Богиня плодородия

Земли Бовэ испокон веков славились своим невероятным плодородием. Говорили, что плоды здесь прорастают из ничего, а каждый их кусочек дарует чистую энергию цветения тому, кто решится их вкусить. Небо над этим благословенным краем всегда оставалось прозрачно-ясным — дожди были редкими гостями. В последний раз небеса проливали слёзы много лет назад — когда богиня Шу Ань оплакивала свою матушку. То был великий траур, окутавший мир тяжёлым, удушающим саваном скорби. Распустившиеся бутоны в императорском саду осыпались в один миг, увядая прямо на глазах, словно сама природа умирала от невыносимой боли юной девы. Прошли годы. Шэнь всё ещё помнила, как её матушка на протяжении долгого времени молилась за упокой богини Се Лянь. Она и в страшном сне не могла представить, что ещё раз увидит тучи над родными землями. Но месяц назад небо потемнело. Сначала дождь казался случайностью — коротким капризом стихий. Затем он стал затяжным. А теперь, спустя четыре долгих недели, холодные потоки всё ещё безжалостно размывали землю Бовэ. Плоды, которые прежде насыщали энергией, теперь бессильно падали с ветвей и заживо гнили в грязи, источая приторный запах распада. Пионы — гордость императорских садов — склоняли свои тяжёлые головы всё ниже и ниже, пока с тихим, почти погребальным надрывом не осыпались на мокрую землю. Каждый житель Бовэ, видя это увядание, чувствовал, как в груди разрастается ледяная пустота. Люди понимали: это траур. Сама природа содрогалась в рыданиях, но оставался лишь один вопрос — что же так горько оплакивала нынешняя дева плодородия? Месяц. Ровно месяц Сяо не вставал с постели. Императрица Шэнь неподвижно, словно каменное изваяние, сидела на краю тахты. Её взгляд застыл на окне. Тонкие шёлковые занавески вздрагивали и метались от порывов ветра, словно живые существа, напуганные раскатами грома. В покоях воцарился пронизывающий холод, но императрица не спешила закрывать окно. Она не просто наблюдала за агонией природы — она принимала его, позволяя дождю стать частью собственного горя. Её пальцы крепко, но бережно сжимали ладонь сына — слабую, безжизненно холодную. Сяо таял на глазах. Он не поднимался с постели, отвергая любую пищу, а его редкий сон больше напоминал пытку. Каждую ночь тишину покоев нарушал его прерывистый шёпот: он бесконечно прокручивал в сознании пережитую боль, не в силах вырваться из капкана собственных изуродованных воспоминаний. С каждым днём он становился тише. С каждым днём — слабее. У Сяо было необъятное доброе сердце — слишком доброе для этого мира. Он умел искренне наслаждаться каждым рассветом, видя в людях только лучшее. В жизни Шэнь он был тем самым невинным цветком, о котором она молила небожителей: «Лишь бы он не повторил мой путь. Лишь бы его душа не познала моей горечи». Но небеса словно нарочно сделали всё наоборот, превратив его жизнь в кошмар, который невозможно было даже вообразить. Сяо не заслужил ни единой капли тех страданий, что обрушились на него. Это не был его путь. Он не должен был проходить через этот ад. Шэнь бы взяла все его страдания на себя, забрала бы всю эту боль, лишь бы её сын был счастлив. Но сейчас уже ничего нельзя было изменить. — Матушка… — голос юноши был тихим, почти прозрачным и таким же ледяным, как воздух в этой комнате. — Я здесь, мой родной, я рядом, — она лишь сильнее сжала его хрупкую холодную руку. — Я чувствую... как во мне зацветает новая жизнь. Дева ждёт ребёнка. Этот плод был зачат в грехе и ужасе. Он был рождён не из союза душ, не по любви, а из чудовищного акта насилия. Совсем скоро в истерзанном теле девы будут биться два сердца, но это не принесёт радости, ибо древние законы Бовэ гласили: если дева плодородия несёт в себе дитя, зачатое против воли или же в осквернении, — это сулит лишь проклятие. Именно поэтому они не везут Сяо на территорию ордена Сянъ. Им не нужна такая богиня, но и отдать её ордену Чэнь они не могут. Теперь весь пазл сложился окончательно. — Матушка… я хочу его убить. Я хочу, чтобы он умер вместе со мной, — прошелестел Сяо. — Если бы это было так просто, — голос Шэнь надломился. — Пока ребёнок находится в утробе богини, он неприкосновенен. Его невозможно убить. Согласно законам цветущей крови, с момента зачатия вся жизненная энергия носительницы без остатка уходит на защиту плода. Тело девы выстраивает вокруг дитя несокрушимый барьер: этого ребёнка нельзя отравить, его нельзя вырезать сталью. Его собственная божественная природа, созданная дарить жизнь, превращается в тюрьму. Как бы отчаянно Сяо ни ненавидел это бремя, как бы сильно ни желал пресечь эту греховную жизнь внутри себя — он был бессилен. Оставалось только ждать. Когда-нибудь дождь закончится.

