Сторожа своим братьям

В плохие минуты — а таких с каждым годом становилось всё больше, как будто дар мстил Лоргару за нормальную жизнь, за то, что он смел оставить хотя бы часть из аскез, за то, что он смел быть счастлив — казалось, что мир вот-вот осыплется старой мозаикой, как бывало не раз, и останется только серое небо Истваана и кровавая грязь под ногами. Почему Истваан? Потому что там всё началось, там он видел… там он столько видел, столько всего. Или — всё ещё видит? Или — это только одно из возможных непрожитых будущих, то, которое можно выбрать, если решиться заплатить цену выше некуда? Если рискнуть и отдать в жертву души братьев, если рискнуть и отдать душу Хоруса, если рискнуть и позволить погибнуть Сангвинию, если видение не обманет, если… Серое небо, и вкус собственной крови во рту, и кривая улыбка Кёрза. — Между прочим, я тебя спас, — говорит тот и щурит глаза, то ли ядовито, то ли просто презрительно. — Почему не падёшь передо мною ниц и не назовёшь своим богом? Если твой бог — это тот, кто дал тебе жизнь. — Потому что ты не бог, — Лоргар утирает кровавые слёзы. Спецэффекты видений раздражают, они не к месту на поле боя. — С чего ты это взял? По моему слову рождаются и умирают, я решаю, что есть справедливость, я определяю, кому дозволено существовать. По-моему, я вполне бог. — Хорошо, — отвечает Лоргар. — Но не мой бог. Безумный, несчастный бог несчастных безумцев. — И это мне вместо благодарности за спасение? — Мне казалось, достаточной платой была возможность сцепиться с Корвусом Кораксом. Лоргар неторопливо бредёт по полю боя. Конрад двигается прыжками, как нелепый раненый зверь. — Ненавижу его, — изо рта Конрада летит слюна вперемешку с кровью. — За что? Лоргар в общем не очень хочет с ним говорить, он просто… в сущности, просто хочет говорить. Ощущать реальность вокруг себя. Не теряться в возможных будущих, в зове музыки, в криках умирающих и убивающих. — Ему повезло, — отвечает Конрад. — Это повод, — соглашается Лоргар. — Ты тоже видел? Видел то, что будет? — вдруг говорит безумец. — Видел смерть, погибель и поражение? — Чем смерть отличается от погибели? — Отличается, — убеждённо говорит тот. — Я видел много смертей, и немало поражений, — говорит Лоргар. — И возможно, погибель. А ты? — То же самое. Всё напрасно, понимаешь? Мы проиграли, и они проиграли, и все проиграли, и никто не выиграл. Человечество обречено, оно тихо вымрет, уйдёт на задворки истории… — Так уйдёт или вымрет? Жить на задворках неплохо. Там тихо и не достанут. — Вечно играешь словами. Ненавижу. — А если что-нибудь, что ты не ненавидишь, Конрад Кёрз? — Я Ночной Охотник, — шипит тот сквозь острые зубы. Они все проиграли, это точно. И мятежники, и лоялисты, никто не останется в выигрыше, все погибнут, все станут звёздной пылью под колёсами Его колесницы. Воистину, Он есть смерть, разрушитель миров, и он избрал разрушение. Даже если опустить оружие, те воины, что должны погибнуть — погибнут, ибо каждая рука, наносящая удар, есть Его рука, и каждый меч — Его меч. И если тысяча солнц воссияет в небе, то их великолепие не затмит Его, ибо Он есть время, ведущее всех к погибели, время, что не знает пощады, последнее время, судия безжалостный и беспристрастный… Лоргар снова утирает кровь, выныривая из видения, в котором он видел Истваан и видел, как вместо них и их сыновей в этой битве убивал и погибал Отец, тысячеликий, тысячерукий, блистающий, страшный и донельзя прекрасный. Самое время смотреть видения — на поле битвы, где всё ещё между прочим кто-то есть и этот кто-то может вот так вот просто взять и выстрелить. Или Корвус Коракс может вернуться, например, тоже