Сторожа своим братьям

Хотя Искандар уже мог вставать и ходить, он редко отходил далеко от дверей своей комнаты. Во-первых, не доверял сплетению лоз, демоническому этому дому, вести себя — а иного способа найти дорогу без глаз у него не было. А во-вторых, стоило пройти шагов десять, как в груди начинало гореть, а ноги подкашиваться — а он совершенно не хотел осесть на пол где-то в незнакомом коридоре, на милость непонятно кого, кто может быть доведёт его обратно в комнату, а может быть просто съест. Потому что в демоническом доме ожидать, что слабого тебя не съедят — довольно наивно и несколько суицидально. — Странно, раны заживают хорошо, — сказал хозяин дома. — Почему не возвращаются силы? Искандар ему не жаловался, но как видно, кто-то что-то заметил и доложил. Здесь хватало мелких духов, безобидных по меркам варпа, но любопытных и болтливых — из них выходили отличные шпионы. — Я не знаю, — ответил он чуть раздражённо. — Конечно, конечно, — миролюбиво сказал хозяин дома. — Я просто рассуждаю вслух, прости, такая вот привычка, слишком долго жил один. — Лучше скажи мне… хотя нет, не говори. — Не буду, — согласился хозяин дома. Искандар не хотел надеяться. Не хотел верить. Не хотел, на самом деле, жить — и всё равно жил, держался за иллюзию веры и надежды. За то, что хочет увидеть своего Эзекиля, мёртвого давным-давно. Спутать с чем-то алое пламя, вошедшее в комнату — невозможно. Яркое, могучее, неукротимое. Даже лозы демонической сущности не могли это пламя сдержать и только обнимали его, горели в нём и с ним. Непривычно было только одно: алый не мешался с болезненным синим, только с серым и золотом, едва заметным на его фоне. Мысль немедленно скакнула от довода к выводу: очевидно, сплетение души и лоз, мирно сосуществующих, характеризовало демонпринцев, и именно из их числа был хозяин дома. Но чьим он был, и кому служил? В его душе не было заметно характерных цветов Четверых. (О чём бы ни думать, только бы не думать об отце, о том, что он здесь, о том, как он покарает непокорного сына.) На лоб Искандару легла большая, тяжёлая, родная ладонь. — Весь горит, — сказал отец несколько тревожно. — Ты точно залечил его раны? — Точно, — ответил хозяин дома, которого за алым пламенем было почти не заметно. — Эти изуверы что-то с ним сделали, я не могу понять, что. Какой-то род проклятья? Ладонь на лбу стала холодной, и Искандар весь потянулся к её прохладе. Почему отец не карает его? Почему не бранит? — Действительно, изуверы, — наконец резко выдал отец. — Лоргар, ты посмотри, они же ему душу наизнанку пытались вывернуть! Лоргар, значит. Безумный Примарх, демонпринц, коронованный всеми богами за свои труды во время Ереси. Что ж, резонно, что именно к нему перенёс их Саргон своей последней волей: детям свойственно стремиться к родителям, даже если с ними давно в ссоре. — Я заберу его на Сорцер, мы попробуем что-нибудь сделать, — отец всё ещё не спешил бранить и карать, так странно. — Нет. Ему надо оставаться здесь. — Почему? Он мой сын, и он тяжело болен, Лоргар, ты должен понять… — Так надо, Магнус. Для него тоже. Должно быть, он видел какую-то последовательность событий, для которой важно, что Искандар будет здесь. Может быть, даже… Нет. Глупо надеяться на невероятное. — Тогда я просто с ним побуду, — решил отец. — Тогда я пойду, — ответил Безумный Примарх. — Не пугай его слишком сильно, пожалуйста. Как будто он не Клинок Абаддона, а малый ребёнок, а они — не пара великих демонов, а строгий отец и добрый дядюшка. Но ладонь на лбу питала прохладой всё тело, и алый огонь как будто не желал его сжечь. — Ты не сердишься, — тихо сказал он отцу. — Ты почему-то не сердишься. — Не сержусь, — ответил тот спокойно. — На больных сердиться нельзя, их надо любить и жалеть, разве ты не знаешь? Так говорила мама, когда он или Итцара болели. Он невольно улыбнулся. — Но ведь я ославил тебя на всё Око, — сказал он