Сторожа своим братьям

— Нет, вы всё логично рассудили, пытаясь удержать его в живых, просто не приняли во внимание напряжение, которое эта отвратительная машинерия причиняет душе псайкера, — низкий, незнакомый голос доносится через облако боли. — Я даже не знаю, что здесь можно сделать, душа этого несчастного буквально крошится… — Я знаю, — ещё один голос, тоже незнакомый. — Но он ведь не согласится, — это Фулгрим, отец по геносемени. — Младший предлагал ему стать вороном, он отказался. Почему голос так надломлен, откуда эта боль? Разве ему есть дело до Кирриана? — Ангрон тоже не соглашался ни на что, — третий незнакомый голос, хриплый, страшный. — Конрад! Не при Лоргаре! — строго говорит отец по геносемени. — Нет, он прав, — второй голос. — Обойти согласие можно. От тебя, правда, потребуется некоторая жертва… — С радостью, конечно. Всё равно я перед ним виноват, хоть так расплачусь. — Мои братья, — говорит голос их настоящего отца, — одержимы идеей себя наказывать. — Инстинктивное осознание ценности боли в псайкане? — меланхолично предполагает первый голос. — Или просто сломанная психика, одно из двух. — Я даже знаю, которое, — бурчит отец. — Мы все знаем, — печально соглашается первый голос. — Но отрицать очевидное нам тоже свойственно. Боль идёт на крещендо, достигает пика — и исчезает. Кирриан видит мир. Комнату с серыми стенами и большой кроватью, стоящих вокруг людей — демонов, конечно, потому что люди не бывают ни красными и крылатыми, ни золотыми и многорукими. Отец — настоящий отец — двоится в глазах на себя и уродливую горгулью, скорчившуюся на потолке, криво ухмыляющуюся. И, конечно, другой отец. Смотрит с надеждой и печалью на Кирриана, протягивает робко к нему руку. И Кирриан слетает на эту руку, садится пригладить перья, потому что надо пригладить перья, аккуратно уложить языки пламени так, чтоб горели покраше, и нет ничего естественнее, чем клювом брать огонёк и перекладывать с места на место. — Ты очень красивый, — говорит другой отец. Бесстрашно протягивает руку в огонь, чтобы тоже погладить. — Нет, ну не мог не выпендриться, — хмыкает красный демон. — Но логично, нет? — пожимает плечами настоящий отец. — Если у меня вороны… — То странно, что у рыжего не попугаи, — хрипит с потолка горгулья. — Ибисы мне подходят гораздо больше, они элегантны и у них есть символическое наполнение. — Попугаи, знаешь ли, тоже символ знаний и мудрости! — Молчи, у тебя вообще мотыльки! Они перебрасываются словами, как сам Кирриан иногда, в хорошие дни, мог шутить с Эбелом и Лионом. Как будто не боги и демоны во плоти, а просто люди, просто братья. — Я должен увидеть братьев, — человеческая речь удивительно легко ему даётся. Хотя наверное, дело в том, что он не просто птица с огнём на крыльях, он что-то большее, часть своего другого отца. Он знает, что может так же легко, как говорить, стать снова человеком, но боится — боится, что человеку будет опять больно, что у человека снова не будет глаз, не будет сил, ничего не будет. Птица сильная и здоровая, ей гораздо лучше быть, чем человеком. * Наят улыбается своей полудетской улыбкой, такой странной на лице взрослого воина. Может быть, дело в том, что ему не хватает одного из передних зубов? — Это место называется Обитель, — говорит он. — Это дом лорда Лоргара, но отец здесь желанный гость, и мы тоже. — Какой отец? — горько спрашивает Кирриан. — Ты тоже узнал, что их у нас двое? Я сначала удивился, а потом подумал — ну, у людей ведь обычно тоже два родителя. А лорд Фулгрим такой… — он помахал рукой в воздухе, — ну, такой. Кирриан невольно фыркает — звук вырывается из его клюва коротким курлыканьем. Другой отец и правда — такой. С телом мужчины, но красотой, больше приличной для женщины — с накрашенными глазами и ногтями, с серьгами в ушах и ожерельем на шее, с длинными, сложно уложенными волосами. Дома на Мидивале мужчины носили, конечно, украшения — но не так. У другого отца даже была грудь, как у женщины. Целых три, и все с одной стороны, потому что он демон. — Он ведь демон, Наят, — говорит Кирриан. — А мы дезертиры, — серьёзно отвечает лексиканий. — Которые живы только благодаря этим демонам. — И нашему отцу, примарху Корвусу Кораксу. — Который принёс нас в дом демона, и никак не осуждает ни его, ни нашего другого отца, — так же серьёзно сказал Наят. — И если мы не можем доверять его мнению, то чему вообще мы можем доверять? — А чему вообще мы можем доверять?.. — эхом отзывается Кирриан. — Ты прав, конечно, просто я не могу отринуть разом всё то, чему нас учили. Из-за этого другого отца мы жили под гнётом вины, о которой даже не знали, из-за него страдает столько наших братьев, из-за него мы решились на дезертирство… — Благодаря ему мы живы, а ты стал фениксом, — возражает Наят. Наят всегда смотрел на вещи иначе, чем они все, как будто под странным, непривычным углом. Умел видеть то, что другие не замечали — но не замечал то, что очевидно для всех остальных. — Неужели ты можешь не злиться на него? — удивляется Кирриан. — А за что мне-то на него злиться? — ответно удивляется брат. — Он мне ничего дурного не сделал, только хорошее. Он не инквизитор и не их подручный, он не продавал нас с молотка и не привязывал к той машине. Это ведь всё часть большей проблемы, нет? Помнишь, Эбел рассуждал о том, что многие могли бы вернуться и покаяться, но Империя делает всё, чтобы падшие оставались навеки падшими. — Если не наказывать за преступление, — машинально повторил свой тогдашний аргумент Кирриан, — его будет слишком легко повторить. — А если только и делать, что наказывать? Мне кажется, теперь этот наш давний спор совсем иначе выглядит, нет? — Потому что мы на той стороне? — Потому что мы увидели всю меру несправедливости и абсурда. Не имеет значения, что те, от кого пошёл наш орден — наши предки — отвернулись от предателя, не имеет значения, что они кровью и жизнью доказали свою верность. Надо измываться над их потомками тысячи лет просто потому, что даже тень предательства должна быть покарана. — Отец, настоящий, сказал, что обещал нашим предкам, что они будут его сыновьями. Что их никто не станет судить иначе, чем настоящих детей Ворона. Наят печально кивнул. * Может быть, из-за Наята Кирриан решился поговорить с отцом — с другим отцом — снова. Сел к нему на плечо, прожигая когтями тонкую ткань рубашки. Курлыкнул вопросительно. Честно признался: — Я должен извиниться. Я поступил недостойно, не выслушав тебя до конца. Так делают инквизиторы. — А казалось бы, им самим их названием положено исследовать до конца и выяснять, что к чему, — хмыкнул отец. Он будто бы даже и не сердился. — Казалось бы, им положено заботиться об Империуме, а не издеваться над твоими детьми, — согласился с ним Кирриан. — Но в жизни многое не то, чем казалось бы. — Это верно, — согласился отец. Он ссадил Кирриана на кровать, и пришлось превратиться в человека, чтобы не сжечь простыни и одеяла. Они фонили усталостью — или сам Кирриан так устал, что близость одеяла навевала на него сон? — Я посижу с тобой рядом, если хочешь. У моего брата Конрада это прогоняло кошмары, — сказал отец. — Посиди, — ответил Кирриан.