***

Тишину покоев, нарушаемую лишь шумом дождя, разорвал резкий звук — тяжёлая дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату вошёл мужчина. Его шаг был тяжёлым, хозяйским; так входят не в чужие покои, а в собственные владения, где каждый предмет принадлежит вошедшему по праву. Он пересёк комнату, не сбавляя темпа, и остановился лишь у самого края, нависая над Сяо плотной, давящей тенью. Юноша не шелохнулся. Его глаза оставались закрытыми, но под тонкими веками едва заметно дрожали ресницы. Он затаил дыхание, отчаянно, так по-детски надеясь: если притворится спящим, незваный гость исчезнет. — Прекрасная дева Сяо… Этот голос. Знакомый до тошноты, вкрадчивый, с едва уловимыми нотками хозяйского самодовольства. По коже девы, словно от прикосновения ледяного лезвия, пробежал озноб. — Я, ваш законный будущий муж, пришёл навестить вас. Мужчина выдержал театральную, многозначительную паузу. Тишина звенела напряжением; он наслаждался ею, смаковал свою абсолютную власть над лежащим перед ним существом. — Слышал прекрасную новость, — его голос стал мягче, почти мурлыкающим, отчего звучал ещё страшнее. — У нас будет ребёнок! Он был явно доволен тем, что теперь его власть над Сяо закреплена навечно этой нерушимой связью. Теперь дева полностью принадлежала ему и ордену Сянъ. Мужчина, не спрашивая разрешения, сел на край кровати. Дева почувствовал тепло чужого тела слишком близко. Грубая мужская рука коснулась головы Сяо. Пальцы медленно, по-хозяйски провели по шёлковым волосам, рассыпанным по подушке, перебирая их, словно драгоценную ткань. Затем рука задержалась, выуживая одну длинную прядь. Хуань Хань поднёс её к своему лицу. По комнате прошёлся глубокий, шумный вдох — мужчина втягивал его цветочный запах, словно хищник, принюхивающийся к добыче. В этот миг самообладание едва не изменило Сяо, к горлу подкатил твёрдый, горький ком; его начало неудержимо тошнить от этой близости, от этого запаха чужого самодовольства. Брови невольно дрогнули, сойдясь к переносице в гримасе отвращения. — Я знаю, что вы не спите, прекрасная дева, — усмешка в голосе Хуань Ханя стала явной. Он всё видел. — Понимаю, вам сейчас… непросто. Но подумайте о вашем народе. О ваших землях, которые нуждаются в сильной руке. Он наконец выпустил прядь волос из пальцев, позволив ей упасть обратно на подушку, и неторопливо поднялся с кровати. Тень отступила, но холод остался. — Ваше сердце выбрало не того мужчину, а я лишь проявил милосердие, не позволив вам совершить роковую ошибку. — Его тон резко сменился с приторно-заботливого на стальной, приказной. — Не совершайте больше необдуманных поступков. Будьте благоразумнее ради того, что вы носите внутри. Стук удаляющихся сапог. Скрип петель. И, наконец, хлопок закрывшейся двери, прозвучавший как приговор. Хуань Хань вышел, но его присутствие, липкое и тяжёлое, осталось в комнате, заполняя каждый угол.

***

День за днём время неумолимо двигалось вперёд. Наконец затяжной дождь стих, и робкие солнечные лучи начали пробиваться сквозь редеющие тучи, они золотили влажную землю, которая ещё недавно задыхалась от сырости. Природа Бовэ, истощённая неделями плача, медленно делала первый глубокий вздох, возвращаясь к жизни. Вместе с миром затих и Сяо. Внутри него воцарилась странная, пустая тишина: он будто окончательно сдался, смирившись с неизбежностью своей судьбы. Теперь, когда буря внутри улеглась, он всё отчётливее чувствовал новую жизнь внутри себя. Сквозь горечь пришло тяжёлое осознание: дитя не виновато в грехах Хуань Ханя. Оно было соткано из боли, но в его жилах будет течь и кровь Сяо — осквернённая, но всё ещё божественная кровь девы плодородия. Сяо перестал мечтать о счастливом будущем. Он методично, нить за нитью, вырезал из своего сердца каждую мысль о Сюэ Яне, заставляя себя забыть то, чему не суждено было сбыться. Теперь у него осталась лишь одна тихая, почти призрачная надежда — что, несмотря на весь этот мрак, орден Чэнь выстоит и одержит победу в этой бесконечной войне или хотя бы найдёт силы ещё ненадолго отсрочить свою гибель. Пока он, бесполезная и сломленная богиня, заперт в золотой клетке, и ни как не влиял на исход войны. Его спасением стала матушка. Шэнь приходила каждое утро, принося с собой ароматы свежести и тепла. Она часами сидела у его изголовья, сжимая его ладонь, и наполняла тишину покоев историями из далёкого прошлого — теми легендами, что когда-то были живы лишь в её памяти. Она рассказывала про деву Се Лянь, чья чистота была эталоном, и о Хуа Чэне — живом доказательстве того, что люди ордена Чэнь, несущие в себе энергию инь, были такими же людьми, способными на великое. В её словах мир переставал быть чёрно-белым. Оставался лишь «человек» — существо хрупкое, несовершенное и ищущее свет. С тихим шорохом Шэнь чистила для него яблоки, поднося к губам сочные дольки, будто птица, выкармливающая раненого птенца. Она была тем единственным лучиком света, который заставлял деву цепляться за жизнь, когда тьма подступала слишком близко. Постепенно он начал подниматься. Эти первые шаги были мучительны: Сяо будто заново учился владеть собственным телом. Ноги, ставшие пугающе тонкими, не всегда слушались, дрожали и подкашивались, заставляя его опираться на плечо матери. Под бледной, почти прозрачной кожей отчётливо проступали кости, он сильно исхудал, — юноша стал похож на фарфоровую статуэтку, покрытую сетью невидимых трещин. Отец ни разу не переступил порог его комнаты за всё это время. Для Иль Хо сын перестал существовать в ту секунду, когда перестал быть полезным: он превратился в балласт, который просто оставили в четырёх стенах, чтобы не мешал идти к цели. Матушка Шэнь не говорила о нём, не говорила и о войне. Но однажды тишина была разорвана. Сяо сидел на тахте, устроившись в тени комнаты, и сосредоточенно листал страницы древнего тома. В его руках была книга о чужеземных растениях — опасный предмет, строго запрещённый орденом Сянъ на их территории, но для Шэнь запреты не имели значения. Если она видела, что ему это нужно, она находила способ обойти любые законы. Дверь распахнулась с грохотом, и на пороге возник император в сопровождении стражи. Сяо среагировал мгновенно: книга о запретных растениях скользнула под подушки, но сердце предательски забилось о рёбра. Он смотрел на отца, и в его взгляде не было ничего, кроме парализующего страха. Если Иль Хо пришёл сам — значит, цена за его визит будет непомерно высокой. Император не спешил. Он медленно, почти брезгливо окинул взглядом комнату, словно проверял сохранность имущества, и лишь в последнюю очередь удостоил сына холодным взором. — Ты идёшь со мной, — бросил он. Ни капли тепла, ни