Сторожа своим братьям

— Нам нужен символ! — решительно заявил Фозис. — Зачем? — несколько обречённо спросил Искандар. Он уже даже не протестовал, когда бывшие братья — мёртвые братья, если на то пошло — вваливались к нему в спальню и заводили бессмысленные и бредовые разговоры о чём-нибудь из далёкой, тоже бывшей и мёртвой, жизни. Об исчислениях применительно к технике создания иллюзорного пламени, о том, сколько должно пройти между созданием огненной змеи и моментом, когда отпускаешь её с пальца, о том, сколько страниц должна занимать нормальная кандидатская и почему в комиссии одни клоуны… Клоуны тоже, судя по именам, давно умерли, сгинули в пожаре Просперо. Но почему-то всё ещё принимали защиту кандидатских, которые давно уже никто не писал. — Это нормально, что ты сходишь с ума, мой прекрасный клинок, — сказал Эзекиль. — Я тоже вижу… точнее, слышу, ощущаю и обоняю — мертвецов. Торгаддона, Аксиманда. Сеяна. Ко мне приходил мой примарх, вот до чего дошло! — Я как-то встретил его в коридоре. Твоего примарха. — И как? — Вы похожи. — Ты думаешь, это всё ещё комплимент? — Да нет, просто вы правда похожи. Голосом и… присутствием, — подобрал Искандар определение. — Он обещал, что убьёт меня, если я ненароком убью тебя. — А ты собирался меня убить? — Я до сих пор не знаю. Он до сих пор не знал, хочет видеть Эзекиля живым или мёртвым, хочет ли видеть Эзекиля вообще или лучше так, в темноте, в которой только светятся ауры. Не знал, хочет ли жить, или тоже — в общем, не хочет, а хочет уснуть наконец и больше не просыпаться, и только видеть сны о далёком и невозвратимом, когда мир уже рухнул, но в нём ещё чудилось что-то вроде смысла, Леорвин был жив, а Эзекиль… тоже был ещё жив, а не сожран необратимо незнакомым существом по имени Абаддон Разоритель. Не необратимо. В этом-то вся проблема, что Разоритель взял — и выплюнул Эзекиля, а Эзекиль в ответ набил Разорителю морду, потерявши при этом руку, глаза и большую часть здоровья. Потому что Хайон остался без руки, глаз и большей части здоровья, это было понятно, закон зеркального случая, правило параллелей, это все в школе учили. Все на Просперо. На Хтонии вряд ли и школы-то были. — Очень, знаешь, правильно, что он — Абаддон… Искандар лежал у Эзекиля на плече отрубленной руки, уткнувшись ему в шею носом, а тот единственной рукой перебирал ему волосы. Так легко, невесомо касаясь. Искандар всегда изумлялся, как эти крупные, некрасивые, слишком большие руки могут быть такими лёгкими и искусными, точными в своих касаниях? — Почему? — А это папаши моего имя. Вот ты не знаешь, не было случая обсудить, а мой папаша когда-то всю Хтонию под собой держал, был совершенно уникального масштаба мерзавец, и меня таким же хотел видеть. Только я его прикончил и свалил на все четыре, жить бедно, зато свободно. — И ты видишь в Разорителе эхо фигуры твоего отца? — В сущности, да? Одержимый властью мерзавец, который чем дальше, тем меньше оставляет в себе человеческого ради этой самой власти. Папаша ведь тоже не за сутки превратился в Тирана Хтонии, он когда-то был человеком, мамашу любил, братишек, сестрёнок. У нас так-то довольно большая была семья. Когда-то. — И что с ними стало? — Он их перебил, — просто ответил Эзекиль. — Оставил меня быть наследником, а остальные… то ли убрал, как слабость, хотя он так сложно не думал. То ли просто они ему надоели. То ли решил их первый убрать, пока конкуренты не добрались. — Никогда не задумывался, что у тебя есть семья. А странно, у меня-то она была. Эзекиль, оказывается, тоже любил свою мать, а вот младших сестёр у него не было — только сильно старшие, уже чьи-то жёны, когда Эзекиль ещё был совсем мальчишкой. Зато были младшие братья, которые его раздражали, как это умеют только младшие братья. А потом их всех перестреляли, как дичь на охоте. Стоило