухтение брата. Вымывало из души плевок сына. — Куда ты собрался-то, что попрощаться явился? — Я себе дело нашёл. Сейчас вот заодно Коракса навещу, это по его части. У него сыновья есть такие, со стеклянным троном. Вроде паршивой копии отцовского, понимаешь? Можно на нём сидеть и видеть будущее, и от этого какая-то польза, но постепенно превращаешься в камень. — И ты решил, что тебе задачка в самый раз? — Ну да. С одной стороны, принесу пользу людям. С другой — получу наказание, понимаешь? — Буду приходить тебе назло с тряпочкой и особо вонючим средством и протирать тебя-каменного от пыли, — пообещал Фулгрим. Отговаривать он не стал. Каждый из них теперь жил только тем, что пытался исправить непоправимое, и если для этого надо окаменеть… что ж, не самая большая цена. — С чего ты вообще побежал сиськами наружу людей резать? — дружелюбно поинтересовался Конрад, пока Фулгрим втирал мыло ему в волосы. — Да так. Осознал всю меру своей вины, — отозвался он без особой охоты. — А конкретнее? — Впервые за много лет захотел полюбить сына, а сын мне плюнул в рожу и в душу, причём совершенно заслуженно. — Было б заслуженно, ты б так не бесился. — Здесь была логика? — Ты бы огорчился, — пояснил Конрад. — Запечалился. Но не бесился бы, потому что бесится человек от наказания, которое не по мере его вины. Уж я-то знаю, ну. Фулгрим пожал плечами: — Знаешь, те уроды, которых расстреливали после революции, ещё как бесились, слыша свой приговор. Но никто не убедит меня, что это было не по мере их вины. Разве что в том смысле, что недостаточно сурово. — Не, ну. Полные мерзавцы бесятся просто потому, что их в чём-то обвинили, да. Но ты-то нормальный. Значит, у тебя это реакция на несправедливость. И перестань уже, мне мыло в глаза лезет, щипется! — А ты зенки закрой, когда я твою шевелюру мою, и не будет ничего никуда лезть. Но слова Конрада его задели, заставили задуматься. Почему именно он так «взбесился» — то есть, огорчился? — Понимаешь, их тысячи лет держали в Империи за преступников, — сказал он тихо. — Допрашивали, издевались, унижали. Бесконечная служба в штрафной роте, только ты ничего сам не совершил, ты даже не выбирал этой судьбы — её выбрали за тебя, навязали тебе трансформацию в сверхчеловека, навязали жизнь вечного солдата, выплатили тобой дань неведомым господам наверху, — он хмыкнул. — Может, даже радовался кто-то поначалу, мир там феодальный, и тут забрали куда-то, где кормят три раза в день и есть крыша над головой. — А потом оказалось, что за кормёжку и крышу надо платить чувством вины непонятно за что? В Империи это частое дело, я заметил, — хмыкнул Конрад. — И значит, сынок узнал наконец, что виноват он в своём геносемени, а геносемя-то от тебя? — И плюнул мне в рожу. И в душу заодно. — Ну а ты чего ждал? Что он тебя обнимет и поцелует, скажет «офигеть, папаша, я тоже свалил из этой задницы»? — Да в общем я сам не знаю, чего я ждал, — со вздохом ответил Фулгрим. — Просто болит почему-то. Конрад похлопал его по хвосту. — Болит всегда непонятно почему, — сказал он мудро. — Но потом проходит. Ну или привыкаешь. Вообще, когда ничего не болит — это ты уже труп, боль — жизнь, такое. — Боль — сигнал, что чего-то не так, — сердито возразил Фулгрим. — Ты просто мазохист и тебе она нравится. — И вовсе не нравится, просто она нужна и я заслужил. И ты тоже заслужил, мы все заслужили. Надо смиренно её нести, вот. Знаешь что? — Уже страшно, но говори. — Я тут видел одного из моих, в глюках, так он всё от меня отрекался, — Конрад хмыкнул. — Что я ему не отец, а так, донор геносемени. Я даже не поспорил бы, я и сам так считаю, но я о чём… подумал, что у меня ведь к Отцу такое же отношение. Он мне никто. Мой родитель — это ты. Родитель ведь учит, заботится, прививает важные навыки, объясняет, что к чему. А если бросает в бой просто, чтобы в бой бросить — это не родитель, а чужой человек. Хозяин. Забавно, да? *** — Собрался домой, Жиллиман? — А ты не хочешь меня отпускать, Уризен? Не знал, что мы твои пленники. Эта кличка раздражала святошу; поэтому именно её он и выбрал. — Гости, — ответил тот. — Но гостям хорошо бы попрощаться перед уходом. — С кем нужно, я уже попрощался. У тебя есть ко мне дело? — Есть, признаться. Твои Немезиды держат у себя Глориану, «Лекс Талионис». Она им совершенно ни к чему — буквально используется только для проведения экстерминатусов. А тираниды сожрали «Золотую слезу». Будь добр, прикажи Немезидам перегнать «Лекс» к Баалу. Как будто Робаут настолько наивен и не поймёт его плана. — Твоя одержимость кораблями хорошо всем известна, как и то, что «Лекс» раньше назывался «Хроникой пепла». Хочешь заполучить игрушку из моих рук? — Хочу, чтобы хороший корабль не простаивал попусту, Жиллиман. У детей Сангвиния нет флота, вообще нет, никакого. Им нужна защита. Я могу им отдать те две баржи и фрегат, которые сейчас на орбите — собственно, и отдам — но это непростительно мало. Если Баал снова окажется под атакой… Неприятно, но его довод был не лишён логики. И в теории, и на практике — на защите Баала корабль был куда уместнее, чем в руках Инквизиции, с которой Робаут если и не враждовал, то и не дружил. И всё же… — Если они окажутся под атакой, им на помощь приду я. Не вы. Не демоны. — С одним из этих демонов ты весьма близок. — В минуту слабости человек совершает ошибки. Больше мы всё равно не увидимся: никому из вас не место в Санктуме, и я сделаю всё, чтобы вас там не оказалось. Потому что иначе можно начать жалеть о долгих беседах по душам и горячих поцелуях, а там неизвестно, что дальше. Потому что иначе можно поверить во что угодно, даже в Отца. — А Фулгрим в курсе? — спросил святоша. — Конечно. Он изначально знал, что это всего лишь средство от стресса и… Оказывается, когда десять рук одновременно решают ударить в лицо, увернуться от всех невозможно. Или невозможно для Робаута. — Глориану пришлёшь лорду Данте, — резко развернулся на пятках святоша, открывая дорогу к порталу на выход, назад, на «Честь Макрагге».