тени раскаяния. Короткий взмах руки, и вперёд шагнул стражник. Он грубо перехватил запястье Сяо. Резкий рывок заставил его вскрикнуть от неожиданности и вскочить с тахты. Боль прошила руку, когда его, не давая опомниться, потащили следом за императором. Они шли по бесконечным коридорам дворца, и деве казалось, что он попал в чужое, враждебное место, ранее ему незнакомое. За то долгое время, что он провёл в четырёх стенах, он будто забыл, как на самом деле выглядит его дом. А может, дом действительно изменился — стал чужим, выцвел и окончательно лишился жизни под властью Иль Хо. Они вышли в сад, который когда-то казался Сяо райским уголком, но сейчас природа молчала — даже попугаев не было. Рука, стиснутая пальцами стражника, давно онемела, но боль в теле была ничем по сравнению с тем, что ждало его впереди. В самой глубине сада, там, где густая зелень должна была дарить покой, юноша обомлел. Тело сковал паралич, а воздух застрял в лёгких, став густым и горьким. На скамье для пыток, окружённая яркими, равнодушными цветами, лежала матушка Шэнь. Её ханьфу было сорвано с плеч, обнажая беззащитную, белую спину. Свист воздуха. Хлёсткий, резкий звук разрезал тишину. Мужчина занёс плеть и с тяжёлым звуком опустил её на кожу. Удар. Ещё удар. Плеть вгрызалась в плоть, оставляя за собой рваные, сочащиеся пунцовой кровью полосы. Красный цвет на белом казался противоестественным, кричащим. Сяо оцепенел. Он не мог ни отвести взгляд, ни закричать. Стражник, игнорируя его состояние, силой потащил его ближе. Его волокли по земле до тех пор, пока запах крови не смешался с приторным ароматом цветов и они не оказались в пугающей близости от истязаемой женщины. Увидев, как очередная полоса крови прочерчивает спину матери, Сяо не выдержал. Воздух, до этого застрявший в горле, вырвался хриплым, полным ужаса криком: — Отец, что ты делаешь?! Остановись! Матушка Шэнь лишь сильнее стиснула зубы. Она до последнего боролась с нахлынувшей агонией, не желая выглядеть в глазах мучителей раненой птицей. Она цеплялась за остатки своей гордости, как за единственный щит, стараясь не выказать слабости. Но стоило ей встретиться взглядом с сыном, как плотина рухнула. Вид искажённого ужасом лица ударил в самое сердце — сильнее, чем любая плеть. И тогда с её искусанных губ сорвался первый тихий, надрывный стон. — Отец, зачем?! Зачем ты так с мамой?! Отпусти её, пожалуйста! Я прошу тебя… — Сяо молил, захлёбываясь собственным отчаянием. Его колени подгибались, он готов был рухнуть в грязь, лишь бы прекратить это безумие. Но Иль Хо даже не вздрогнул. На его губах медленно растянулась холодная улыбка. Он посмотрел на сына сверху вниз, взглядом наставника, преподающего самый важный, самый кровавый урок в жизни. — Твоя мать это заслужила, — ровно произнёс он. В его голосе не было ни гнева, ни сомнения — лишь мёртвая, выверенная убеждённость. — Эта шлюха спелась с нашим врагом. Свист плети разрезал воздух. Глухой, влажный звук разрываемой плоти стал ритмом этого кошмара. Капли крови, срываясь с кожаного шнура, разлетались веером, пачкая сочную траву и оседая багровой росой на ослепительно белых лепестках императорского пиона. Богиня Шэнь мёртвой хваткой вцепилась в края пыточной скамьи: её пальцы посинели от напряжения, костяшки побелели, а ногти, казалось, готовы были вонзиться в само дерево. — Отец, молю вас, остановитесь! — голос Сяо сорвался на хриплый, надрывистый крик. Он попытался упасть, надеясь, что вид его окончательного унижения смягчит тирана, но стражник не позволил ему этого сделать, удерживая за плечи и заставляя смотреть на казнь. — Твоя мамаша понесла ребёнка от Ло Бинхэ, — Иль Хо произносил это имя, смакуя каждый слог, точно яд на языке. — Ты всё ещё думаешь, что она не заслужила этой боли? Смотри на неё. Не смей отводить глаз. Он истязал её не из-за раненого сердца. Для Иль Хо это не было личной драмой — лишь холодный акт ненависти к самому Ло Бинхэ. Шэнь была лишь инструментом, живой плотью, через которую он выплескивал желчь на врага, и Иль Хо наслаждался каждым мгновением этой мести. Удар. Ещё один. И ещё… Кровь густыми ручьями стекала по истерзанной спине матушки, срываясь с кожи и тяжёлыми каплями оседая на траве. Сяо не выдержал. Слёзы жгли глаза, застилая зрение мутной пеленой. — Матушка… мама… прости меня, прости! — захлёбывался он в рыданиях. Он извинялся за свою беспомощность, за ту позорную слабость, что сковала его по рукам и ногам. Его собственные силы так и не восстановились, а те крупицы энергии, что ещё теплились в теле, без остатка забирало дитя в его чреве. Он был пуст. Раздавлен. Абсолютно бесполезен перед лицом этой жестокости. — Твоя мамаша — грязная шлюха! Ещё сотню ударов! — рявкнул Иль Хо, и его голос прозвучал как смертный приговор. Шэнь больше не могла сдерживаться. Плеть вгрызалась глубоко, до самого мяса, вонзаясь в нервы. Её тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. Какой бы железной ни была её воля, эта боль была за гранью человеческого терпения. Каждый удар, словно разряд тока, пронзал нервы, заставляя мышцы сокращаться в агонии. — Мамочка… мамочка… прости меня… Она слышала его. Слышала, как он кричит, как захлёбывается в плаче, и эта пытка для её сердца была страшнее плети. Она понимала: Иль Хо привёл Сяо сюда специально. Не просто наказать её, а растоптать их обоих, превратив страдания матери в вечный кошмар для сына. Он не будет убивать юную деву — он уничтожит его душу. — Ты понял мой урок, Сяо? — голос отца прозвучал над самым ухом. — Никогда не предавай мужа. Будь верен. Измена — это самое низкое, что может совершить дева плодородия. Хотя… — он сделал паузу, — оглядываясь назад, я начинаю понимать, что, возможно, всё как раз-таки наоборот. Твоя мать больше не богиня. Она — падшая женщина. Она предала свою родину, предала свои земли. Прямо как её любимая бабка Се Лань. Вы все такие. Гнилая кровь. Сяо хотел закрыть уши, спрятаться, исчезнуть, но отец лишь равнодушно махнул охране: — Уведите его. Стражники резко развернули деву. Его потащили прочь, и каждый шаг давался с трудом, ноги безвольно цеплялись за камни тропинки. А в спину, словно раскалённые иглы, продолжали вонзаться звуки: свист хлыста и надрывные, полные агонии стоны той, кто была для него всем миром. С каждым ударом, доносившимся издалека, его собственная душа трескалась по швам. Его волокли по тем же холодным коридорам дворца, но теперь тишина стен казалась ему насмешкой. Он был на пределе. Внутри не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и ужаса, который отныне навсегда будет пахнуть кровью и белыми императорскими пионами — цветами, которые Шэнь так сильно недолюбливала.

