The Disappointed Ones (Разочарованные)

Июнь 2019, Вена — «Фольксгартен»... Вот туда мы и отправимся. — Народный парк, — проворчал Ларс. — Надеюсь, там, по крайней мере, не очень людно. Некоторое время они бродили по парку, восхищаясь его красотой, потом Ларсу позвонили, и он жестом предложил Эрику идти дальше, а сам присел на удачно подвернувшуюся скамью и заговорил по-арабски. Эрик свернул в ближайшую аллею, которая показалась ему наиболее подходящей — зелень, высокие деревья, далеко отстоящие одна от другой скамьи. На одной из скамей сидел единственный человек и что-то рисовал. Эрика это несколько удивило: здесь не Рим и не набережная Сены, где художники наперебой предлагают что-то купить или заказать у них за полсотни евро портрет. Но художник явно ничего не продавал и не стремился привлечь к себе внимание. Эрик не удержался и постарался заглянуть в альбом рисовальщика. Его тень упала на рисунок, и незнакомец поднял на него глаза. — Простите, — поспешно извинился Эрик, — мне не следовало, но я не мог не заглянуть. Синие глаза незнакомца кротко смотрели на него — без удивления и даже с каким-то любопытством. — Интересуетесь искусством? — В общем, да. Я видел в Париже множество художников, промышляющих продажей портретов туристам. Вы на них не похожи. — Это потому, что я не рисую портреты туристов. Я здесь ищу темы для новой картины. …Объяснение было так себе, отметил Гунтрам, но его новый знакомец счел его убедительным. Он сидел здесь уже четверть часа, ожидая, когда пара, за которой он наблюдает, свернет в тихую аллею. Он был уверен, что свернет: та половина этой пары, что выше второй на голову, явно была недовольна присутствием людей, гулявших по парку. Наконец невысокий беловолосый юноша завернул в аллею и прогулочным шагом двинулся дальше. Гунтрам притворился, что рисует, и юноша тут же сунул нос в ловушку. Они представились друг другу. Беловолосого юношу звали Эусебио Гарсиа Санчес. — Вы испанец? — удивился Гунтрам. — Вы не очень похожи на типичного испанца. — А вы — на типичного аргентинца, — парировал Эусебио, и они рассмеялись. — Перейдем на испанский? К тому моменту, когда к ним подошел очень высокий блондин нордического типа, они уже болтали как старые знакомые. — Эррр... Эусебио, ты и здесь нашел знакомых? Гунтрам поднялся и протянул руку высоченному (не ниже Конрада, а то и выше) мужчине. — Вы художник? — спросил Ларс, пристально его разглядывая. — Авангардист или абстрактный экспрессионист? — Ни то ни другое. Меня многие называют старомодным, но мне это нравится. Ларса поразил контраст между двумя невысокими (по плечо ему) и хрупкими молодыми мужчинами: один бледный, с почти белыми волосами и яркими лиловыми глазами, второй — с кожей не белой, но кремовой, с золотистыми волосами и ярко-синими глазами. Они были различны как небо и земля и в то же время чем-то неуловимо похожи. — Может, пригласим Гунтрама на ланч? — спросил Эусебио. — Пожалуй, — ответил Ларс, несказанно удивив своего спутника. — При условии, что я плачу за себя сам. Они устроились на открытой террасе кафе и завязали светский разговор. — А вы чем занимаетесь? — наконец вежливо спросил Гунтрам у Ларса. — Я на пенсии. Гунтрам высоко поднял брови. — Вы кажетесь чересчур молодым для пенсии. — Это комплимент? — Я не делаю комплиментов, — ответил Гунтрам. — Я тоже, — произнес Ларс, неотрывно глядя на него. — Но вы напоминаете мне человека из расы гипербореев. Гунтрам рассмеялся. — Я уже привык к тому, что меня называют Меровингом, но гиперборей — это что-то новое. — Почему Меровингом? — не