Сторожа своим братьям

Тираниды… раздражали. Они лезли и лезли, бесконечным потоком, и сколько их ни бей, всё равно лезли новые. Как тараканы на кухне у Тариковой бабки: сколько она ни лупила их тапком, а в супе всё равно хоть один, да оказывался. Хорус был уже по колено в их трупах, а они всё не заканчивались. Но если сдаться, то тараканы сожрут людей там, за спиной, а главное — сожранные люди разочаруются в своём Луперкале, который пришёл им на помощь. А если не сдаться и как-нибудь всё-таки справиться, то наоборот — будут его благодарить, прославлять. Передавать из уст в уста, что Луперкаль не просто тот мохнатый, которого зачем-то сношает их обожаемый Ангел, а вполне себе защитник человечества в целом и конкретных людей в особенности. Например, от тиранидов, которые наконец начали иссякать. Хорус не то, чтобы очень страдал от того, что от всей его славы в нынешнее время осталось только несколько ругательств, и даже его дерзкое Восстание было приказано забыть — и его забыли. Нет, страдания вообще были ему чужды, это больше по части капеллана и его дурной вороны, ну и Фулгрима немного, ну и Сангвиний никогда пострадать не отказывался… так вот, Хорус сам страдать не особо умел и любил, поэтому просто злился. На себя, на людей, на мироздание… на тиранидов. Злиться на тиранидов было максимально продуктивно: убиваешь их — получаешь новую славу, и оглянуться не успеешь, как снова будут люди твердить имя Хоруса, то есть Луперкаля, с надеждой и гордостью. Рядом с Хорусом сражались его сыновья: огромный чёрный волк-Сеян, серый и неостановимый Аксиманд, рыжий с подпалинами, больше похожий на крупную собаку, Тарик. Однажды, однажды он соберёт всю стаю — всех, кого помнил, всех, кто сложил за него головы. Кроме, конечно, Миноса Сиракула, нахрен Миноса, его никто никогда не любил. Но пока у него есть эти трое, и вчетвером они стоят сотен, если не тысяч. — Знаешь, командир, — сказал Тарик в краткую передышку, когда они все сидели на чёрных вулканических скалах, — а ведь так всё-таки лучше, правда? Люди получили свои приказы и торопились их выполнять: хотя вторжение было остановлено, планету нужно было оставить, слишком она отравлена всякой тиранидской дрянью. Благо, не мир-улей, и население можно было без особенных проблем релоцировать в соседнюю систему, там только рады будут новым рабочим рукам. Плохо, что агромир, с которого кормились как раз-таки ульи, и непонятно, чем компенсировать его потерю. Пока непонятно, он пнул Магнуса и его талантливых психов над этим работать. Дети Сангвиния тысячи лет жили со своими Изъянами, поживут и ещё немного — а тут речь шла о триллионах. — Не бывает так, чтобы каждая война была справедливая и благородная, Тарик, а не будет войны — где мы будем? — рассудительно заметил Аксиманд. — Ну, не знаю, как ты — а я с Малаком буду, мы потеряли уйму времени, пока мёртвые были. Так что скажешь, командир? Тарик не называл его отцом, только изредка и, пожалуй, не без иронии — и Хорус даже не сердился: как тут сердиться, если Тарик его когда-то трепал за уши и выдавал звездюли за недостаточно принесённой добычи? — Что мне тоже больше нравится быть защитником, а не завоевателем. Но была бы у нас возможность сейчас защищать, не завоюй мы тогда, вот вопрос? — Была бы, — уверенно сказал Тарик. — Что, мы людей на съедение тараканам бросили бы, будь они не наши подданные? Это подло как-то, не по понятиям. Сеян тихо хмыкнул, ткнулся носом Хорусу в руку. Спросил: — Ты ведь с ним согласен, да? Хорус задумался. С одной стороны ему всегда