Сторожа своим братьям

Лоргар шёл по коридору Мстительного, ведя по стене ладонью, чувствуя, как ластится к ней машинный дух — огромный, прекрасный, опасный и дружелюбный зверь, неторопливо бредущий сквозь варп. Лоргар любил корабли, любил их слушать, любил сложные системы, приводившие их в движение, дававшие им жизнь. Любил бои в космосе, лишённые ограничений наземных сражений, похожие на трёхмерные шахматы, сложную игру с высокими ставками. Он плакал, когда над Нуцерией погиб его добрый друг Фиделитас Лекс. Плакал от печали и злости одновременно: печали сродни той, что бывает у человека, потерявшего верного пса — и злости на сыновей, которым оказалось нельзя доверить ничего, включая корабль. Мстительный был другим, куда менее добрым, куда более норовистым — не собака, скорее, боевой жеребец. И это было хорошо; Лоргар не считал правильным замещать погибших их копиями. Под ладонью Мстительный мягко гудел, машинный дух чем-то был недоволен, а Лоргар пытался вспомнить, куда же он шёл и зачем. Не самое редкое дело в эти дни. Куда реже он чётко осознавал, чего хочет и куда направляется — и совсем редко знал, что это в самом деле его свободная воля, а не воля того, кто сегодня владеет его душой, будь то Бог Воинов, желающий больше крови, или Юный Бог, желающий поразвлечься — и Лоргар не был уверен, что ему меньше нравилось: резать людей или отдаваться наркотическому угару оргии и потом наказывать себя за этот угар. — Капеллан! — окрикнул его… Фальк Кибрей, это был он. Почему Лоргар как будто бы забыл его лицо? Как будто не вчера говорили, а расставались на долгие, очень долгие годы. — Да, Фальк? — Капеллан, за что мы сражаемся? Он должен солгать что-то красивое и духоподъёмное, но может сказать только правду: — Если бы я знал, Фальк. Если бы я знал. Мне казалось, что за свободу и право быть собой, но если это — настоящие мы… то стоит ли за такое право сражаться? — Капеллан, почему ты нам лгал, капеллан? — спрашивает Фальк Кибрей, а коридор заполняет туман, и в тумане шевелятся грузные, незнакомые тени. — Почему ты нам лгал? Почему ты нас гнал на убой своей ложью, убеждал нас, что есть смысл воевать, что Восстание — это не просто пустая прихоть, что у нас благородная цель и мы преодолеем все преграды? Посмотри, куда нас привела твоя ложь, капеллан! Мстительный больше не гордый скакун, нет — безумный, страшный, он щерит пасть в пустоту, рассыпаясь кусками памяти, воссоздавая из варпа образы убийц и убитых, бесконечно пережёвывая пережитое когда-то. Он не ластится под ладонь — он кусает гнилыми зубами, полный ненависти к тому, кто его искалечил, кто изуродовал, кто виновен в его нынешнем состоянии. А из тумана в коридоре смотрят бесконечные мертвецы: дети Хоруса, дети Лоргара, дети Фулгрима, дети Корвуса, дети Сангвиния, дети Магнуса — все погибшие в их Восстании, принесённые в жертву Трону или Четверым, смотрят на того, кто должен был сказать слово против, должен был попытаться их остановить, должен был сказать правду — но лгал, обещая свободу и победу даже тогда, когда ни того, ни другого на горизонте уже не было, лишь неизбежное поражение и выбор между одним людоедом и другими. Он прогоняет по телу волну боли — не столько чтобы себя наказать, сколько чтобы себя отрезвить — и понимает, что это всего лишь сон. Ещё одна волна боли, и сон рассеивается… нет, меняется, сменяется на видение, и вот он уже вовсе не он, а как будто некронский принц, жаждущий лишь одного: вернуть себе плоть и кожу, сорвав их с таких бесполезных, таких никчёмных людишек. Наконец, он всё-таки просыпается и понимает, почему вернулись кошмары: он спит один. Когда рядом Коракс, его ночи спокойны и мирны, и даже видения приходят только как к Магнусу — не болезненным проживанием чужой жизни, а картинами, образами. Но Коракс сейчас занят. Лучше вовсе не спать, на самом деле, чем спать и видеть такие сны, и Лоргар идёт работать. Он должен начертить сигилы благословения на всех и каждого из астартес, должен сообразить, что сделать с флотом Ангелов, чтобы его опять не съели, должен придумать, что будет делать на Окклюдусе. Много что должен. — Господин опять не спит из-за чувства вины? — хмыкнул Эрегир, возникая за спиной. — Разве это частое явление? — Чаще, чем хотелось бы, господин. В чём смысл терзать себя тем, что было? Наша мечта построена на крови и костях, но другого основания не бывает ни у какой мечты, господин. — Думаешь? — Знаю. Прекрасные и ужасные, все они строятся на крови и костях — разница только в том, закапывают их поглубже или гордо выставляют напоказ, жалеют о них или ими гордятся. — Или и то, и другое. — Или так. Лоргар начертил очередной сигил, сказал тихо: — Мои дети… они погибают от того же недуга, который сразил Соколов моего Корвуса. А я помню, что никто из нас словом не возразил плану Альфария, даже наоборот, считали, что это отличный, умный план. Что Альфарий в кои-то веки родил что-то адекватное, а не просто сверхсложную схему ради схемы. Понимаешь, Эрегир? — А если бы Сокола были детьми Дорна, господин? Или детьми Жиллимана? Вина бы терзала тебя так же? Или это не вина, а любовь терзает твоё сердце? Лоргар всерьёз задумался. Если бы Сокола были детьми кого-то, кто ему безразличен, или даже откровенно не нравится, было бы ему сейчас так больно и стыдно? Вспоминал бы он Восстание с горечью или с гордостью? — Нет, мне кажется, всё равно пришла бы вина, ты знаешь. Понимание чужой боли её рождает. — А вот Хорус себя не винит, — хмыкнул Эрегир. — Если он будет себя винить, он покончит с собой. Или как я тогда — станет волком, ведь волки не знают мук совести и стыда, они просто живут. И я его понял бы, знаешь! Быть собакой, знаешь ли, было очень хорошо. Такая ясность мыслей и целей, такая лёгкость невероятная, просто живёшь — и всё, ни сомнений, ни самоненависти и моральных терзаний. Только вот я — не собака, а человек. — Ты бог, господин, — поправил его Эрегир. — Даже богом, я остаюсь человеком. — А быть человеком — значит, терзаться бесплодным чувством вины? Хорошо, что я никогда им не был и не буду. — Вот с бесплодностью — это ты прав. Я не могу исправить то, что было, только пытаться сделать лучше. И всё равно… я так боюсь, что снова лгу своим близким, Эрегир. Снова продаю им надежду, в которую сам не верю. — Потому что боишься в неё поверить, господин? — Пожалуй. Пожалуй, боюсь. Эрегир покровительственно осенил сидящего Лоргара своим недоразвитым крылом и заметил: — Значит, надо бороться со страхом и сомнениями, разве нет? — Сейчас ты мне скажешь «и для начала, пойти отдохнуть и выспаться», да? — Господин хорошо меня знает, — улыбнулся птицедемон.