отступал Ларс. — Это семейная легенда — что в наших жилах течет кровь Меровингов, — спокойно объяснил Гунтрам. — Тогда я не ошибся. Эрик заметил в глазах Ларса странный огонек. — Расскажите мне о гипербореях, — попросил Гунтрам. — Я непременно всё вам расскажу, когда вы снимете с себя жучок. Мой рассказ предназначен только для вас, а не для ваших ребят, что изображают туристов на соседней аллее — для праздношатающихся у них слишком сосредоточенные лица. Отрицать не имело смысла, и Гунтрам кивнул, спокойно выдерживая взгляд Берггрена. Он поддел ногтем неприметную штучку под лацканом пиджака, продемонстрировал ее шведу и выкинул в урну. Гунтрам представил, как взвыл с досады Мирко на том конце оборванной связи, и улыбнулся. Эрик во все глаза смотрел на них. — Что это значит, Ларс? — спросил он нервно ежась. — Я думал, со всем этим уже покончено. — Ты забыл, коротышка, что теперь тебе ничего не страшно, кроме разве что гнева лордов, но в ближайшие сто лет им будет не до нас, — он с самодовольной улыбкой посмотрел на своего спутника. Гунтрам подивился этой странной реплике. — Я выполнил ваше условие и хотел бы услышать больше о гипербореях, — сказал он. — Припоминаю, кажется, так называют предков русских? — Возможно, и среди русских есть те, в ком течет эта древняя кровь… Гипербореи — потомки могущественных бессмертных, которых мы называем лордами. И ты один из них — я узнал тебя. Я сам такой же. Гунтрам внимательно взглянул на Берггрена. Нет, не шутит. Тогда он сильно не в ладах с головой. Мания величия? В любом случае будет полезно немного ему подыграть. — Признаться, поверить в это еще сложнее, чем в то, что я — потомок королей-колдунов, — дипломатично заметил он. — Подумай, насколько ты отличаешься от других людей, и поймешь, что я прав. — Любой человек считает себя особенным, — пожал плечами Гунтрам. — И подавляющее большинство из них совершенно напрасно, — фыркнул Ларс. — Разве ты не наделен особым талантом и высоким уровнем интеллекта? — Не мне судить об этом. — Показная скромность — это типичное человеческое лицемерие. Нам она ни к чему. — Хорошо. Одна из моих картин висит в Ватикане, другая — в Штеделе. Я с отличием окончил экономический факультет, и моей дипломной работой заинтересовался один инвестиционный банк. И некоторое время тому назад я обнаружил, что есть люди, которые добровольно носят на руке знак моей семьи и готовы мне служить. Правда, отец говорил, что это из-за того, что мы катары. Ни разу ничего я не слышал от него о гипербореях. — Память о прошлом порой утрачивается, но совершенство остается. — Ларс, перестань разговаривать афоризмами, у меня от всей этой пафосной байды зубы сводит, — прервал его Эусебио. — Мне кажется, будто я снова очутился в обществе лорда Кираноса, и кусок становится поперек горла. Услышав знакомую фамилию, Гунтрам насторожился. Тот самый рыжеволосый великан с Фенриром, если его догадка верна. — Один из бессмертных? — ровно спросил он, но Берггрен словно видел его насквозь. — Как только ты его увидишь, все сомнения в исключительности лордов у тебя сразу исчезнут, — сказал он. — Могу подтвердить, — кивнул Эусебио. — Лорд Киранос умеет произвести впечатление. — У меня будет шанс его увидеть? — спросил Гунтрам. Хотя ему было неуютно от таких разговоров, он помнил, для чего приехал в Вену. — Разумеется. Все мы, гипербореи, находимся под защитой лордов. Двери Приюта для тебя открыты. — Приюта? Что это такое? — Место, где избранные переживут гибель этого мира, чтобы начать строить новый под руководством лордов, — ответил Берггрен. «Вот