Сторожа своим братьям

Вообще Натиан, вопреки своей репутации, был человек достаточно спокойный и не склонный к приступам ненависти. Убивал он по молодости не потому, что ненавидел человечество, а просто потому, что… ну, а почему нет? Если можешь убить и решить тем самым проблему раз и навсегда, и ничего за это не будет, то почему так и не сделать? Жизнь на Киаваре в любом случае шла по сходной цене, и сдохнуть как-то веселее, чем жить рабом. В любом случае, ненавидел он не так много вещей. Плохое бухло, которое не пьянит. Корвуса Коракса. И Ярто. Сначала он пытался понять. Отец учил, что ненавидеть с порога неразумно, надо всегда искать понимания, и только если понимание приносит объективные причины для ненависти — можно возненавидеть с чистой совестью. Поэтому он честно спрашивал этого мудоёба: — Зачем ты, мудоёб такой, бросил любящего отца и ушёл к этому козлу Кораксу? Он ведь никогда тебя не полюбит, он не умеет любить, он капризная тварь, которая дарит своё внимание только тем, кто ему нравится! Ярто Хура, тварь такая, даже не спорил с его тезисом, хотя все приличные люди — отец так учил — должны спорить с тезисами и выдвигать аргументы. Натиан тоже не очень хорошо это умел, слишком быстро переходил к драке, но он старался хотя бы, а этот мудоёб что? — Не имеет значения, умеет ли лорд Коракс любить. Он представлял собой Истину, а Истина — превыше всего. Твоя попытка искать смысл жизни в эгоцентрическом поиске одобрения извне заведомо провальна и не может привести никуда, кроме краха. Ах да, ты самоубился. — А тебя убил этот козёл, ради которого ты предал любящего отца, ты точно считаешь, что лучше меня? — Я погиб, не отвернувшись от Истины, от чьих рук — не имеет значения. Да, Натиан искренне, глубоко, всем сердцем ненавидел Ярто Хуру. Человека, у которого было то, чего Натиану досталось с боем — любовь отца — и который предал эту любовь ради какой-то там истины. Истин на свете тьма, и каждая краше другой, и Корвус Коракс был горазд про них попиздеть, этого у него не отнять, вот только что эти истины стоят без опоры на настоящее чувство, без опоры на дело? Чего стоит пиздёж о человечестве, светлом будущем и прочей хуерге, если Некс всё ещё любимый сыночек, сколько бы детских трупов он не изнасиловал? — Если Истина истинна, то какая разница, насколько несовершенен её носитель? — Ярто, мудоёб такой, конечно, не желал сдаваться. — Если бы твоя блядская истина чего-нибудь стоила, носитель был бы совершенен, или, ну, стремился к совершенству, — отец бы гордился Натианом: это была настоящая атака против тезиса, а не против личности. — Лорд Коракс стремился. — Он Некса облизывал, Некса, понимаешь?! — Нет, но поскольку меня интересует не личность лорда Коракса, а его учение, я и не стремлюсь понять. — Ой, да кому ты врёшь? Дрочил небось в обе руки на него, какой он весь такой смурной и загадочный, а потом как начнёт пиздеть, так прямо светится весь и горит изнутри, и глаз не отвести! — Это называется проекция, Натиан. Может, и проекция. Может, и влюблён был когда-то глупый маленький Нэтти в сияющего и глаголющего лорда Коракса, который обещал столько всего, такой прекрасный новый мир, такую большую новую жизнь. А может, был влюблён в эти обещания куда больше? Ему хотелось так думать, а то как-то жалко и гнусно выходило. Не дали, вот и сбежал к тому, кто… ну, тоже не дал, но хоть по голове квадратной погладил. — Ты Киавар видел? Что до твоего мудилы, что после, одно говно, даже пахнуть по-другому не стало. Если его слова хоть что-то бы значили, разве не изменил бы он мир вокруг себя? — Тот, кого выбрал ты, принёс в мир боль, смерть и предательство в невиданных дотоле масштабах, и ты пеняешь лорду Кораксу бардаком на Киаваре? — Ну знаешь, как сказал один глист другому — есть такая штука, родина. Мне внезапно не похуй, что с ней было, точнее, что