ли удивляться, что Эзекиль настолько… своеобразный человек? — А к моей сестре домогается Лирас, — грустно заметил Искандар. — Больше не домогается, его Фулгрим прикончил. — Надо же. Тут хочется вспомнить Аурамагму и его шуточки, про «чем породил», но вряд ли Фулгрим убивал его прямо пробиркой с геносеменем, верно?.. Эзекиль рассмеялся своим хриплым, тяжёлым смехом. Потом придвинул Искандара к себе поближе, уткнулся губами куда-то в висок. Вот почему он это ему позволял? Почему вообще приходил и ложился рядом, и разговаривал, будто бы так и надо. Будто бы не этот человек ему всю жизнь сломал и обрёк на позорную смерть. Хотя может быть, и не этот? Хотя как их разделишь — Эзекиля и Разорителя? Да он и не просил разделить. — Так бывает, становишься тем, что ты ненавидишь больше всего на свете. И тогда приходится или меняться, или самоубиться. Я, очевидно, совместил, — хмыкнул Эзекиль. — А ты как тут оказался? — Саргон каким-то невероятным образом сумел нас перенести. Он совсем обезумел от пыток, но… — Но мозгов там хватило нашарить его генетического папашу и отправить вас под его крылышко. Интересно, он тоже тут где-нибудь лечится? — Наверняка. — Интересно, какие покойники ходят к нему? — Наверное, те же, что и ко мне? Он не был близок со своими, насколько знаю, зато долго служил капелланом у нас. Знаешь, мои покойники называют себя красным орденом Мужиков Морниваля. Аурамагма, конечно, это придумал. Только там ещё с ними Санахт ходит. — Конечно, ходит, он же мужик Аксиманда, ты не знал? Он не знал. А вот же, оказалось, мастер Санахт пал жертвой всё того же большого знакомства, когда Фозис Т’кар приволок Хастура Сеяна и его братьев знакомиться с Тысячей и познакомил, на свою голову. И сначала мастер Санахт с Аксимандом всё фехтовали, а потом вдруг стали передавать друг другу всякие сборники то стихов, то рассказов. — Аксиманд их читает, соответственно, а у самого уши только что не сияют в полумраке, и с каждой строчкой всё ярче. А потом он этак сосредоточенно начинает что-то стирать, а дальше берёт карандашик и так же сосредоточенно чиркает… Искандар успел позабыть, а ведь Эзекиль — великолепный рассказчик. Ведь во многом, рассказами о былой славе и воспоминаниями о былой дружбе он собирал разлетевшуюся по миру стаю Лунных Волков, да и наедине он всегда любил говорить и слушать. Разоритель всё больше молчал и смотрел. — И что же? — как правильный слушатель, Искандар задавал вопросы в нужных местах. — Тарик, разумеется, стырил у него книжку, пока он спал. Сборник каких-то рассказов, самых разных, не только о нежных чувствах — о силика анима, о каких-то изобретателях, о семейке мутантов… хорошие были рассказы, одним словом, но вот в чём фишка: почти в каждом какие-то фразы были обведены карандашом или подчёркнуты, и получалось такое послание, полное, скажем прямо, весьма нежных чувств — там даже были подчёркнуты куски из довольно пошлой и откровенной сцены, скажу я тебе. — Вы над ними смеялись? — Ну, конечно, была идея всё стереть и наподчёркивать по-другому, чтоб вышло смешно… но она как-то быстро угасла, если честно. Зачем портить брату малину, пусть ест, пока она спелая, да? Скоро мы покинем Просперо, и всё останется в прошлом навсегда или очень надолго. Нас сильно не любили ставить в пару с вами. Тогда Искандар впервые подумал, что Малак Аурамагма со своей глупой верой в судьбу мог быть в чём-то прав. Что может быть, юный Искандар полюбил бы и юного Эзекиля, и слушал бы его байки в оба уха, укрывшись от собственных страхов и смущения маской шакала… — Ну а что там осталось такого, из классических символов? Кошки, крокодилы, крылатые змеи… — Сам ты крокодил, Фозис Т’кар! — А ты, Малак, змеюка с крыльями! — Это не я, а Фулгрим. Брать Фулгрима в символы ордена — как-то странно… Покойники страстно ругались.