Сторожа своим братьям

Все дети Корвуса Коракса славились любовью что-нибудь собирать. Что-нибудь бесполезное: мелочи, памятные безделушки из походов и битв, трофеи, просто красивые вещи… У Орлов Смерти, с их строгой доктриной нестяжания, с этим было сложнее. Поэтому Ингрэм, магистр ордена, коллекционировал вопросы. Вопросы эти он не планировал никогда задавать — не при жизни уж точно. Просто формулировал про себя и складывал в память, в специальный отсек для вопросов. Перебирал иногда, вносил коррективы, чтобы звучало точнее. Выбрасывал то, что не нужно, на что ответы уже нашлись. Когда-нибудь, после смерти, Ингрэм хотел бы задать их своему примарху. Задавать их Богу-Императору не хотелось: он плохо помнил легенды своего человеческого детства, но там очень чётко проводилась мысль, что боги не любят вопросов от смертных, и обычно на них отвечают «сам дурак виноват» в лучшем случае. В худшем следует молния с неба. Хотя мёртвому что та молния?.. Вот только, вопреки всякой логике, Ингрэм был жив и стоял перед этим самым примархом. Огромным, чёрно-белым, как самый дешёвый пикт. Грозным. Крылатым. На фреске у него крыльев не было, были только мускулистые руки, разрывающие оковы, очень красивая фреска и глубоко ироничная для их ордена, а в реальности были крылья — большие, иссиня-чёрные, очень красивые. Руки сами тянулись потрогать, но Ингрэм, конечно, удержался. Пал на колени, как полагается, прижался лбом к полу баржи, надеясь, что этого хватит и не надо будет устраивать показательную децимацию в знак того, что Орлы покорны примарху и осознают всю глубину своего беззакония и вины (в чём бы те ни заключались). Децимации отец не потребовал, потребовал встать и прекратить вести себя так, словно они рабы, а он господин. И если бы Норен был жив, если бы не пристрелил его оркский снайпер — ещё сотню лет назад это было эвфемизмом для не слишком аккуратного устранения по приказу Инквизиции, а теперь они в самом деле существовали, потому что мирозданию, проклятому Циркатрис Маледиктум и благословлённому возвращением праотцов не хватало, конечно, только оркских снайперов — Ингрэм бы послушно поднялся на ноги и делал вид, что всё так и надо. В конце концов, за умение делать вид и держать лицо он и стал магистром. И, конечно, за то, что он трус, не способный ни на какой бунт. Не способный даже на суицид. Нет, хозяева ордена знали его отлично и знали, что Ингрэм будет делать, что говорят, того же добьётся от других и никогда, ни за что не станет задавать лишних вопросов. Только мысленно, в самых глубинах души, запишет на мысленную бумажку и сложит в мысленный долгий, долгий ящик «спросить после смерти». Но это никого не волновало, а псайкер, копавшийся в их мозгах, так глубоко не заглядывал. Вот только Норен, с которым они когда-то вместе прошли испытания, с которым вместе выросли в настоящих астартес, с которым вместе прожили все эти годы, который мог перебранить Хулителя, с которым вместе Ингрэм молчал все эти годы, потому что даже Норен знал край и развязывал свой язык только там, где дозволено — Норен погиб. Норен, на веселье и ярости которого столько лет держался Ингрэм и держались все Орлы Смерти. Поэтому Ингрэм поднял голову и спросил: — Твои дети, а не рабы? Это был вопрос номер семнадцать. — А ты сомневаешься? — грозно спросил отец. Может быть, если подумать, и не грозно, а просто спросил — но Ингрэм был трус, а отец был примарх. Примархи не бывают не грозными. — Разумеется, — трус или нет, если он начал задавать свой вопрос номер семнадцать, он был намерен его задать до конца, со всеми логическими выкладками. — Разве детей не любят? Разве их создают, чтобы бросать их из битвы в битву, пока они там не сдохнут, потому что удача конечна и даже самый сильный воин не непобедим? Разве о них не заботятся? — Ты… — примарх нахмурил брови, — не хочешь идти в битву? — Конечно, хочу, я же создан жаждать битвы, — резонно ответил Ингрэм. Так говорили инквизиторы, по крайней мере. Сам он битвы не жаждал, скорее видел её неизбежность и воспринимал как нудную, скучную и опасную свою работу. Что-то вроде чистки канализации в городе-улье, только шансы подохнуть чуть меньше. — Понимаешь, отец, — вопрос номер семнадцать был очень хорошо проработан, он долго его думал — долго и часто, — я просто хочу понять, почему нас зовут детьми. Потому, что мы тебя любим всем своим существом, и не можем тебя не любить? Но разве рабам не надо любить хозяина, чтобы быть хорошими, послушными и довольными? Скорее, положим, «ужасаемся» было точнее, он не чувствовал никакой особой любви, но враньё давно стало его вторым «я». Примарха-прародителя надо любить, это знали все. А если надо, то Ингрэм будет — пусть и только на словах. — Вы мои дети, потому что я вас люблю, как детей, — ответил примарх. — И то, что с вами делали все эти годы… это было недопустимо и несправедливо. — Разве только с нами, отец? Да, нам достаётся побольше других, я не стану спорить, но кому-то всегда достаётся больше, чем всем остальным. Я не в обиде, правда. Лучше мы, чем кто-то ещё, мы хотя бы знали, на что идём, хотя бы примерно. Индоктринация у Орлов почти совершенно вычищала память о прошлом, оставляя только невнятные образы. Но на Мидивале рядовому человеку, не принцу и не королю, жилось так паршиво, что если выбирать между этим и скучной, опасной и довольно унизительной работой Орла Смерти, Ингрэм выбрал бы работу, не сомневаясь ни секунды. (Это были вопрос номер три: «Почему мы не можем помочь людям планеты, с которой произошли?» и вопрос номер тридцать четыре «Почему Астартес позволяют своей родине жить в дерьме, если могут это исправить? Неужто если не пресмыкаться и не прозябать первые десять-пятнадцать лет жизни, нельзя стать достойным воином?») — Гвардия Ворона, отец, они ведь твои любимые дети, а не как мы, но они ведь тоже живут от битвы до битвы. Любой из нас так живёт. И это нормально, кто-то должен всегда сражаться, без солдат не стоит государство. Просто никто не называет ведь детьми гвардейцев, да? Примарх покачал головой и снова нахмурился. Должно быть, Ингрэм его рассердил. — Мы были созданы так же, как вы, — ответил отец негромко. — Для того, чтобы сражаться, пока мы живы. Оберегать человечество. И мы звали создателя своим Отцом и любили его. И каждый из вас мне дорог, как сын, хотя да, вы созданы для войны. Это парадокс, который очень сложно разрешить — который, мне кажется, и нельзя разрешить так просто. Но вы не рабы, и не должны быть рабами. — Если ты так говоришь, — поклонился Ингрэм в ответ. — Злая ирония, — согласился тот. — Но уместная. Не должны не потому, что я так сказал. Потому что рабство — это омерзительно, потому что люди созданы быть свободными. Даже те, кто создан закрывать собой слабых и идти на войну вместо них. — Разве мы люди? Вопрос номер двадцать три. — Да, — ответил отец без малейших сомнений. — Потому что ты так сказал? — Потому что у вас есть сердце, — ответил тот. — Потому что только люди задаются вопросами о себе и стремятся найти ответы, которые могу это сердце удовлетворить. — А ксеносы не задаются? — Если задаются, то они тоже люди, — подумав, ответил отец. Разговор шёл, пожалуй, не так, как когда-то думал Ингрэм, но тоже весьма интересно.