было сложно что-то чувствовать к людям. Слишком они были всегда далеки, слишком непонятны. На одних воспоминаниях хтонийского детства тут не выедешь, надо что-то ещё — к тому же, хтонийское детство в лице Тарика и остальных было всегда рядом и к людям не принадлежало. С другой… люди были людьми, смыслом существования что примархов, что их детей — это Малкадор вбил Хорусу в голову крепко, буквально вбил, палкой. И если где-то люди — не часть Империи, так и что? Отдавать их тиранидам, пусть кушают, не обляпаются? Отдавать тиранидам людей, которые из дурдома имени Трупака сбежали к синемордым? Людей, которые и не слыхали про этот дурдом? — Но тогда получается, всё ведь было напрасно, — снова вместо него ответил Аксиманд. — Весь Поход, все победы, все смерти. — Поэтому вы и восстали, нет? — пожал плечами Сеян. — Потому что всё напрасно и только для развлечения Императора. — Поэтому и восстали, — согласился Хорус. Сеян всегда понимал его лучше других. Стоило объяснить — и он согласился снова быть частью Стаи, не сомневаясь, что Стая была права. — Всё равно, хочется какого-то смысла, — упрямо повторил Аксиманд. — Страшно без него. — Ну, вот тебе смысл: бей тараканов, спасай людей, — сказал Тарик. — Куда лучше-то? В кои веки не своих бьём, чтоб чужие боялись, а такую говнину, которую не пожалеет даже Сангвиний. Задавался ли Сангвиний этим вопросом — вопросом, был ли смысл в Походе, в их прошлой жизни? * Сравнение ауры примарха с павлиньим хвостом, которое кто-то пустил гулять по Обители, на самом деле Хорусу очень помогло — хотя он и мечтал поймать остряка и задать ему за идею шутить над Вармастером. Помогло, потому что стоило эту самую ауру представить павлиньим хвостом и мысленно этот хвост свернуть, как наконец-то получилось взять её под контроль. А это означало, что можно наконец-то навестить Эзекиля. Раньше было нельзя: Драх’ниен, совсем как Отцовский меч, ранил самую душу, и чужая слишком сильная аура рядом эти раны могла растравить или что ещё хуже. И самым страшным было то, что Эзекиль… он был стариком. Настоящим, каким был старший сын Сангвиния до того, как перешёл Рубикон Примарис. И волосы там, под красной краской, должно быть, были седые. Это было… неправильно, страшно, так было нельзя. Эзекиль всегда был молодым — так и не перерос того пацана, который показал от локтя папаше и сбежал жить сам по себе, без власти, зато с самогоном. — Что, командир, отвратное зрелище? — хмыкнул Эзекиль. — На редкость, — согласился с ним Хорус. — Пришёл на меня наорать? — Не без того, конечно. — Ну так чего не орёшь? — Расхотелось. Эзекиль рассмеялся — хрипло, по-старчески каркая. — Вот и мне расхотелось, а думал тоже наорать. За то, что ты сдох, за то, что Байл из тебя клона сделал, за то, что легион проебал. За то, что ты был лох позорный, продавший душу Четверым. А только я ведь и сам не лучше, сам им продался, самого они еле-еле не сожрали. Только чудом и спасся. — Ты спасся, — заметил Хорус. — Ну так то, что мне чудо досталось — это удача, а не заслуга. Хорус сел на край кровати и задумался: что бы сделал сейчас Сангвиний? Сангвиний знал, как правильно любить сыновей, он всегда умел с ними обращаться. Хорус всё пытался им быть одновременно отцом, командиром и братаном, и во всех трёх функциях не справлялся. Сангвиний бы молча обнял сына. За то, что тот жив. За то, что вернулся. За то, что не орёт, хотя Хорус заслужил по всем пунктам. Эзекиль так же хрипло, как смеялся, всхлипнул — и заревел куда-то Хорусу в грудь, как будто не старик, а мальчишка.