ничего с ней не было, один пиздёж красивый. — Ты действительно хочешь меня убедить, что твоё дезертирство было основано на том, что ты видел на Киаваре, а не на том, что мой генетический отец — бесхребетное создание, готовое обожать любого, кто ему не сразу в рожу плюёт? В такие моменты вмешивался Аргел Тал. Его душа, сращенная с душой демона Раума, была сильнее их обоих, и вспышка его гнева раскидывала Ярто и Натиана по разным концам Обители. Но они всё равно рано или поздно сходились в споре, потому что когда ты — бестелесный дух, не так много у тебя развлечений, а проявлять себя в нижние уровни варпа, чтобы поговорить с отцом, Натиан так и не научился. Но Ярто он ненавидел не за то, что тот как раз-таки это умел и часто беседовал с лордом Лоргаром, нет; просто Ярто был мудоёб. А потом Ярто исчез, и Аргел исчез, и остались только бывшие люди с Обители, которым не о чем было говорить с Натианом. А потом отец пришёл к нему. Такой, каким Натиан его помнил: тёплый, золотой, сотканный из мягкого, доброго света. — Прости, что так долго не навещал, — сказал он виновато, потому что конечно, отец чувствовал вину просто за то, что у него слишком много дел и нет времени на всех сыновей. Натиан только помотал головой, и отец улыбнулся. Опустился на воображаемое сиденье, приглашая сесть у его ног — право, которое было у каждого его сына, и которым преступно немногие пользовались. — Я не знаю, что с тобой делать, — признался отец. — В смысле? — Я могу дать тебе новую жизнь. Сделать одним из своих демонов, — пояснил тот. — Но это… опасно. — Для тебя я умру с радостью, отец! — Мне будет мало радости, если ты умрёшь из-за меня, Натиан. Ты мой сын, и я не отрекусь от этого, — его как будто что-то терзало. — А кто-то требует? Так сделай меня своим демоном, и я убью его! — Не всё так просто. Отец нервно перебрал складки тоги. Действительно, что-то непросто: обычно тот мог объяснить что угодно простыми словами — даже Ересь, она же Восстание: мы все умрём, бесславно и бездарно, зато на своих условиях, как-то так. Натиан тоже умер на своих условиях, он отлично понимал, что к чему. — Я сражался с Корвусом Кораксом… точнее, позволял ему терзать себя… год за годом, Натиан. И постепенно терпение превратилось в дружбу, а дружба расцвела в любовь. Тебе ли не знать, что там есть, что стоит любви. — Есть, — вздохнул тот горько. — И немало. Только он ведь муд… нехороший человек, отец. Он не будет любить тебя, он любит только себя, да свои идеи, да тех, кто ему как следует жопу целует. — Может быть, и не будет. Но любовь такая штука, она не требует взаимности. Она просто существует. А он существует гостем моей Обители — и я не хочу, чтобы он убил тебя, а мне пришлось за это убить его. — Ты… пойдёшь против него ради меня? — Он гость в моём доме, а ты мой сын. Он может убить меня, но не имеет права трогать тех, кто мне дорог. Натиан молча припал губами к руке отца. Может быть, это не тезис, может быть, это личное — но сейчас он знал, что не ошибся в своём выборе. Он скрывался от взора Коракса, сколько мог, но сейчас было больше нельзя. Потому что отец бродил по коридорам, словно пьяный — а он в рот не берёт ни капли — и бормотал что-то странное, и говорил с Натианом, как будто они всё ещё на Истваане. Все делали вид, как будто бы так и надо, но Натиан знал отца, и знал, что даже в плохие дни тот не был таким, и что надо срочно что-то менять. А поменять может только этот козёл, потому что… …потому что отец его любит, вот почему, сыновьям тут никак не сравниться. И самое обидное — его даже не попытались убить. Пьяный козёл сфокусировал на нём взгляд и только сказал: — Ты же сдох, скотина… а. Ну да. Логично. — Логично ему… там отцу плохо, а ты тут пьяный! — Натиан собрал все душевные силы в этот рявк, и ответом ему был совершенно трезвый ужас: — Что случилось? Веди!