оно!» Гунтрам кинул быстрый взгляд на Эусебио. Тот кивнул. — А гибель этого мира наступит от массового заражения прионами, я правильно понимаю? — Гунтрам пошел ва-банк. — В прессе писали о беспрецедентных вспышках болезни Крейтцфельдта — Якоба в США, Китае и Южной Африке. — Именно, — величаво кивнул Ларс. — Согласно моим расчетам, рост заболеваемости будет расти экспоненциально. Через два года поголовье человечества снизится до одного миллиарда. Возможно, лорды решат на этом остановиться. Но тебе не о чем беспокоиться, если ты присягнешь им на верность. У Гунтрама пересохло во рту. Всё это звучало фантастически, но он был здесь сейчас именно потому, что Конрад допускал вероятность общемирового кризиса из-за применения биологического оружия. — Существует противоядие? — сипло переспросил он. Берггрен гордо кивнул. — Моя лучшая разработка. Антитела Эрика, — он кинул на Эусебио, — плюс вирусный вектор для доставки. — Эрик Нуньес, если не ошибаюсь? — догадался Гунтрам: спутник Берггрена, которого они посчитали его новым любовником, на самом деле был его прежним любовником, каким-то чудом выжившим в пожаре — совпадал и возраст, и описание внешности. — Ларс счел, что пожар — удобный повод сменить мне личность. Сам я права голоса не имел, поскольку был в отключке, — кисло добавил Эрик, и у Гунтрама родилась надежда, что в его лице он может найти союзника. — Вы считаете, что сможете беспрепятственно устроить пандемию? — Считаю? Процесс уже запущен. И ваш Орден не сможет нам помешать, — с усмешкой сказал Ларс. — Орден? — у Гунтрама неприятно засосало под ложечкой. — Ты назвал свое имя, Гунтрам. Этого достаточно. Я помню всё, что когда-либо читал, видел или слышал, — эйдетическая память… Несколько лет назад мне попалось иллюстрированное интервью в журнале, где ты позировал на фоне интерьеров венецианского палаццо. В свое время твой муж предлагал мне покровительство Ордена в обмен на 20 % прибыли, но, подумай сам, зачем мне принимать покровительство от обычных людей да еще и за такую цену. Я, разумеется, отказался, хотя в некоторых вопросах наши с Линторффом точки зрения сходятся. Возможно, тебе будет позволено взять его с собой в Приют. — Боюсь, я не смогу принять ваше щедрое предложение, — холодно сказал Гунтрам. — Почему? — Я — это мои дети, мой муж, мои друзья, мое искусство и вдохновляющие меня люди. Всё это принадлежит миру, который вы собираетесь уничтожить. В вашем Приюте мне просто нечем будет дышать. — Вздор. В Приюте прекрасная вентиляция, — нахмурился Ларс. — Вы отлично понимаете, что я говорю в переносном смысле! — раздраженно бросил Гунтрам. — С этим у Ларса всегда была проблема, — сказал Эрик-Эусебио с невеселой улыбкой. — Полегче, коротышка, — проворчал Ларс. — Просто Гунтрам прав, — запальчиво воскликнул Эрик. — Твои всесильные лорды задушат любую инициативу, а без нее невозможно никакое творчество. Вспомни, Киранос был недоволен, когда ты вздумал создать меня без его позволения. Он не воспрепятствовал только потому, что на тот момент ты был ему полезен. Во что превратятся люди после его дрессировки? В безынициативных марионеток? Я помню, как Свен и Нильс даже дышать боялись в присутствии Кираноса! — Они просто выказывали лордам подобающее уважение, — возразил Ларс. — А тебя они едва не заставили… — Эрик осекся. — И ты еще и благодарил их. И так будет всегда: никакой любви, уважения и привязанности — лишь вынужденное преклонение перед их недоброй первобытной силой. — Ты будто зачитываешь мне отрывок из своего нового романа, крысеночек. Раньше у тебя получалось