Богиня плодородия

Сюэ Ян сбился со счёта, сколько дней он уже шёл по крутым снежным равнинам. Время здесь превратилось в одну тягучую, ледяную пытку. Ветер тянулся по равнинам длинными свистящими струями, обдирая лицо сухими кристаллами льда, которые кололи кожу как мелкий песок. Снег заметал его следы слишком быстро, будто сама земля стремилась стереть любое упоминание о его существовании: мягкие края отпечатков расползались, осыпались и мгновенно сглаживались под новым слоем метели. Его тело с детства не отличалось чувствительностью к боли — такая особенность часто была присуща чистокровным наследникам ордена Чэнь. Но, несмотря на это, пронизывающий до костей холод он ощущал слишком отчётливо. Он вгрызался в плоть, пробирался под одежду, словно тонкие ледяные иглы скользили между слоями ткани и касались кожи. Пальцы давно потеряли привычную подвижность, огрубели, стали деревянными; когда Сюэ сжимал кулак, суставы отзывались глухим, тугим напряжением. Холод оседал инеем на ресницах — тонкие кристаллы цеплялись за них, тяжеля веки и заставляя моргать чаще, чем хотелось. Дикие кролики, которых удавалось поймать, стали его скудным ужином; он ел их мясо холодным и сырым. Оно было плотным, жилистым, тянулось между зубами и оставляло на языке металлический привкус крови, быстро остывающий на морозном воздухе. Иногда пальцы прилипали к обнажённой плоти добычи, и приходилось с усилием отрывать их, чувствуя, как кожа на подушечках немеет. Из-за яростных ветров, которые, казалось, дули со всех сторон сразу, костёр было не развести, и спать было просто негде. Он плёлся по глубокому снегу, доходившему до колен, вконец уставший и вымотанный. Каждый шаг давался с нечеловеческим трудом — ноги словно вязли в холодной массе, мышцы горели тупой, вязкой усталостью, — а редкие пещеры, встречавшиеся на пути, становились единственным спасением. Только там, в сырой темноте каменных сводов, можно было хоть немного отогреться. Камень под руками был холодным, но всё же защищал от ветра; если прислониться к стене, чувствовалась его тяжёлая неподвижность, грубая зернистая поверхность. Запах земли и минералов был густым, почти сладковатым после бесконечной ледяной пустоты снаружи. Там Сюэ Ян опускался на жёсткий каменный пол, укрываясь собственным плащом, чувствуя под собой неровности скалы, которые впивались в рёбра и плечи, и можно было хоть немного отогреться дыханием, которое постепенно согревало замёрзшие ладони. И забыться коротким, тревожным сном — неглубоким, ломким, в котором тело продолжало чувствовать холод камня и шершавость ткани под щекой, — прежде чем снова выйти навстречу ледяной пустоте.

