Сторожа своим братьям

— Спасти твоих братьев оказалось гораздо проще, чем я думал, — сказал другой отец Кирриану во время очередного урока. Он вбил себе в голову, что совершенно необходимо научить Кирриана вышивать и резать по дереву не просто так, чтобы руки занять — а мастерски, по уму и по правилам. Объяснить ему, что есть такая штука, как хобби, и в нём главное наоборот — не напрягаться и не слишком стараться… — Во-первых, делать хорошо всегда лучше, чем делать плохо, — рассудительно сказал Эбел. Он, наконец, очнулся и скоро должен был встать уже на ноги. — Совершенство недопустимо, несовершенство непростительно? — иронично хмыкнул Кирриан. — Зачем совершенство? Мне кажется это… больно, что ли — добиваться совершенства. Как сдирать с себя кожу. — Метафоры у тебя. — Совершенство так же неестественно, как человек без кожи, разве нет? И так же болезненно-уязвимо. Любой малейший изъян — и его уже нет, совершенства, и надо всё сначала. В итоге выходит дорога без достижимой цели, бесконечный труд без награды в виде результата… но тебе-то предлагают наоборот, достижимый и приятный результат, нет? Эбел был из них самым мудрым. Не самым умным — он читал меньше книг и помнил меньше заклятий и ритуалов, чем тот же Лион, например — но самым рассудительным, самым знающим жизнь. Тем, к кому всегда можно было обратиться за советом, кто никогда не отказывал в слове поддержки, в понимании, просто в том, чтобы руку на плечо положить и помочь пережить гибель брата, или горечь обиды, или минуту отчаяния. Тем, кто придавал смысл бессмысленности либрария Орлов Смерти. И не только либрария. За советом к Эбелу ходили и просто братья, и даже техмарины, почему-то считавшие их своими конкурентами. Может быть потому, что в ордене все бесконечно конкурировали — за кусочки информации, за крохи финансирования, за свободное время, которое можно провести за учёбой и тренировками. Потому, что люди, занятые бесконечным перетягиванием крох ресурсов, никогда не смогут договориться и выступить вместе против своего настоящего врага. — Я обещал Эбелу, что мы вернёмся за ними, — горько хмыкнул Кирриан, глядя, как огромные руки змеедемона ловко орудуют ниткой и иголкой. — Врал, конечно. Но если бы не обещал, он бы с нами не ушёл. А мне было жаль его оставлять, никакого ведь сердца не хватит бесконечно себя расточать впустую. — Он очень добрый человек, — согласился другой отец. — Даже удивительно, как он такой остался, после всего, — хмыкнул Кирриан. — Иногда из очень хреновых обстоятельств вырастают очень добрые люди, — ответил другой отец. — Не знаю, как и зачем, им обычно потом очень плохо, но вырастают. — Как лорд Сангвиний в пустыне? — Я не назвал бы его очень добрым, — хмыкнул змеедемон. — Но образ годится. Как обычно, тот говорил ужасные и еретические вещи, которые очень хотелось послушать ещё немного и ещё чуть-чуть, и наверное, Кирриан был уже проклят — но в сущности, проклят он был с момента дезертирства. Важнее было другое. — Что с ними будет? С братьями? Ты расскажешь им про себя? Осторожно повторяя движения другого отца он сделал три стежка, сменил нитку на другую. Вышивать такими — тонкими, шёлковыми, не похожими на суровую нить, которой положено зашивать одежду — было… приятно. Приятно было узнавать, что стежки могут быть очень разными — не на практике узнавать, а через крепкую и понятную теорию. Приятно было, что везде есть теория, есть опора, каркас, который можно и нужно понять, чтобы потом с ним работать. — Думаю, они отправятся на Окклюдус, — отец опустил глаза. На Окклюдусе будет сражение, и отца там не будет, это Кирриан уже знал. То есть будет — настоящий отец, Корвус Коракс, во главе своих сыновей. Но этот, другой — он останется здесь, на случай нападения демонов. Орлы будут сражаться и умирать, а он останется здесь. — Можно ли считать вообще спасением, если мы их всего лишь релоцировали и отправили в новую битву? — отец смотрел сквозь игольное ушко куда-то в бесконечную даль. — Можно, конечно, — ответил Кирриан. — Мы астартес, мы созданы воевать. Когда мы не лежим в апотекарии, мы или воюем, или тренируемся для новой битвы… ну, в идеале так, разве нет? — Я не знаю. Мы зовём вас своими детьми, должно же в этом быть что-то кроме нарциссической, мать её так, проекции? Браниться тот начинал тогда, когда нормальные люди искали бутылку прометиевого самогона, это Кирриан уже выучил. Ничего легче астартес не пронимало, любой Орёл знал, а прометиевый самогон, секрет которого передавался от апотекария к апотекарию — в самый раз. — А что должно быть? — Родители защищают своих детей. Учат их. Воспитывают, прививая им понимание добра и зла. А когда они вырастают, родители отпускают детей на волю и любуются их полётом, — твёрдо ответил тот. — У меня были родители, например. — У меня, наверное, тоже. Но я их не помню. Кирриан подумал и добавил: — В конце концов, «отец» и «дитя» — многозначные вещи. Учитель и ученик тоже часто у многих народов называют так друг друга. Священник и его паства. Царь и подданные. Ну вот мы и вы, тоже. Да, это неточно, да, не выражает того, что мы есть, но так лучше, чем «командир» и «солдаты», разве нет? Командиру солдаты безразличны. — Только очень плохому командиру. Хороший их знает, заботится о них, избегает лишних потерь… — Ну и чем он им не отец тогда? Видишь, как всё сложно. Я вот не знаю вообще, кого в тебе вижу. Отцом — бесконечно, болезненно обожаемым, тем, ради кого Кирриан погибнет или будет жить, тем, чьи приказы неоспоримы, чья похвала бесконечно желанна — был совсем не Фулгрим, чтобы ни говорило геносемя. Да, оно требовало восхищаться, дрожать, преклоняться, но перед кем? Перед тем, кто продался Хаосу — когда даже Наят предпочёл скорее погибнуть мучительно, чем служить разрушительным силам? (Вышло в итоге, конечно, что пришлось и служить, и мучительно одновременно — но это, сказал бы Лион, как в анекдоте про матумбу — всегда так выходит.) Словом, преклоняться перед Фулгримом Кирриан не желал и не собирался. Восхищаться вот было чем — мастерством, житейской мудростью не меньшей, чем у Эбела. Добротой. Красотой, наконец, любоваться им можно было часами, жалея, что не художник. Но и только. Нет, настоящим отцом был Корвус Коракс, и только он. Перед ним можно было и на колени, и падать ниц, его улыбкой жить неделями, если довелось увидать. А Фулгрим был… а кем?.. — Мне кажется, — хмыкнул тот, выслушав рассуждения Кирриана, — что это называется «друг». Такой человек, с которым можно поговорить, поругаться и помириться. Тебе так не кажется? Кирриан обдумал предложение и кивнул: — Да, пожалуй? Но ты умнее меня, и искусней меня, и я очень рад учиться у тебя… — Друзья бывают старше, умнее и искуснее, — пожал плечами Фулгрим. — И не важно, если с ними связан кровью. Некоторые из моих братьев мне друзья, например, а другие… ну, просто братья. Так бывает. — По крайней мере, тебе они просто братья. Сияющий образ Корвуса Коракса ничто не могло омрачить, но всё же Кирриан от природы был слишком язвителен, чтобы не заметить иронии. — Не буду лгать, что я не пытался! Просто мне не повезло. И да, давай поговорим вот про это вот, насчёт бесконечного обожания… — Ты ревнуешь или намекаешь на что-то мерзкое? — Скорее, волнуюсь за тебя и за Коракса. Ни тебе не полезно ломать себя в такие чувства, ни он не будет им рад. Родителей любят как-то… спокойнее. Любовь — она вообще должна бы поддерживать, а не ломать…