***

Мертвенный свет луны просачивался сквозь узкую щель под потолком, разливаясь по ледяному полу одиночной камеры. Шэнь лежала в самой гуще этой тени, чувствуя, как жизнь по каплям уходит из неё вместе с кровью. Тело, изломанное и истерзанное, содрогалось от озноба, который невозможно было унять. Когда за тяжёлой дверью послышался глухой, размеренный топот сменяющегося караула, она собрала последние крохи воли в кулак. Цепляясь за склизкие камни окровавленными ногтями, Шэнь подползла к стене. Каждый дюйм давался через крик, застрявший в пересохшем горле. С трудом, опираясь на дрожащие руки, она приподнялась. — У Чжу… у меня есть просьба, — её шепот был едва громче шороха пыли, надеясь лишь на то, что её голос будет услышан. Тень наверху шевельнулась. Беззвучно, словно сгусток ночи, от крыши отделился силуэт. Мужчина в чёрном бесшумно уцепился за ржавую оконную решётку, перекрыв собой лунный диск. — Ты всё-таки здесь… — выдохнула она с болезненным облегчением. — Как мальчишка? Ты вернул его… отцу? — Да, госпожа Шэнь, — его голос был сух и привычно немногословен, но в этой краткости сейчас была единственная опора. — Хорошо. Очень хорошо… — Она зажмурилась, глотая слёзы. — Я хочу попросить тебя… возьми это. Дрожащими, непослушными пальцами она сорвала с шеи кулон. Она потянулась к окну, и чужая рука, жёсткая и прохладная, коснулась её пальцев, бережно принимая реликвию. — Отдай это Ло Бинхэ. Он поймёт… — её голос, обычно твёрдый, надломился. В нём сквозила такая тоска, от которой, казалось, должны были треснуть сами камни темницы. — Хорошо, — У Чжу помедлил, и в его коротком вопросе Шэнь почудилось едва уловимое беспокойство: — Может, что-нибудь ещё? — Ты хороший человек, У Чжу, — она грустно, одними уголками губ улыбнулась своим мыслям. — Спасибо, что все эти годы присматривал за Сюэ. Он вырос таким хорошим мальчиком… Я им горжусь. Вот бы ещё хоть раз… послушать его игру на флейте. Силы, державшие её у стены, окончательно иссякли. Она медленно сползла вниз, на ледяные плиты, прислонившись затылком к стене. Слёзы прочертили дорожки на запылённом лице. — И ещё хоть раз… увидеть, как Сяо танцует. Тень в окне исчезла так же незаметно, как и появилась. Караул за дверью окончательно сменился, тяжёлые шаги затихли вдали, оставляя её наедине с тишиной. Шэнь прикрыла веки, готовая окончательно провалиться в чёрное небытие, но тишина длилась недолго. Спустя пару минут в коридоре снова послышались звуки. Эти шаги не были тяжёлыми, как у стражи, или властными, как у Иль Хо. Они были лёгкими, почти бесшумными, уверенными и пугающе спокойными. К камере кто-то подошёл. Скрипнул засов, и тяжёлая дверь нехотя отворилась. Шэнь с трудом, превозмогая вспышки боли во всём теле, подняла глаза. В слабом, дрожащем свете факела из коридора она узнала этот силуэт. Это был её отец — Ю Ди. Он вошёл в камеру неторопливо, расправляя полы своих богатых одежд, и встал прямо перед дочерью, загородив собой свет. Шэнь смотрела на него снизу вверх; её искусанные губы в кровь, дрогнули. — Отец… — хрипло, едва слышно выдохнула она. В этом единственном слове ещё теплилась крошечная, наивная надежда ребёнка, который до последнего не может поверить, что его бросили умирать. Ю Ди подошёл ближе, сокращая дистанцию до минимума. На его лице застыла скорбная маска — тщательно выверенные морщины сочувствия, поджатые губы. Но глаза… глаза оставались холодными и прозрачными, как арктический лёд, в них не было ничего, кроме сухого расчёта. — Шэнь, всё, что происходит сейчас с тобой… это ужасно, — он медленно покачал головой и тяжело вздохнул. — Как ты могла до такого дойти? Я не стал говорить об этом твоей матушке… она уже старенькая, нужно жалеть её сердце. Он произнёс это так мягко, ласково — на мгновение могло показаться, будто в нём говорит отцовская любовь. Но Шэнь слишком хорошо знала этот тон. В нём не было сочувствия к умирающей дочери; лишь беспокойство о тишине в его доме и незапятнанной семейной репутации. — Отец, я… я и Ло Бинхэ… — она попыталась заговорить, но слова ломались. Голос дрожал от слабости, но она отчаянно хотела объяснить, что её чувства были выше их грязных политических игр. Ю Ди не дал ей закончить. Его голос мгновенно утратил напускную мягкость, став сухим и резким. — Когда Иль Хо уезжал на войну и ты оставалась здесь одна, неужели ты была настолько глупа, и думала, что никто не узнает о том, что ты ходишь беременной? — он сложил руки в широкие рукава, глядя на неё с брезгливым разочарованием. — Живот не спрячешь. А у императорских евнухов взгляд острее, чем у орла. Ты была слишком наивной. Ты думала, что ты богиня, которую не касаются законы смертных? Ты подставила под удар нас всех. Шэнь замерла, и этот холод был страшнее тюремного сквозняка. Она поняла: он пришёл не прощаться. И не спасать. Он пришёл упрекнуть её в том, что она была недостаточно осторожна в своём «грехе». — Отец, я не буду оправдываться, — она нашла в себе силы выпрямиться, игнорируя вспышки боли. — Я никогда не любила Иль Хо. Думаю, он об этом знал, поэтому и оставил меня на моей земле. Если бы я, не любя его, понесла бы первого ребёнка, то земли ордена Сянъ прогнили бы. Он не стал рисковать. Мои земли не будут гнить от безответной любви. Для них это был бы яд. Ю Ди снова вздохнул, выдержав тяжёлую, давящую паузу. Он смотрел на неё так, словно видел перед собой досадную ошибку, которую уже невозможно исправить. — Знаешь, ты