тихо. — Оставил легион. — Все совершают ошибки, — ответил отец. — Но кто-то в них упорствует, а кто-то их осознаёт и исправляет. — Я не знаю, как исправить мои. Совсем не знаю. — Работа ума начинается именно с этого, разве нет? С признания факта неведения. Дальше следует поиск и обретение результата. — Потому что тот, кто имеет, не ищет, и остается без добычи, — тихо завершил Искандар. — Ты поможешь мне искать? — Конечно. И другие помогут. — Кто? — Твои братья-Пириды, конечно, — рука отца погладила Искандара по волосам. — И Санахт, он ведь, помнится, был твоим научным руководителем, так? Всё это звучало, как грёза наяву. Пиридов почти не осталось после Пожара, а мастер Санахт давно стал игрушкой в руках Аримана — по слухам, утратив свою личность и волю, став чем-то вроде одного из Рубрики. Может быть, это и было грёзой? Светлым сном, в котором такой далёкий и великий отец снизошёл к Искандару, в котором братья живы, и мастер Санахт тоже жив в полной мере, а не как Рубриканты? — Если он меня позовёт, я пойду за ним снова, — грустно сказал он. — Если он тебя позовёт, я ему голову оторву, — ответил отец. — Потом приставлю на место, раз она тебе так дорога, но сначала оторву. — За что? Он в своём праве. — Не бывает права злоупотреблять любовью и верностью, Искандар. — Ты так полагаешь? — У меня есть основания так полагать. Отец приходил снова и снова — обследовал, бормотал под нос ругательства на древнеегипетском. Говорил, что Искандару истерзали всю душу, обещал уничтожить инквизиторских палачей. Иногда приходил Безумный Примарх — приносил им обоим чай, Искандару очень сладкий и пахнущий сливами, отцу — его любимый, зелёный без сахара. Было противно и приторно, но чай помогал отцу штопать душу, а значит, надо было терпеть и пить. А однажды пришли они. Яркие огоньки, оплетённые лозами, но такие знакомые: пёстрый и переливающийся сотней цветов огонь Малака Аурамагмы, ослепительно-яркий, белый от жара огонь Фозиса Т’кара. И тихий, ровный — огонь мастера Санахта. Новый сон наяву, и это когда Искандар почти смог убедить себя, что отец ему не приснился. Почему-то огни сопровождал шелест перьев и перестук клювов, как будто в комнату одновременно с братьями влетели три очень крупные птицы. — А я говорю, Фозис, мы должны выпить с Искандаром, он теперь тоже в клубе! — радостный голос Аурамагмы сложно было не узнать, даже если бы Искандар не узнал на вид его душу. — Этот клуб существует только в твоих фантазиях, Малак, — голос Санахта был несколько усталым; похоже, он вынужден был терпеть двух Пиридов слишком долго. — Что значит, в его фантазиях? Я что, шутка для тебя? — возмутился Фозис. — Нет, шутка тут Малак, — Санахт улыбался, это было слышно и видно по его ауре. Устал от их шума, но улыбается, совершенно как когда-то. — Что за клуб? — спросил Искандар. — И что с вами сделают за попытку меня напоить? Если ему снился сон, то почему бы ему не подыграть. — Голову оторвут, но потом на место приставят, — весело отозвался Малак. — Отец долго сердиться не умеет. — Ариман не согласен с этим тезисом, — хмыкнул Санахт. — Да приди Ариман с повинной головой, отец бы его обнял и отправил в универ читать лекции, а то у самого нагрузка уже неподъёмная. — возразил Фозис. — Просто он не приходит. Об Аримане говорить не хотелось — тема была слишком больная, даже после всех долгих лет, — и Искандар снова спросил: — Так что за клуб? — У него пока нет названия, — признал Малак, — но суть в том, что мы Пириды, а наши мужики состоят в Морнивале. Мой Тарик, Хастур Фозиса. Твой Эзекиль. — А я здесь как твой научрук и чтобы эти двое на радостях ничего не взорвали, к Морнивалю отношения не имею, и слава Океану, — поспешил пояснить Санахт. — Эзекиль не мой, — горько ответил Искандар. — Он… мой Вармастер, и только. — Как не твой? — удивился Фозис. — Он ради тебя потерял оба глаза и руку, лежит там полудохлый, а ты от него отрекаешься?