лучше — ты не съезжал в мелодраматичность, — язвительно проговорил Ларс. Но Гунтрам видел, что слова любовника задели его за живое. Видимо, подобные разговоры они вели не впервые. — Я решил изменить свой писательский стиль, — огрызнулся Эрик. — Прежний плохо продавался. — Позвольте вас спросить, мистер Берггрен, — сказал Гунтрам, — почему вы приехали именно сюда? — Здесь красиво, — пожал плечами Ларс, — и здесь родина гипербореев. Хотелось навестить далекую прародину, ну и полюбоваться архитектурой — она этого заслуживает... на прощанье. — То есть вы приехали любоваться тем, что создали своими руками люди, которых вы намереваетесь уничтожить, — резюмировал Гунтрам. — Вы, несомненно, гениальный исследователь, но вы стоите на плечах гигантов, которые заложили основы наук. И все они были людьми! Всё, что нас окружает, создали люди. Ваши модные туфли, ваши дорогие часы, ваш стильный костюм, ваш шницель, ваши возможности — тоже. — О да, — кивнул Ларс. — Нищету, убийство лучших под разными предлогами, уничтожение природы — создали люди. — Путь не бывает прямым. Когда я работал в трущобах Байреса, я видел множество людей, которые хотели выбраться из нищеты, усердно трудясь, и хватались даже за соломинку. Просто у них не было возможности. — Вы? В трущобах? — Ларс окинул его взглядом с ног до головы. — Я работал в благотворительной столовой и занимался с детьми. И множество других людей тоже делали всё, что могли. Сейчас Орден имеет благотворительные проекты в разных странах. Он занимается просвещением и поддержкой людей, чтобы дать им возможность стать лучше. — Но для чего? Для чего это вам? — с любопытством спросил Ларс. — Какую ценность имеет человечество? — Потому что мы люди, — с недоумением ответил Гунтрам. — Наш Господь велит нам относиться к ближнему с любовью, и я верю, что когда-нибудь это время настанет. — То есть любовь к ближнему — это оттого, что велит ваш Господь, а не потому, что вы сами этого захотели. — Он и ваш Господь тоже, — холодно ответил Гунтрам, — даже если вы этого не осознаете. — Мне сложно принять эту концепцию, к тому же она никак не вписывается в мою картину мира. — В таком случае у вас очень страшная картина мира, — парировал Гунтрам и встал. — Эусебио... Эрик, наше соглашение остается в силе? — Конечно, — Эрик улыбнулся. — Мы остановились в Hotel Imperial. Звони в любое время — мы пробудем здесь еще дня три. Этого времени хватит? — Мы тоже в нем. Royal Suite. Конечно, хватит. Всего доброго. — Как удобно заниматься благотворительностью из королевского сьюта, — насмешливо произнес Ларс, глядя вслед Гунтраму. — Теперь я понимаю, почему он не достался нам. О чем вы там договаривались? — Гунтрам хочет написать мой портрет. Меня еще никогда не рисовал настоящий художник... Это мой шанс! — Хмм... И ты просто так пойдешь к нему в номер? — А что? Ларс, твоя ревность на ровном месте переходит все границы. Ты думаешь, Гунтрам будет ко мне приставать? — Я не ревную, но тебя могут захватить боевики Ордена и выставить мне условия. Эрик закатил глаза. — Какие еще боевики в люксовом отеле? У тебя паранойя. Ладно, вечером я схожу на сеанс, и если меня не будет больше трех часов, можешь вызывать группу захвата. — Договорились, — ответил Ларс, не заметив иронии. *** Покинув кафе, Гунтрам быстрым шагом пошел по улице. Скоро его нагнали сердитый, взъерошенный Мирко и Милан. — Ну и что это было, дакс? — спросил Милан, подстраиваясь под быстрый шаг Гунтрама. — Почему ты выбросил микрофон? — Он всего с одного взгляда спалил ваш жучок. В следующий раз делайте свою работу