Сторожа своим братьям

На свете было много вещей, которые любил Тарик Торгаддон. Котят. Бабушку-покойницу. Вкусную еду. Хорошие анекдоты. Медведей, даже тех странных, которые выглядят скорее какими-то обезьянами и тех других странных, которые едят только ядовитые листья и падают людям на головы. И, конечно, взять поглубже в рот, с заглотом, член Малака, чтобы держать его во рту, облизывая, чтобы покашливать, постанывать, чтобы закатывать глаза, даже если Малак не видит, потому что сейчас он сам занят членом Тарика — дразнит языком, обмахивает им головку, изредка чуть прикусывает. Он вообще любил больше работать языком, а Тарик больше любил взять поглубже. Потом обменяются ощущением, когда такое вкусное семя доберётся до органов омофагии. Потом будут целоваться взахлёб, обниматься, вцепившись друг в друга. При жизни они так не делали. При жизни всё было как-то легче, с шуточками-прибауточками, с убеждением друг друга, что это просто братская дружеская помощь, эльдарский штурвал и никаких таких чувств, которых не пристало иметь умным взрослым Астартес и тем более правильным хтонийским пацанам. Смерть это исправила. Она вообще исправила многое. Тарик её порой видел во сне, свою смерть. Аксиманда, такого похожего на отца, кошмар Истваана, всё это. Малак лежал, глядя в потолок, и о чём-то думал. О чём-то паршивом, судя по его лицу, так что Тарик немедленно ткнул его в бок: — Чего загрустил? Магнус опять устраивает вам проверочные работы? — Не каркай, твой отец не Коракс, — нарочито ужаснулся тот. — Нет, думаю просто. Обо всяком, о Ереси, о тебе… об отсутствии логики. Логику любили все Тысячники, даже такие нормальные. — И где её нет? — В том, что демон братоубийства и предательства народился из смерти Локена. Тарик подумал, кивнул: — Ну в общем да. Где предательство и братоубийство — а где Эреб. Чтобы кого-то предать, для начала нужно чьё-то доверие, а чтобы братоубить, нужен брат. А Эребу по-настоящему-то никто и не верил, и братом он был разве что несуществующему Чёрту из бабкиных сказок. Чёрт был такой же вездесущий, хитрый и почему-то тупой в своей хитрости. — Должен был родиться из тебя. Вы же с Аксимандом друзья, нет? — Он меня вдвое младше, такое… — Тарик качнул головой. — Ну, был в двое младше, в смысле. Друзьями назваться сложно. Братья и есть братья. — Всё равно, не чужой человек. Настоящая боль, а не так — ожидаемый результат, разве нет? — Да в общем-то нет, он ревел, как девчонка, когда меня убивал. Житейское дело, я даже и не рассердился особо. Обиделся только. — Почему? — Потому что ему доверяют, а мне — нет, хотя я, наверное, был бы верен отцу и Морнивалю. Ныл бы, конечно, как последний Пертурабо. но держался — я же с ними с начала, с тех пор, когда Морниваль ещё значил «мы четыре хтонийских братана», а не «мы четыре советника нашего охуеннейшего примарха». — Расскажешь? — А ты про себя и Малагора, ладно? Рассказывать было, правда, особо нечего. Было их четверо, тех, кто когда-то был в одной банде с отцом и отвешивал ему пиздюли, когда тот неудачно мухлевал и маловато приносил маржи — вот и вся история. Первым закончился Минос Сиракул, идиот, каких мало, решивший убить Эзекиля, да им же и убитый. Джанипур Караддон закончился вторым, в неудачной дуэли с одним из Собак Позорных, то есть Псов Войны. Кейшен Литус третьим, пораскинул мозгами от шальной пули. А Тарик остался, никуда не девался, травил свои анекдоты и в общем даже не унывал, потому что если унывать — то можно тоже не мозгами пораскинуть, так проглотить дуло болтера по своей воле. С Эзекилем, впрочем, он быстро поладил. Первый капитан был громкий, шумный, ебанутый в качель — но нормальный, свой хтонийский пацан. Мужик — они с Тариком были ещё то поколение, которому геносемя вживляли в нормальном возрасте, а не когда ещё яйца в мошонку не опустились. Тарик, Эзекиль и Сеян — остальные уже малолетки без мозгов, тормозов и какого-то понимания, что к чему. Хотя Локен, конечно, даже на фоне малолеток был какой-то младенец. — Ну и в общем как-то так сложилось, что Эзекиль у нас четвёртым стал, всё равно Миноса никто не любил, — рассказывал Тарик. — Из Эзекиля опять же полная луна как-то получше вышла, он у нас посиять очень любил. Миноса-то мы так дразнили, у него до того, как инициировался, морда была шире жопы, а Эзекилю сошло за комплимент. — А ущербную луну ты сам выбрал, чтоб смешнее? — Вот ты понимаешь! Это ж можно всем говорить, что у нас в Морнивале я самый ущербный! Морниваль знаешь, почему? — Ну? — Потому что когда наш примарх мелким был, он всегда мог собрать морниваль из тузов, даже если один из них на руках у противника, заржал Тарик. Каждый из них, из первого-то состава, отлично помнил, за что все в их банде так любили Малыша Хоруса: за огромные честные глаза и умение так мухлевать с картами, что даже ветераны стола восторженно матерились. И напёрстки ему хорошо давались, тоже потому, что глаза большие и честные и вид лоховской. — На самом деле Малыш Хорус его прозвал Кейшен, — сказал Тарик задумчиво. — В честь примарха, ясное дело, у Аксиманда глаза были такие же честные, как у отца, когда тот был пацаном и в нашей банде шестерил. Ну и прилипло, кто ж знал, что он будет примарха копировать — волосы все побреет, одеваться начнёт точно так же, такое. По-моему, тупо. И крипово немного. — У нас больше Ариману все подражали, — подумав, заметил Малак. — Наверное, не было желающих прыгать в чан с красной краской, — хмыкнул Тарик. — На это есть биомантия, но глаз всем было жалко, — фыркнул Малак в ответ. Какое-то время они просто целовались, не думая ни о чём, кроме друг друга и возможности зайти ещё на круг или парочку, а потом и зашли, и очень мило погуляли. Малак в постели был восхитительно громким, и Тарику это очень нравилось. — А Малагор… он теперь чемпион Тзинча, — сказал Малак потом, пристроившись поудобнее и забросив ногу Тарику на бедро. Вот у Тарика из головы совершенно вылетело, о чём была речь до всего, а Малак помнил. Потому что сын Магнуса, у них голова не такая, как у всех, она и не такое ухитряется помнить. — Будешь его искать? — Наверное? Мы никогда особо не ладили, знаешь. Он из Атенейцев, я из Пиридов, такое. — Да атенейцы же тоже были нормальные, нет? Вон, Санахт, например. — Были, кто спорит, но Малагор был прям самый такой атенейский атенеец, вечно дико бухтел, что не ему культ доверили. Серьёзный такой, всё по бумажке и по правилам… он с детства был такой, говорил, что должен компенсировать мою безответственность. — Хреново ему такому у Тзинча, наверное. — Да уж пожалуй… найти его, что ли, и правда. Вернуть домой, пусть Утиззар ему мозг выклёвывает, благо, клюв теперь есть. Они ещё полежали немного в тишине и Тарик задумчиво начал рассказывать: — И вот короче, когда как раз Кейшен пораскинул мозгами, решили мы, что надо в компанию взять кого-нибудь с Терры, потому что ну слушай, хтонийцев в легионе давно меньше, чем терран, а в Морнивале сплошной непотизм или как там это называется…