Сторожа своим братьям

— Знаешь, — задумчиво сказал Магнус, — а ведь мы всё ещё живы. Они стояли всё на том же балконе, и так же перед ними внизу расстилалась осень безымянной планеты — переменчивая и ни на что не похожая, с золотом листьев и печалью в сердцах. Лоргар опирался на перила, глядя то ли вниз, то ли в никуда, а Магнус опирался на него, делая вид, что дружески приобнимает его за плечи, но на самом деле навалившись всем своим немалым весом. Чёрные перья в серьгах, которые Лоргар завёл привычку носить, трепетали на ветру, словно рвались в полёт. Звенели украшения Магнуса. — Я не знаю, как у нас это получилось, — ответил он брату. — Но да, мы всё ещё живы. И кажется, продолжим ещё жить, да? — Ну, я точно помирать не планирую, и тебе не советую. У меня планов, как говорится, громадьё. Вот взять этого милого мальчика, Лиандро — ты заметил, насколько у него хорошая основа и насколько мало твёрдых знаний? — Даже у меня больше, — кивнул Лоргар. — Но это не удивительно, после идиотизма Никеи очень много базовых вещей оказалось уничтожено, потом из-за Восстания уничтожили ещё уйму всего, а оставшееся объявили ересью… чудо, что хотя бы с прекогницией у них хорошо. — Недостаточно хорошо, — поджал губы Магнус. — Можно лучше. Мои Корвиды… Он осёкся, и Лоргар тоже не спешил продолжать. О Корвидах они говорили редко. Корвиды — это их магистр, в конце концов. — Он ведь был совсем другим, — тихо сказал Магнус. — Ты рассказывал, что он был другим. — Был. Он обо мне заботился. Приносил мне кусочки мяса, — так же тихо ответил Лоргар. — Кормил с рук и гладил. Он неплохо помнил, как был собакой — и что с точки зрения этой собаки Ариман был хорошим хозяином. Хорошим другом. — А потом уже мне приходилось его кормить. Он себя совсем не берёг, почти не ел, постоянно нарывался на наказания… искал их, да, искал, чем себя покарать. Пытался лишить себя всей псайканы, потому что видел в ней своё преступление. И всё равно заботился обо мне, даже когда не было сил заботиться о себе. — Он всегда был очень ответственным, даже слишком. Всё брал на себя и тянул на себе один… Сколько раз повторялся этот разговор? Сколько раз Лоргар рассказывал о годах, проведённых в образе собаки, в компании Аримана? Почему они всегда говорили о нём, как о мертвеце? Потому ли, что в самом деле ничего не осталось от талантливого учёного, от любимого сына, от друга? Или потому, что осталось, конечно — вот только не было сил отвоёвывать своего Аримана у нынешнего, с синезубой бездной вместо лица? — Почему мы его хороним, когда он ещё жив? — спросил он, как раз когда Магнус спросил: — Как ты думаешь, его можно ещё вернуть? — Моя сущность говорит, что вернуть можно любого, — ответил Лоргар. — Безнадёжных случаев нет. Просто где-то придётся очень постараться. — Просто сложно вернуть того, кто не хочет никуда возвращаться? Лоргар задумчиво покачал головой. Взял брата за руку, потому что тому было нужно подержать кого-нибудь за руку. — Он ведь хочет, на самом деле. Отчаянно хочет вернуться. Просто не на Сорцер, а в Тизку, к отцу и братьям, которых больше нет. И чтобы не признавать того, что вернуться не получится, он вечно бежит, бежит всё дальше и дальше от тебя и себя, пытаясь сбежать окончательно. — И перестать быть? Ты говоришь, как капеллан. — Я и есть капеллан, вообще-то. Прошёл соответствующее обучение… не то, чтобы оно пригодилось мне в Восстании, но я его проходил. — Если ты его прошёл, почему ты… такой и так себя ведёшь? — Во-первых, мой здравый рассудок сгорел в огне возвышения. Я сам им пожертвовал как наименее ценной частью себя. А во-вторых, до восьмидесяти процентов капелланов и в целом занимающихся вопросами душеведения сами страдают от недугов по этой части, против статистики никуда. — Возможно, здоровому человеку просто не интересно туда лезть, — принял Магнус аргумент. Брат создал поднос с бутылкой вина и парой кубков, и Лоргар не стал отказываться. Он стремился снизить градус аскез, потому что его аскезы раздражали и нервировали его дорогого Коракса. И потом, сыновья и не только сыновья-капелланы, с которыми он советовался, как один сходились на том, что Лоргар с аскезами перебарщивает и надо служить Неведомому Богу как-то иначе, не может ему быть угодно бессмысленное страдание ради страдания. И в самом деле — его Бог должен быть другим. Не тем, который ищет чужой боли. — Он мне снится, Лоргар, — вино, конечно, именно то, которое и должно быть при таком разговоре. То, которое делали сервы из поместья Аримана, которое даже Русс считал крепким и вкусным. — Часто? — Нередко. Таким, каким был когда-то. Будто сидим мы у меня в комнатах, и я подвожу ему глаза. Не знаю, почему, он всегда сам это делал. Считал, что у меня недостаточно тонкий вкус. Не вслух, конечно, считал, но я же всё равно слышу. — Обижался? — Ещё бы. Я ведь само совершенство, не забывай, и вкус у меня тоже должен быть совершенный. И синий его с золотом выглядит хуже, чем чёрный с тёмно-красным, и на этом я стоял и стоять буду… а во сне рисую его синий кайял и не жалуюсь, и говорим о статье, которую он готовит в «Вестник» на тот месяц, и будто у него не хватает источников, а Анху Анен не позволяет сидеть в библиотеке до поздней ночи, их подбирая… — Обычная жизнь. — Которой больше нет. Магнус выпил ещё бокал, сильнее сжал ладонь Лоргара: — Я был на Просперо. Бесконечная выжженная пустошь, пустыня. Даже психнойенов, и тех не осталось. Только Волки. — Ты их убил? — Отпустил. Нет сил на них больше злиться. Один, придурок, пытался мне всучить бумажку какую-то, якобы ключ от любого портала… вид был такой, словно он ей подтирался. Очень гордый имел вид, уверен был, что сработает. — И ты всё равно отпустил? — Всыпал для галочки — и отпустил. Если их перебить, это не вернёт мне Просперо, Лоргар. Просперо больше нет. Того гляди, сам побегу, как тот Ариман: «Тизка, Тизка, верните мне Тизку!». По щеке его текли слёзы, и Лоргар деликатно сделал вид, что этого не замечает. Магнус любил быть сильным, любил быть умным и старшим. Ему не надо показывать, что сейчас он слабый и нуждается в помощи. — Нужно только время, — сказал он твёрдо. — Да, очень много времени, но не больше того. Фулгрим может дать Ваалу полноводные реки, неужели он не сможет вернуть моря на Просперо? — Фулгрим с ног собьётся, чинить всё, что поломано за прошедшую вечность, — хмыкнул Магнус. — Ему только в радость. Он хочет сбиваться с ног, уставать, ломать голову. Скука куда хуже, разве нет? — Для учёного он невероятно одержим совершенством. А ведь оно омерзительно, оно означает, что дальше пути нет, нет развития! — Поговори с ним об этом, вдруг он услышит? Они молча допили вино и смотрели то ли вниз, то ли в никуда, то ли на такую далёкую, невозвратимую Тизку их юности. — Я хочу его встретить, Лоргар. Пошли к нему своего попугая?