лучше. Что еще хуже, он спалил вас — по вашим постным физиономиям. — И сейчас ты... — Иду в магазин за рисовальными принадлежностями. Я обещал написать портрет его партнера. — Мир висит на волоске, а вы думаете о рисовании! — Мирко прожег его негодующим взглядом. Гунтрам пожал плечами. — По крайней мере, останется портрет красивого человека. И, Мирко, помни: если я не буду рисовать, мир ждет точно такая же участь. *** — Сходим в театр? — Нет, вечером у меня портрет, — сказал Эрик. — Черт! Чувствую себя настоящим писателем, позирующим известному художнику. Потомки будут печатать его на фронтисписе собрания моих сочинений! Ах да, — добавил он, покосившись на Ларса, — я и забыл, что не будет ни потомков, ни собраний. Пусть хоть портрет останется. Когда Эрик ушел, решительно отказавшись от его присутствия, Ларс некоторое время сидел, уставившись в стену. Потом аккуратно открыл ноутбук и вбил в поиск фамилию де Лиль. Он медленно перелистывал страницы. Его внимание привлек портрет юной девушки, лежащей на кровати и с живым интересом рассматривающей себя в зеркало. Дети из трущоб. Мальчики, играющие с собакой. Иллюстрации к сказкам. Старики, греющиеся на солнце. Пейзажи Испании — Ларсу показалось, что он узнал эти места. «Когда-нибудь среди них будет и портрет Эрика. Или нет?» *** Конрад высоко поднял брови, когда Гунтрам попросил его вечером не занимать гостиную. А когда он узнал, зачем Гунтраму понадобилась свободная гостиная, он их грозно сдвинул. — Ты? Наедине с партнером этого типа? Даже не мечтай. — Как ты помнишь, я уже находился «наедине с партнером этого типа» в парке целый час — и вот сижу здесь, живой и здоровый, — едко ответил Гунтрам. — Мало ли что он сможет тебе сделать, — настаивал Конрад. — Пусть с вами останется Мирко. — Только не Мирко! — возмутился Гунтрам. — Представь себе, если Эрик тоже приведет телохранителя. Нам будет даже не поговорить! — Хорошо, я сам останусь с вами, — предложил Конрад свой «компромисс». — Твоя ревность, Конрад, переходит все границы, — вздохнул Гунтрам, не зная, что повторяет реплику Эрика. — Ты правда считаешь, что я готов накинуться на любого мужчину, оставшись наедине с ним на десять минут? — Ты нет, но я не могу отвечать за этого Эрика. Через пять минут препирательств Гунтраму все же удалось убедить Конрада посетить родственников Фридриха, вместо того чтобы кидать грозные взгляды на его модель и регулировать расстояние между ними. Эрик появился ровно в половине шестого. — Привет, — сказал Гунтрам. — Располагайся. Выпьешь что-нибудь? — Спасибо, если только сока или воды. — Я тоже не употребляю спиртное — из-за сердца. Заметив, что Эрик косится на закрытую дверь, он добавил: — Никого нет, мы вдвоем. Я убедил Конрада уйти в гости. Эрик фыркнул: — Знал бы ты, чего мне стоило добиться от Ларса разрешения прийти сюда. Кажется, они воображают, что стоит нам остаться наедине, как мы тут же кинемся в постель. Гунтрам кивнул, подтверждая. — Ревность Конрада — это нечто. Она меня раздражает, но ему даже идет. — Ларсу не идет, но он все равно ревнует... Куда мне сесть? Или встать? Или... — Я сейчас сделаю несколько зарисовок, потом вместе посмотрим, как лучше. Они болтали, пока Гунтрам рисовал. — Ты писатель? — Можно и так сказать, хотя я не особо известен, а теперь, после своей «смерти»... — он махнул рукой. — Но я всё равно буду писать, только придумаю себе псевдоним покрасивее. Они засмеялись. — Надо будет почитать твои книжки. У меня не очень много времени, дети отнимают уйму сил, но я постараюсь найти. — У тебя есть дети? — У нас