всегда была похожа на Се Лянь, — произнёс он, и в его голосе проскользнула едва уловимая горечь. — Ты ведь всегда хотела на неё походить? Вы обе выбрали не тех мужчин. Ваша гордыня всегда была выше здравого смысла. Но ты пошла дальше… Ты ещё и Сяо хотела подложить под такого же. Мало тебе было своей гибели — ты решила проклясть и своего сына, связав его с семенем врага. Запах дорогого сандала и изысканных благовоний, исходящий от его чистых одежд, смешался с тошнотворным запахом сырости и запёкшейся крови. — Ты очень любила свою бабку Се Лянь, — голос Ю Ди стал вкрадчивым, почти нежным, отчего по коже Шэнь пробежал мороз. — Твоя матушка часто тебя к ней возила. Помнишь, как вы вместе готовили сладости? Как ты сияла, повторяя эти рецепты здесь, в замке? Как бережно упаковывала корзинки, чтобы отвезти ей «лучшее угощение»? Он сделал шаг назад, наслаждаясь тем, как лицо дочери бледнеет. — Ты никогда не задумывалась, отчего она умерла на самом деле? — спросил он тихим, лишённым эмоций тоном. Шэнь понадобилось всего несколько секунд, чтобы сопоставить факты. В памяти всплыло лицо бабушки — её внезапная болезнь, то, как она угасала долгие два года, теряя силы день за днём. Никто не знал, от чего была эта болезнь. Хуа Чэн искал лекарство, но его не было. Он сходил с ума, выплескивая всю свою энергию инь, чтобы спасти её, но всё было тщетно. Глаза богини расширились. Она застыла, охваченная парализующим ужасом от осознания страшной правды. — Те сладости… — прохрипела она, и её голос сорвался. — Отец… что ты в них добавлял? Ю Ди даже не отвёл взгляда. Он медленно поправил рукав, смахивая невидимую пылинку с безупречной ткани. — Она была слишком болтлива. И слишком сильно поощряла твою свободу, — отчеканил он. — Она учила тебя, что сердце важнее долга. Се Лянь была корнем, из которого выросла твоя непокорность. Я просто выкорчевал его, прежде чем он разрушил всю семью. Но, как видишь, я опоздал. Он посмотрел на неё с холодным сожалением. — Ты убила её своими руками, Шэнь. Ты кормила её ядом, который я заботливо давал тебе под видом редкого сахара. Так же, как сейчас ты веришь, что твоя любовь спасёт сына. Ты приносишь смерть всему, к чему прикасаешься, моя дорогая девочка. Этот удар был сокрушительным. Он выбил остатки воздуха из её лёгких. Шэнь почитала Се Лянь, обожала её, молилась на неё как на земное воплощение мудрости. Бабушка была для неё живым символом, идеалом, к которому она стремилась всей душой. И теперь оказывалось, что именно её руки, её забота оборвали эту жизнь. Она вспомнила, как бережно упаковывала те сладости в императорском дворце, как сияла от гордости, когда везла их. Отец всё рассчитал с дьявольской точностью. Будучи главой ордена Сянъ и владельцем энергии ян, он не мог появляться на землях ордена Чэнь, не привлекая внимания. Но он знал: Се Лянь никогда не откажется от угощения, приготовленного руками любимой внучки. Она ела их с улыбкой, хвалила мастерство Шэнь. А в это время яд, заботливо подложенный отцом в «подарок», медленно разъедал её изнутри. Это не было просто убийством. Это была высшая степень подлости — превратить любовь ребёнка в орудие казни. Шэнь смотрела на отца, и её зрачки сузились до предела. В её взгляде была только ненависть — чёрная, густая, физически ощутимая. — Ты… ты чудовище, — выдохнула она, и её голос вибрировал от ненависти, перемешанной с невыносимой болью. — Иль Хо — тиран, но ты… ты гниль, которая прячется под шёлком. Лицо Ю Ди оставалось всё таким же безмятежным, почти святым в этом тусклом свете. Он лишь слегка приподнял бровь, глядя на её скованные цепями запястья. — Я — порядок, Шэнь. Я — выживание нашего рода. А ты — лишь жертва, которую пришлось принести, чтобы очистить наше имя. Да, и не нужно расстраивать свою матушку. Ей будет проще, если ты просто уйдёшь. В этот миг внутри Шэнь что-то окончательно перегорело. Злоба и ненависть — чувства, физически чуждые природе дев плодородия, чья суть заключалась в созидании и нежности, — теперь чёрным ядом разъедали сердце. На месте милосердной богини рождалось нечто иное — опалённое предательством, жаждущее лишь конца этого кошмара. Ю Ди поправил воротник, сохраняя тошнотворное спокойствие. Он посмотрел на дочь в последний раз, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на искренность, и это было страшнее любой лжи. — Я никогда не любил Се Лянь, — произнёс он ровным, бесцветным голосом. — Но твоя мама — другое дело. Хочешь верь, хочешь нет, но её я люблю. И всё, что я сделал, я сделал ради её покоя и безопасности нашего дома. — Убив её дочь, ты не сделаешь её счастливой! Решётка со скрежетом открылась. Ю Ди шагнул за порог, выходя из зловонной тьмы камеры в чистый коридор. Перед тем как тяжёлая дверь захлопнулась, он на мгновение обернулся. Его лицо наполовину скрыла тень, и в этом полумраке он выглядел как обычный, заботливый отец, укладывающий ребёнка спать. — Спокойной ночи, дочка… — негромко сказал он. Дверь закрылась с оглушительным, окончательным грохотом. Засов встал на место. Шэнь осталась в абсолютной темноте. Она смотрела на свои руки — руки, которыми она кормила смертью самого дорогого человека. В голове пульсировали его последние слова. Это «спокойной ночи» звучало как смертный приговор, произнесённый с нежностью палача. Теперь она знала истину: в этом мире нет праведников. Есть только те, кто умеет лучше скрывать свою гниль за ароматом сандала.