будет весьма неприятно. Или Конрада перемкнёт и он решит, что Лоргар ему тоже не нравится. Хотя Лоргар должен погибнуть не сегодня. Ни одно из видений не показывало ему смерть сегодня. Под грудой трупов он ощущает ауру воронёнка, едва живого, и решает добить его — потому что они здесь разве не затем, чтобы убивать воронят? Тем более, тот изранен и устал, ему всё равно не выжить, так разве не лучше — дать быструю, лёгкую смерть? Но тот кто умер, не знает надежды и веры. Лоргар тоже не знает, не сейчас, когда он видит тысячи рук бессердечного властелина, дёргающие за нитки, видит тысячу его лиц, видит, что он есть время и гибель, и он рождение и покой, но Лоргару не суждено умереть сегодня. Так почему суждено воронёнку? Он поднимает его на ноги Словом и отсылает прочь: — Ступай. Иди за своим отцом. Выжившие из ваших эвакуируются, — человеческие слова даются ему с трудом, слишком громко играет музыка. Но недостаточно громко, чтобы заглушить ответ: — Почему ты меня спас? Ты же Лоргар, ты наш враг! — Враги и друзья… разве это так важно? Иди за своим отцом. Разве ты не хочешь за ним идти? — Хочу, — живо отвечает ему тот. — Я всегда за ним шёл. — Зачем? — Тебе не понять, предатель — он больше, чем такие как ты. Он… он наши крылья, наша надежда. Он тот, для кого мы можем стать другими, — горячо говорит воронёнок. — Для кого мы можем быть людьми, даже такие, как я. — А ты хочешь быть человеком? — Все хотят. Лоргар с сомнением склоняет голову к левому плечу. — Быть человеком сложно, — замечает он. — Сложно. Но оно того стоит. Если я буду человеком, может быть, он меня полюбит? — Если он твой бог, то он должен любить тебя даже таким, какой ты есть, так мне кажется. Но мы часто путаем богов и людей, когда люди прекрасны и вдохновляют, а мы сами… в общем, не слишком-то прекрасны и нам от себя противно. — Мне от себя противно, это правда. Ему от меня тоже противно, — он горько хмыкает. — Это неправильно. Бог должен принимать своих преданных, даже если они полная дрянь, — Лоргар снова склоняет голову. — Если бог не примет того, кто недостаточно чист и хорош, как он станет хорошим и чистым? Он идёт дальше, и понимает, что воронёнок идёт за ним. — Как тебя звать? Извини, я тебя не знаю. — Нитиан, — отвечает воронёнок. — Разреши мне… идти за тобой. — Я не знаю, куда иду, — отвечает он. Это справедливо и буквально, и метафорически. — Это не важно. — Со мной сложно стать человеком. Я творю ужасные вещи, и сотворю ещё больше, — предупреждает он. — Это не важно, — повторяет воронёнок. — Тебе не всё равно. Тебе ведь не всё равно, господин? — Просто «Лоргар» вполне достаточно. Или «Аврелиан». — Так всё равно или нет? — Нет, наверное? Но я не знаю, как я могу быть полезен. — Это не важно, Лоргар. Я просто пойду за тобой. Серое небо рушится на грязную землю, разбивается мириадом кусочков смальты. Лоргар тянет руку, ища опоры, но не может её найти. Серым приливом металлическая нежить накатывается на Окклюдус, разрушая всё на своём пути. Гибнет Русс в неравном бою с демонами Девятикратного, и птичьи клювы рвут его белую шкуру. Коракс, драгоценный, любимый, разрывает когтями горло Хоруса, дорогого старшего брата. Будущих слишком много, они мешаются с прошлыми, что ему делать? Тьма — милосердная, тёплая тьма — окутывает его и помогает дойти до кушетки. Коракс берёт его на руки, позволяя уткнуться лбом в плечо, пережить очередную волну видений. Драгоценный, любимый, опора, защита, надежда. Лоргар собирает людские слова осторожно, как бусины, составляет из них предложение: — Это Девятикратный. Портит мне жизнь, надо будет проверить, как Сангвиний и Кёрз, раз уж он взялся за провидцев.