четверо, все мальчики. А у тебя? — У Ларса был сын, — неохотно ответил Эрик. — А у меня нет и, видимо, уже не будет. — Жаль. Я люблю детей, — улыбнулся Гунтрам, — но иногда они доводят до белого каления. Посмотри наброски. Какой тебе больше нравится? — Все хороши. Но почему ты делаешь их так много? — Чтобы выбрать лучший. Ты можешь зайти утром? Тогда бы я сделал несколько этюдов акварелью при дневном свете. — Отлично, в десять пойдет? *** — Этот юноша неплохо выглядит, — проворчал Конрад, рассматривая рисунки. Он вернулся точно через пять минут после того, как Эрик ушел к себе, и самого Эрика не видел. — И у него самые необычные глаза, которые я когда-либо встречал. Они лиловые. — Линзы, скорее всего. — Нет, это его естественный цвет глаз. В сочетании с белыми волосами выглядит просто инопланетно. Это будет удивительный портрет. — Скоро им будет некому любоваться... благодаря его партнеру, — хмуро сказал Конрад. Гунтрам вздохнул и обнял мужа. — Я попытался поговорить с Берггреном, но он упертый... как ты. Конрад обнял его и прижал к груди. — Надеюсь, я хоть в чем-то лучше. — Ты во всем лучше, — ответил Гунтрам ему в грудь, — даже в упертости. Завтра я поговорю еще раз с Эриком, когда он придет на утренний сеанс. Может, что-то изменится. — Он придет утром и мне снова нужно будет выметаться? — уточнил Конрад, вдыхая запах его волос. — У тебя же все равно назначена какая-нибудь встреча! — Ты прав, котенок. Пойдем спать? Гунтрам мягко усмехнулся и поднялся на цыпочки, целуя его в угол рта. *** Конрад как раз направился к двери и уже потянулся к дверной ручке, как в дверь постучали, и он без раздумий открыл. За ней стоял невысокий юноша, которого он уже видел вчера на рисунках. Не ожидая встретить кого-то, кроме Гунтрама, он сперва отшатнулся, потом, что-то сообразив, проговорил с улыбкой: — Простите, пожалуйста, я хотел бы видеть Гунтрама де Лиля. — Прошу вас, проходите, — сдержанно ответил Конрад, взирая на него сверху вниз. — Гунтрам вас ждет. Гунтрам был прав — юноша смотрелся... непривычно. Конечно, он уже не совсем юноша, но все еще по-юношески стройный, с очень светлой кожей, светлыми волосами и лавандово-синими глазами. — Меня зовут Эусебио Гарсия Санчес, — представился гость, входя в гостиную. — Конрад фон Линторфф. Всего доброго. Котенок, я уже опаздываю на встречу. Ни на какую встречу он не опаздывал, но не собирался даже минуты проводить в компании бойфренда этого Берггрена. — Это твой муж? — полюбопытствовал Эрик, когда они остались вдвоем. — Впечатляет. Как... лев. — Да, он такой. Садись вот сюда... По просьбе Гунтрама Эрик сегодня надел лиловую рубашку. Он сам удивился, когда нашел ее в своем гардеробе — видимо, Ларс позаботился о том, чтобы глаза его «крысеночка» были оттенены наиболее выгодным образом. — Нет, не то. — Гунтрам разглядывал его со всех сторон. — Лучше белую рубашку и фиолетовый шейный платок. Я сейчас принесу. — Он называет тебя котенком? Повезло, потому что Ларс обожает звать меня крысенком и уверяет, что это очень мило. — Ну если он любит этих животных, то мило... по его мнению. Вот это надень, так будет гораздо лучше. Некоторое время он работал в молчании. Его нарушил Эрик. — Извини за вчерашнее. Ларс бывает очень резок. — Он не был резким. Просто... кажется, он ненавидит людей. Что они ему сделали? — Он аутист. — Аутисты никого не ненавидят, просто не всегда умеют контактировать с другими, — возразил Гунтрам. — Ларс очень умен, и его воспитывали соответствующим образом — как человека, превосходящего свое окружение на две головы. Он с детства