***

Свет бил в глаза, нещадно слепя и вырывая из вязкого кошмара бессонной ночи. Сяо жмурился, едва переставляя ноги, пока стража вела его вперёд по бесконечным коридорам императорского дворца. В голове пульсировала одна и та же мысль: «Где матушка? Что с ней?» Его сердце сжималось от одной лишь мысли, что отец мог её не пощадить. Нет, разум отчаянно цеплялся за последнюю надежду, он не мог — как бы сильно ни ненавидел её, он бы не поступил так со своей женой, с матерью своего сына. Сяо не спал всю ночь, моля богов о милосердии, которого не существовало в этих стенах. Страх липким холодом затекал под одежду. Ноги подгибались, отказываясь служить, а настоящая пытка была внутри. Живот горел огнём — это был не живительный жар, а пожирающее пламя. Плод чувствовал истощение материнского тела и буйствовал, требуя энергию, которой у Сяо просто не осталось. Его подвели к высокой, массивной двери, ведущей на главный балкон императорского дворца. Там, на фоне ослепительного, равнодушного утреннего неба, неподвижной, словно высеченной из камня фигурой замер Иль Хо. Он ждал его. — Сын мой, сегодня я помогу тебе избавиться от тяжёлого груза и очиститься. Голос отца был спокоен. Он шагнул навстречу, и прежде чем Сяо успел хотя бы вдохнуть, его пальцы с сокрушительной, безжалостной точностью ударили по акупунктурным точкам в груди. Мир взорвался болью. Тело, и без того едва державшееся, окончательно предало его: мышцы обмякли, превратившись в бесполезную плоть, а голос застрял в горле, лишая возможности издать даже стон. В сознании вспыхнул тот жуткий день. Снова эта беспомощность, снова это удушающее молчание… Юношу охватил ледяной, первобытный ужас — точно так же, с тем же циничным спокойствием, Хуань Хань когда-то насиловал его тело, лишая права на сопротивление. Теперь отец насиловал его душу. Но Иль Хо сделал нечто ещё более страшное в своей неестественности. Он подошёл вплотную и крепко обнял обмякшее тело девы, не давая ему рухнуть на холодный пол. Это были их первые и, как чувствовал Сяо, последние отцовские объятия. В них не было любви — только холодное обладание. Отец, который всю жизнь держал сына на расстоянии вытянутой руки, теперь прижимал его к себе, словно вещь, которую наконец-то полностью подчинил. Он усадил сына в кресло. Тело юноши безвольно повисло в нём, словно тряпичная кукла, неспособная пошевелить даже пальцем. Взгляд девы, единственное, что ему ещё подчинялось, был прикован к лицу отца, который с безжалостным, нечеловеческим спокойствием готовился к финалу своей чудовищной игры. — Сяо, просто наблюдай, — приказал отец. Его голос звучал почти ласково, но от этой извращённой нежности по коже пробежал смертный холод. Иль Хо отошёл в сторону, открывая обзор. И только тогда до Сяо донёсся гул — яростный, многоголосый рёв, громче надвигающейся бури, звук чистой ненависти. С высоты императорского балкона центральная площадь открылась перед ним как на ладони. Площадь превратилась в бурлящее море голов. К этому времени земли Бовэ изменились, и толпа внизу была живым тому подтверждением. Теперь здесь преобладало подавляющее большинство людей с агрессивной энергией ян. Они столпились так плотно, что казались единым многоголовым чудовищем, охваченным жаждой крови и зрелищ. Но среди этого ревущего океана ненависти Сяо с ужасом различал островки другой жизни. Люди с «цветущей кровью», коренные жители этих земель, жались по краям площади. Их лица были искажены гримасами животного ужаса, полнейшего недоумения и непонимания. Они, дрожа, наблюдали за происходящим, не в силах поверить, что их мир, их святыни рушатся вот так, на их глазах, под одобрительный рев толпы. В самом центре этого безумия возвышался костёр, словно алтарь жертвоприношения. А над ним, привязанная к высокому столбу, замерла матушка Шэнь. Её некогда ослепительно белое ханьфу, теперь испачканное грязью, кровью и пылью, отчаянно билось на ветру, словно переломанные крылья подбитой птицы. Её роскошные волосы, лишённые всех шпилек, спутанным чёрным шёлком закрывали лицо, пряча этот мир от её глаз. Руки, дарившие только ласку, были грубо и туго стянуты за спиной верёвками, врезавшимися в нежную кожу. Голова бессильно опущена вниз. Гнилые помидоры, ошмётки грязи и червивые яблоки летели в неё со всех сторон. Они пачкали остатки белоснежной ткани, разбивались о беззащитное тело богини. Та, что ещё вчера была их святыней, их покровительницей, дарующей жизнь, сегодня стала лишь жалкой мишенью для их слепой, животной ненависти. Несмотря на то что тело девы было полностью обездвижено, его мелко и судорожно трясло. Внутри бился первобытный ужас: он понимал, что пощады не будет. Разум отчаянно цеплялся за спасительную мысль, что всё это — лишь затянувшийся дурной сон, липкий кошмар, от которого вот-вот удастся очнуться. Сяо хотелось сорвать голос в крике, разорвать эту удушающую тишину, но губы лишь беспомощно дрожали, не в силах разомкнуться. Он звал её мысленно, кричал в пустоту собственного сознания: «Мамочка, мамочка! Не делайте этого! Не смейте! ПРЕКРАТИТЕ!» Но его мольбы тонули внутри, не достигая ушей тех, кто стоял на площади. Тяжёлая рука легла на его плечо и сжала до боли, намертво фиксируя сына в кресле. — Посмотри на неё, — негромко произнёс отец, и в его голосе слышалось пугающее удовлетворение. — Она ещё никогда не выглядела так прекрасно, как сейчас. Ей идёт молчание. — Он чуть наклонился к Сяо, заставляя его ловить каждое слово. — Вела бы она себя так покорно всю свою жизнь — и ничего бы этого не было. Но нет же: ей нужно было постоянно меня упрекать, лезть в мои дела, противиться моей воле. И чего она добилась в итоге? Этого! — он указал рукой на площадь, где толпа продолжала осыпать Шэнь проклятиями. Если бы в Сяо осталась хоть капля энергии плодородия, он бы обрушил небо на эту площадь. Он бы призвал ледяные штормы, чтобы потушить ещё не зажжённый огонь, или вызвал бы ураганы, способные развеять эту яростную толпу как прах. Но он был пуст. Отец знал это слишком хорошо. Иль Хо расчётливо использовал его состояние: пока в чреве девы зрел плод, он действовал