Сторожа своим братьям

— А вообрази, был бы ты уже нашим, когда Фозис приволок своих новых друзей знакомиться, — сказал задумчиво Аурамагма. — Встретились бы, полюбили друг друга, весело было бы. Хайон всерьёз задумался, потом помотал головой: — Я был застенчивый книжный мальчик, ничего бы не вышло. — Малак просто верит в судьбу, — хмыкнул Фозис. — Дескать, если кто кому судьбой предназначен, то никуда не денешься. Я вот считаю, ещё как денешься. Не отправили бы меня к Лунным на практику — и где была бы любовь с Сеяном? — Судьба не дура, — упрямо ответил Аурамагма. — Нашла бы способ вас встретить. Вот ведь нашла же способ встретить Эзекиля с нашим хенетом. — То есть, ради того, чтоб Искандар встретился с Эзекилем, по-твоему, было вот это всё? Смерти, Пожар, отчаянье? Да твоя судьба хуже Обманщика, — сплюнул Фозис на пол. — Вытри, — сказал Санахт. — Да не так же всё влобешно и тупо, — обиженно начал Аурамагма. — Всё случилось, как случилось, но должно из этого и доброе получаться. Вот, два человека встретились… Такой нормальный разговор, такие нормальные люди. Которых нет в живых уже сколько… страшно подумать сколько лет. Сидят, пьют что-то, чего Искандару не наливают — Искандару доступен только ужасный сладкий чай с ароматом сливы, он сливы есть не сможет ближайшие лет сто, и не важно, что последние всё те же страшно-подумать-сколько лет не видел ни одной, всё равно не сможет. Спорят о том, есть ли на свете судьба и предназначение, или всё происходит случайно. А мастер Санахт сидит и шуршит чем-то. Наверное, тасует карты, была у него такая привычка — рассеянно тасовать карты, чтобы руки занять. Тоже как в жизни, и не скажешь, что то ли призрак, то ли галлюцинация. — А ты вообще его навещал? — отвлёкся от спора Фозис. Искандар помотал головой. — Я вообще только что узнал, что он здесь, — ответил он. — Наверное, не говорили, чтоб не волновать лишний раз, — хмыкнул Аурамагма. — У тебя ж душа и так еле держится, надо беречь. Но по-моему надо было сказать. Я так думаю, вам обоим полегчает, если встретитесь. Поцелуетесь, пообнимаетесь, большего-то не можете. — Это если наш хенет решит простить своего болвана, — возразил Фозис. — А ты его решил не прощать? — прямо спросил мастер Санахт. И снова: умеют они задавать вопросы! То заставили представлять, как книжный тихоня Искандар, которому больше всего на свете нравилось заниматься работой по дредноутам и прятаться за маской шакала, встретил бы блистательного Эзекиля Абаддона, Первого Капитана Первого из Примархов. Что бы он мог сказать такому? Что бы мог сделать, чтобы его как-то привлечь? Да и захотел бы привлекать, если полюбил он совсем другого человека — не блистательного, не могущественного, не купавшегося в славе, а усталого, непреклонного, не сдаюшегося? То вот теперь спросили: а простил ли всё — растоптанную любовь, сожжённую жизнь, застенки Инквизиции? Или больше не хочешь его видеть, не хочешь слышать его голоса, не хочешь ничего, только беречь память и как-то жить? Ещё бы спросили — а была ли там любовь, или всё он сам же себе и придумал, а великий Разоритель просто знал, как точнее использовать свой клинок и как лучше его наточить? И всё равно он пошёл к нему, как только ушли гости, унеся с собой аромат терпкого вина и веселья. Позволил лианам вести себя, потому что они точно знают, где находится Эзекиль — и замер, потому что наткнулся на… он не знал даже, как описать то, на что он наткнулся. Отец был огнём, яростным алым пламенем. Безумный Примарх был мягким, тёплым светом, ненавязчивым, но способным сжечь не хуже огня. А это… наверное, осознал Искандар, он просто впервые встретился с аурой примарха, которую тот не сдерживает, не прячет, а расправляет, как павлин расправляет хвост. Не ужас, не страх, а просто… присутствие, прогибающее реальность вокруг и требующее от любого признать себя и подчиниться. — Лорд Хорус, — кажется, Искандар опустился на колени. Да, точно — потому что его ухватили за плечи и поставили, как стоял. Сам бы он, пожалуй, и не сумел бы подняться, спасибо, наверное. — Искандар Хайон, — голос у примарха был подстать всему, тяжёлый и властный, но приятный. И очень похожий на голос Эзекиля. — Пришёл навестить моего сына? — спросил примарх. — Да, мой лорд, — Искандар склонил голову. Грозовая туча, вот на что он был похож. Грозовая туча, которая в любой миг может поразить молнией — а может пролиться обильным, ласковым дождём. Тоже — совсем как Эзекиль. — Навести. Мне вот запрещают, — примарх вздохнул. — Вам?! — Мне. Капеллан говорит, пока не научусь контролировать ауру или Эзекиль не поправится хоть немного, ближе чем вот так подходить нельзя, ему плохо станет. Он слабый, Искандар Хайон, очень слабый сейчас. Не добей его ненароком, убью. Убьёт, конечно. Кто бы сомневался, что убьёт. Впрочем, жить, ненароком добив Эзекиля, пожалуй, всё равно не захотелось бы. Он осторожно отворил дверь. Душа в том конце комнаты — такая родная, такая знакомая — была вся изранена, иссечена. Не полосками разноцветной скверны, как раньше, не щупальцами чужой, чуждой воли, нет. Просто раны, ничего больше. Ни скверны, ни щупалец больше не было. Не то, чтобы раны, конечно, были намного лучше… — Кого там принесло? Опять вы, уроды блохастые? — голос звучал слабее обычного, но не сильно, и гнева в нём как будто даже не было. Такая… весёлая сердитость. — Вас тоже навещали призраки братьев, мой Вармастер? — спросил он почему-то на «Вы». Ответом был короткий вздох-почти всхлип: — Мой клинок… Искандар рванулся туда, где голос, где любимая, дорогая душа… обидно споткнулся об иначе, чем в его комнате, стоящую тумбочку и распластался поперек кровати. Ну, хоть не по полу. Позор-то какой. Тихий, ровный смех показал, что его позор не остался незамеченным. Ещё бы: лбом он точно вписался в чей-то бок. Вряд ли в бок блохастого урода. Хотя, в некотором смысле… Он себя подобрал и сел на край кровати. Надо было что-нибудь сообразить, сказать, обсудить. Его руку нашарила большая рука Эзекиля, поймала, провела над кроватью и откинула его рукой край одеяла. — Залезай, мой клинок. Полежим, как в былые дни, а? Помнишь, тогда ночевали вместе. Хорошо было, тихо. — В углу самогон твой шипел, — согласился Искандар, забираясь под одеяло и прижимаясь к большому, тёплому боку. — Ты пришёл, — добавил он как-то некстати. — Ты искал меня. — Поздно начал, — покаянно ответил тот. — Лучше поздно, чем никогда. — Я ещё буду перед тобой на коленях стоять, — пообещал Эзекиль. — И прощенья просить. — Сейчас лучше полежать, — Искандар даже не знал, что он думает о таких перспективах. Хотя нет, знал. Мысли об Эзекиле на коленях отчего-то отдавались теплом в совершенно не тех органах. — Сейчас лучше полежать, да. Эзекиль его обнял одной рукой, притягивая ближе к себе, уткнулся в волосы носом. — Ты пахнешь сливами, — сказал он. И Искандар подумал, что не так уж он и ненавидит этот запах.