привык смотреть на всех сверху вниз. Я его не оправдываю, просто он... такой. Гунтрам промолчал. Слова Эрика ему кое-кого напомнили. Вновь заговорил Эрик: — Сколько это будет стоить? — Что? — Гунтрам поднял на него глаза. — Портрет. Сколько ты берешь? — Ничего. Это просто так. Я рисую потому, что мне нравится, и, к счастью, я могу себе это позволить... Так, а теперь сядь сюда и голову поверни вот так. Стоп, достаточно. К половине первого Гунтрам отложил кисть и сказал с удовлетворением: — С этим уже можно работать. — Я посмотрю? — Эрик вскочил с места, но Гунтрам прикрыл этюдник. — Нет, увидишь, когда все будет готово. — Надеюсь, у меня не будет прыщей во всю морду. — Не будет — могу обещать определенно, — ухмыльнулся Гунтрам. — Э, Эрик, не забудь переодеться обратно! А то твой Ларс точно что-то подумает. *** На следующий день они встретились в кафе в помпезном здании Музея Искусств. Поднявшись по широкой лестнице, Гунтрам издали увидел Эрика, который в одиночестве сидел за покрытым белой скатертью столом между двух величественных колонн. При появлении Гунтрама он привстал и, смущенно улыбнувшись, сказал: — Привет. Ларс будет немного позже. Он рыщет по Музею естественной истории — прочитал, что там есть чучело вымершего тасманийского волка. На меня же шедевры таксидермии наводят тоску. Гунтрам сел за стол, и к ним сразу же подбежал официант. — Как тебе это удается? — спросил Эрик, когда Гунтрам заказал кофе и штрудель. — Что именно? — Я просидел тут двадцать минут, прежде чем официант обратил на меня внимание. — Это такая особенная сила, как у супергероев Марвела, — улыбнулся Гунтрам. Эрик рассмеялся. — Гораздо полезнее, чем, например, умение лазить по стенам, — заметил он. — Несомненно! — Гунтрам отпил кофе, раздумывая, как лучше спросить. — В первую нашу встречу ты упомянул, что он тебя создал. Это же было сказано в переносном смысле? Эрик вздохнул. Вся его веселость исчезла, лицо потемнело. — Нет, в самом прямом. Я — результат лабораторного эксперимента. — Тогда он еще более страшный человек, чем я думал, — пробормотал Гунтрам. — Прости, я сказал грубость — кажется, ты к нему очень привязан… — Ларс — гений в генетике, но с научной этикой у него проблемы, мягко говоря, — пожал плечами Эрик. — Я рад, что ты признаешь мои заслуги, Эрик. Гунтрам вздрогнул и обернулся. Ларс Берггрен ухмылялся, поглядывая на них с высоты своего роста. — Прошу вас, присаживайтесь, мистер Берггрен, — с деланой невозмутимостью сказал Гунтрам. — Как прошла охота за тасманийским волком? — Неудачно. Оказалось, что это грубая подделка, обычная Canis dingo с выкрашенной полосками шкурой. Сотрудники музея в курсе, но не хотят ничего менять — это, видишь ли, историческая ценность. Как продвигается портрет? — Позировать Эрику больше не требуется. Думаю, мне понадобится несколько дней, чтобы закончить. — Что ж, это приемлемо. Во что он мне обойдется? — Это бесплатно, — сухо ответил Гунтрам. — Мой подарок Эрику. — Пытаешься дать мне взятку? Не поможет. — А вы берете взятки? Как-то неприлично для сверхчеловека... Нет, я просто рисую то, что хочу. — Я погуглил твои работы — впечатляет. Жаль будет, если ты не выживешь в пандемию. — Мне тоже — в этом одном мы с вами сходимся, — отозвался Гунтрам. — Мистер Берггрен, нельзя ли нам приобрести у вас противоядие? Финансовые возможности и деловая репутация моего мужа вам известны. Сделка будет проведена в полной тайне, и ваши основные заказчики ничего не узнают. — Оно не продается. И даже если бы продавалось, вы бы не успели им воспользоваться — еще месяца