как паразит, высасывая всю магическую энергию до последней капли. Сын великой богини был обезоружен собственной природой. Иль Хо медленно ударил в ладоши. Этот сухой, резкий звук подействовал моментально. Яростный рёв толпы начал стихать, превращаясь в тяжёлое, давящее безмолвие. Тысячи глаз устремились на балкон. Люди замерли в ожидании дозволения — сигнала, что богиню Шэнь наконец можно разорвать. Сяо смотрел на них сквозь пелену слёз. Эти люди годами кормились с рук матушки, жили на её щедрых землях; теперь же их лица превратились в уродливые звериные маски. Они были готовы откусить руку, которая долгие годы их кормила. Но нет — руки им было мало. По их оскалам юноша видел: они хотели сожрать её целиком, уничтожить саму память о её добродетели, чтобы оправдать собственную жестокость. — Я знаю, как вам было тяжело! — голос императора, усиленный тишиной площади, разнёсся над толпой. — Вы были напуганы. Пролился дождь, цветы начали увядать на корню, а урожай, который кормил ваши семьи, сгнил. Почему это случилось, спросите вы? И я отвечу вам! Толпа замерла, ловя каждое слово, а Иль Хо продолжал, искусно подхватывая их нарастающий ропот, словно дирижёр затихающий оркестр. Он знал, как вести войну. Он знал, как управлять войсками. Эти глупцы были лёгкой мишенью. Он с детства учился стрелять — и в эту мишень попал как профессиональный охотник. — Виновницей стала богиня Шэнь! Площадь взорвалась яростным рёвом, но император лишь прибавил голосу стали, перекрывая шум: — Богиня Шэнь спуталась с нашим злейшим врагом — Ло Бинхэ! Они замышляли предательство, они хотели бросить вас и устроить побег! Посмотрите на моего сына! — он резко развернулся, указывая рукой на кресло, где безвольно сидел Сяо. — Посмотрите, он плачет! Его родная мать сделала его таким. Чтобы сбежать к любовнику, она отравила собственного сына! Нашего наследника! Сяо слышал эту чудовищную ложь, видел, как искажаются в гневе лица людей, но не мог даже вскрикнуть, чтобы защитить правду. Матушка бы никогда так не поступила. Это всё он. Сюэ был прав — нужно было убить его, пока не было поздно. Но доброта юноши погубила её. Она погубила его матушку. — Эта порочная женщина ради врага готова на всё! — выкрикнул Иль Хо, распаляя толпу до предела. — Она готова была продать вас, ваши земли и ваши жизни! Сегодня мы очистим наши земли! Сяо не мог осознать происходящее. В его сознании не укладывалось, откуда в отце столько ядовитой, чёрной жестокости. Ведь Иль Хо был рождён с энергией ян, чистой и светлой; они причисляли себя к небожителям, к оплоту праведности… Но если это и была их «праведность», то она оказалась страшнее любого греха. — Зажечь факелы! — громовой приказ Иль Хо разрезал воздух. Стражники, стоявшие у подножия костра, синхронно подняли огни. Яркое, рыжее пламя заплясало на ветру, готовое в любой миг впиться в сухой хворост. Богиня Шэнь медленно, с трудом подняла голову. Сквозь спутанные волосы она смотрела на площадь, на толпу идиотов — на стадо послушных баранов, которые пошли бы на убой вслед за своим пастухом, если бы тот повелел. В её взгляде не было ненависти — только безграничное, холодное презрение. Сяо забился в кресле; из его заблокированного горла вырывались лишь жалобные, ломаные мычания. В этих звуках, полных отчаяния, слышалось: «Не нужно, не надо, остановитесь... Вы не можете... Мама, мама!» Наступила мёртвая тишина. Император замер, словно беря паузу, наслаждаясь моментом власти. Он хотел ещё раз, в последний раз, увидеть страх в глазах Шэнь, сломить её перед концом. Но когда их взгляды встретились, он увидел величие настоящей Богини плодородия, которую невозможно сломить. Она знала: там, наверху, её ждёт Се Лянь и сейчас она на неё смотрит. Она будет ею гордиться, несмотря ни на что. Она знает — Шэнь не виновата, ею просто воспользовались. Она на неё не злится и никогда не злилась. Императрица посмотрела на своего сына — только он сейчас был достоин её взгляда. Её сокровище, её малыш. — Поджигай, — ровно произнесла она, сама ставя точку в этом противостоянии. Сяо смотрел на неё, не отрываясь, словно пытаясь взглядом удержать её в этом мире. Слёзы сами собой потекли ручьями, обжигая щёки, но он не мог их стереть, не мог закрыть глаза. Император, стоявший рядом, скривился. Спокойствие и гордость Шэнь лишали его триумфа, превращая казнь в её личную победу. — Гори в аду, сука, — едва слышно прошептал он, и в этом шёпоте было больше яда, чем в криках толпы. Иль Хо медленно поднял руку. Площадь мгновенно застыла, ловя каждое движение своего самопровозглашённого бога. Стража сделала шаг вперёд, занося факелы над сухим деревом. Юноша дышал часто, находясь на грани обморока. Он пытался закричать, рвался из оков собственного тела, вкладывая всю оставшуюся жизнь в одну попытку разомкнуть губы… Иль Хо резко опустил руку. Факелы коснулись хвороста. В ту же секунду огонь жадно вспыхнул, с треском вгрызаясь в сухие ветки. Толпа взорвалась ликующим рёвом; люди в безумии подбрасывали в костёр сено и хворост, стараясь сделать пламя ещё выше, ещё жарче. Огонь стремительно пополз вверх по столбу, пожирая белое ханьфу, а густой, едкий дым чёрным саваном взметнулся к самому небу. — М-м… мама… мама… — сорвалось с губ Сяо. Тихий, надрывный шёпот утонул в грохоте толпы. Никто не слышал его. Огонь, набрав силу, жадно поглотил ноги Богини. В этот миг гордое молчание было сломлено — Шэнь закричала. Её мучительный, запредельный крик взвился над площадью, разрывая барабанные перепонки и заставляя небо содрогнуться. Это был звук умирающей души. Сяо смотрел на это, не в силах закрыть глаза. Он видел, как некогда нежная кожа матушки покрывалась уродливыми пузырями, которые тут же лопались от невыносимого жара, обнажая сырое мясо и белизну костей. Сладковатый, тошнотворный запах горящей плоти смешался с ароматом горелой древесины. В этой жестокости была высшая несправедливость: она горела на дровах из своих же плодородных деревьев, на той самой земле, которой отдавала все свои силы. Сама жизнь, которую она когда-то взрастила, теперь превращалась в пепел и дым, поглощая свою создательницу под ликование обезумевшего народа. Огонь поднимался всё выше, пожирая живот богини Шэнь. Сяо смотрел на это, и внутри него всё кричало от невыносимой боли. Именно из этого чрева он когда-то появился на свет; оно было его первой колыбелью, его защитой, его домом. Она подарила ему жизнь, а теперь он был вынужден смотреть, как кто-то — его собственный отец — жестоко и методично отбирает её жизнь. В этом самом животе когда-то билось его крошечное сердце. Она нежно гладила его, шептала слова любви, когда он ещё даже не умел слышать. Но он чувствовал. И теперь это тепло превращалось в адский жар. То место, где зародилась его жизнь, чернело и обугливалось у него на глазах. Пламя не просто сжигало тело матери — оно выжигало саму основу его существования, превращая в пепел каждое нежное воспоминание, каждое шёпотом сказанное слово, оставляя на месте сердца лишь выжженную, мёртвую пустыню. — Сяо! — её крик прорезал гул пламени и ликование толпы, став чище и громче любого звука в этом мире. Она смотрела прямо на него сквозь пелену огня, и в этот миг её величие вернулось к ней стократно. — Ты — истинная Богиня плодородия! Это твоя земля! — выкрикивала она, вкладывая в каждое слово остатки своей угасающей жизни. — Она подчиняется только тебе! Не им, ни кому-то ещё! Ты — сама жизнь, Сяо! А жизнь всегда сильнее смерти! Юноша чувствовал, как её слова вгрызаются в его сознание, ломая барьеры, выставленные отцом. — Ты сильный, ты сильнее всех нас! В тебе столько мощи, столько скрытой энергии… Ты не должен сдаваться — борись! Слышишь? Борись! — её голос вибрировал от нечеловеческой силы. — Я всегда буду рядом. Мама будет рядом. Я отдаю тебе всю мою энергию, всё, что у меня осталось! Пусть твои корни прорастут глубоко под наши земли! Вскормись ими, как моим молоком! Стань единым с этой почвой! — Она улыбнулась, и эта улыбка была ярче костра. — Я люблю тебя… Огонь жадно поднимался выше, вгрызаясь в грудь, облизывая шею и превращая длинные чёрные волосы в факел. Шэнь не плакала. Она отказалась закрыть глаза, вырывая у смерти каждую секунду, чтобы смотреть на своего сына. В этом взгляде, сияющем сквозь пламя, было всё её материнское сердце. Сейчас она горела не от огня, а от бесконечной, испепеляющей любви к своему маленькому сокровищу. «Как же быстро ты повзрослел… — пульсировала в её слабеющем сознании последняя мысль. — Стал таким красивым, таким сильным. Этот мир ещё содрогнётся, когда узнает твоё истинное имя». Жар стал невыносимым. Некогда прекрасное, божественное лицо, воспетое поэтами, на глазах превращалось в нечто страшное, теряя человеческие черты. Сердце, полное любви и боли, сделало свой последний, тяжёлый удар. Оно не выдержало жара, но до последней пульсации принадлежало сыну. Богиня Шэнь умерла.

***

Где-то на границах земель ордена Чэнь небо внезапно почернело, и из ниоткуда поднялся яростный ураган. Ло Бинхэ, чей взгляд обычно был холоднее льда, медленно подошёл к распахнутому окну тронного зала. Снаружи повалили густые белые хлопья. Ло протянул руку, и одна крупная снежинка опустилась на его ладонь. Но она не растаяла. Напротив — была сухой и странно тёплой, почти горячей. Он медленно растёр её между пальцами — на коже остался лишь серый, пачкающий след. Это был не снег. Это был пепел. В этот миг всё пространство вокруг него будто замерло. Могущественный император, перед которым трепетали целые народы и чьё имя заставляло врагов бледнеть, почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Тишина в зале стала невыносимо тяжёлой. Тот, кто никогда не склонял головы, бессильно рухнул на колени прямо на холодный камень. Его пальцы, привыкшие к рукояти меча, судорожно сжали кулон, висевший на груди, — подарок, который он когда-то вручил своей деве. — Дева Шэнь… я не успел, — прошептал он, и голос его, всегда подобный раскату грома, надломился. Слёзы катились по его щекам. За всю свою долгую, кровавую жизнь он любил лишь одного человека. Единственную. Неповторимую. Недосягаемую в своём величии и чистоте — деву Шэнь. Эта женщина была для него не просто возлюбленной. Она была его смыслом, его путеводной звездой в вечной тьме интриг и войн. Она была его целью, его миром… его собственным сердцем, которое теперь заживо сгорало вместе с ней. Сегодня, под этим пепельным небом, великий император понял одну истину: он не просто потерял её. Он умер вместе с ней. Та часть его души, которая умела чувствовать свет и тепло, обратилась в такой же серый прах, что оседал сейчас на его чёрных одеждах. — Дева Шэнь, они все падут к вашим ногам. Я обещаю.

***

—...Система... — ОШИБКА. ОШИБКА. ОШИБКА. — …расскажи мне сказку… я хочу послушать… мне кажется, что я пропадаю… но я не чувствую боли… жаль, что я не дала столько любви Сюэ… мне так стыдно перед ним… это ведь не конец, смерть — это только начало?.. — Система нашла историю по вашему запросу: «Жил-был один маленький мальчик. Он очень любил сладкое, но из-за того, что рос сиротой и у него не было денег, он редко мог себе это позволить. Однажды он сидел на обочине дороги, и мимо проезжал экипаж. Богатый господин из экипажа подозвал мальчика и спросил: — Хочешь поесть сладостей? Мальчик, конечно, очень хотел. Тогда господин дал ему записку и сказал: — Отнеси это в одну лавку — и там тебе дадут целую коробку сластей. Мальчик был так счастлив! Он побежал со всех ног, прибежал в лавку и отдал записку. Но хозяин лавки, прочитав её, пришёл в ярость. В записке были не слова о сладостях, а грубые оскорбления. Хозяин избил мальчика и вышвырнул его вон. Мальчик не понимал, за что его побили. Он пошёл обратно и снова встретил тот экипаж. Господин смеялся над ним. А потом… экипаж тронулся. Мальчик бежал следом — он чего-то просил или просто оказался на пути, я уже не помню… Но колесо тяжёлой кареты переехало ему руку. В тот день он не получил своих сладостей. Вместо этого его левый мизинец был раздавлен в кашу. Кости были раздроблены так, что палец превратился в кровавое месиво. Мальчик кричал так громко, что сорвал голос, но карета даже не остановилась. Знаешь, тот мальчик… это был я».