три-четыре и прионная болезнь начнет распространяться по миру, как лесной пожар. — Его можно добавить в питьевую воду? Ларс заржал так, что на них обернулись с соседних столов. — Вода разбавит концентрацию, а кислая среда желудка разрушит то, что осталось. Это совершенная нелепость. Препарат должен поступать через дыхательные пути и встраиваться в клетки. Я повторяю — у вас не получится остановить болезнь. — Я понял — у нас не получится. А чисто теоретически это возможно? Обогнать и прервать процесс заражения, если оно уже запущено в нескольких точках мира? — Гунтрам осторожно забросил наживку. — Оно запущено, даже не сомневайся. А сам вопрос интересный… Чтобы ответить на него, требуется произвести расчеты — я ученый и не люблю голословных утверждений, — сказал Ларс, и немного подумав, сказал: — Я отвечу на него, когда Эрик получит свой портрет. Завтра мы уезжаем в Будапешт, ты можешь отправить нам его в отель или приехать сам, если захочешь услышать ответ лично. *** — Я всех подвел, Конрад. Надежды почти не осталось — этот человек непрошибаем, — тоскливо сказал Гунтрам, когда они уже сидели в салоне самолета. — Я пытался убедить Берггрена перейти на нашу сторону, но, похоже, у меня ничего не получилось. Из-за меня… — он не смог выговорить «все умрут», потому что горло болезненно сжалось. — Не ты начал это, котенок, — ответил Конрад, обнимая его за плечи. — Не вини себя. — Он предлагал мне отправиться в этот, как он его назвал, Приют, — признался Гунтрам. — С тобой. Я отказался. Я так не могу, зная, что все наши друзья умрут, вообще все — Горан, Алексей, Моника, Фердинанд, Биргитт, Фефо. Мне горько думать, что ты умрешь на моих глазах, потому что я не смог... — Когда мы предстанем перед Всевышним, по крайней мере, на нас не будет греха предательства, — спокойно ответил Конрад. — Ты сделал всё, что мог, дальше дело — в руках Господа. — Не вини себя, братишка, — внезапно раздался голос Горана, до сих пор молча сидевшего на своем месте. — Хотя я был бы рад узнать, что ты и твои дети спаслись. При слове «дети» Гунтрам не выдержал и разрыдался. *** — Чую, ты спелся с нашим Гунтрамом, крысеночек, — сказал Ларс, выводя пальцем таинственные письмена на голой спине Эрика. — Не понимаю. Ты теперь практически бессмертен, а он даже не желает принимать свою сущность и готов умереть. Что между вами общего?.. — Мы оба любим свободу, хотя в моем случае любовь чисто теоретическая. Не понимаю, как ты можешь добровольно стремиться в рабство к лордам. — Они выше нас, мы обязаны им подчиняться, — Ларс остановил свои приятные манипуляции, и Эрик подавил разочарованный вздох. — Нет, не выше. Тебя, во всяком случае. Ты — творец, а они умеют лишь разрушать. Все эти разговоры о строительстве нового мира — лишь ширма, чтобы устранить конкурентов за ресурсы. Лицемеры! Скупают и стаскивают в свою стылую нору произведения искусства, а их авторов считают за низших существ! — Должен ли я понимать все эти разговоры так, что ты не поедешь со мной в Приют? Это шантаж? Эрик сел на постели. Его словно окатило холодной водой. Он совершенно не ожидал, что Ларс поставит вопрос под таким углом, и чудовищно боялся ошибиться с ответом. — Нет, я не хочу оставаться здесь без тебя, и поеду в Приют, если ты так решишь. Но я был бы счастлив, если бы ты сделал то, о чем просил Гунтрам. Я видел, что вчера ты работал над чем-то — свет от твоего ноутбука мешал мне заснуть. Так это возможно — остановить пандемию прионной болезни? Ларс долго смотрел на него, потом улыбнулся. — Это зависит от того, понравится ли мне портрет.