***

В одном из таких забытых снов, когда грань между холодом и памятью стиралась, он отчётливо видел тот вечер. Сюэ Ян снова был там — на крыше императорского дворца. Он только что покинул покои богини Сяо. Ночной воздух стоял неподвижно, слежки не было — город спал, не подозревая о тени, скользящей по черепице. В ту ночь он приходил за своим ножом. Сюэ сжал рукоять, ощущая привычный холод стали, и замер, глядя на лезвие. Сяо дал этому оружию имя — Мин Ши. В этом было всё его нутро: этот юноша был настолько невыносимо добрым и невинным, что даже в орудии убийства пытался разглядеть свет. Сяо казался Сюэ Яну воплощением чистоты, существом из другого, светлого мира, который не должен был соприкасаться с грязью политической гонки за власть. Он видел себя со стороны: как медленно опускается на подоконник, бесшумно сгибая колени, чтобы оказаться на одном уровне с лицом девы. Между ними оставалось лишь несколько дюймов тишины. В лицо ударил цветочный аромат — густой, дурманящий, незнакомый. Сюэ, выросший в суровых краях, где земля рождала лишь камни, не разбирался в травах и благовониях. Этот запах был для него чуждым — и потому ещё более желанным. Сюэ Ян смотрел прямо в глаза деве, и когда их руки соприкоснулись, в нём что-то надломилось. На мгновение им овладело яростное, почти болезненное желание: сорвать эту вуаль, скрывающую тайну, смять губы Сяо своими и одним резким движением разрушить эту невыносимую, сияющую непорочность. Ему хотелось очернить этот цветок, этот свет, сделать его своим. Но он сдержался. Забрал нож — и исчез в ночи, оставив всё как было. Сюэ стоял на крыше, ветер трепал его одежду. Желание вернуться жгло изнутри. Ему хотелось ещё раз увидеть это лицо, услышать спокойное дыхание. Он не выдержал. Соскользнув с черепицы, Сюэ Ян бесшумно, словно кот, перемахнул на раскидистую цветущую яблоню, чьи ветви тянулись к окну покоев. Сквозь приоткрытую створку он снова заглянул внутрь. Кровь застыла в жилах, а дыхание перехватило, стоило ему замереть у окна и взглянуть на кровать. В полумраке покоев, Сяо лишился своего невинного образа. Юноша сорвал с лица вуаль. Он дышал жадно, прерывисто, словно задыхался от внутреннего жара. Тонкое ханьфу было полностью развязано, шёлк сполз в стороны, бесстыдно обнажая бледный живот, который вздрагивал при каждом вдохе. На коже темнело родимое пятно в форме полуцветущего лотоса, и в лунном свете оно казалось живым. Рука Сяо скользила по собственному телу. Это зрелище ломало всё, что Сюэ знал о нём. В его представлении этот юноша был недосягаемым идеалом, чистым духом, не способным поддаться столь земным и греховным порывам. В сознании произошёл надлом: тот, кого он хотел осквернить сам, уже был во власти собственного желания. И вот теперь он видел его иным — живым, жадным до ощущений, потерявшим всякий контроль — было высшим откровением и самой сладкой пыткой. Он чувствовал, как внутри него закипает тёмная, тяжёлая волна. Сдержаться, не шагнуть в эту комнату и не присвоить себе эти стоны, требовало почти нечеловеческого усилия. — Сюэ… Сюэ… — сорвалось с чужих губ. Услышав своё имя, он почувствовал, как к лицу приливает кровь, а щёки обожгло густым румянцем. Сяо стонал его — не чьё-то другое, а именно его, имя человека, который намеревался его отравить. Это звучало так жадно и так сладко, что у Сюэ пересохло во рту и он с трудом проглотил вставший в горле ком. Его сердце забилось в бешеном, неровном ритме, отдаваясь пульсацией в самых кончиках пальцев. Сюэ ощутил, как собственное тело предательски отзывается на увиденное: острое, тягучее возбуждение накрыло его волной, лишая возможности мыслить здраво. В этот момент Сяо прогнулся в спине, вытягивая стройные ноги. Тонкие пальцы на ступнях судорожно поджались, а мелкие капли испарины на бледной коже мерцали в холодном лунном свете, словно рассыпанный жемчуг. Его стоны стали громче, теряя остатки сдержанности, и, наконец, он выдохнул — так ярко, так отчаянно, что этот звук, казалось, заполнил собой всё пространство: — Еще… Сюэ… Рука Сяо двигалась лихорадочно, быстро, он уже балансировал на самом краю, на пике своего блаженства. Сюэ Ян смотрел, и внутри него бушевал пожар. Он желал его так сильно, что это желание физически давило на рёбра. Он не понимал, какая сила ещё удерживает его на месте, не дает ворваться в эту комнату, одним движением раздвинуть эти дрожащие ноги и войти в него, заставляя задыхаться уже не от фантазий, а от реальности. В его голове рождались безумные, тёмные образы. Он хотел обладать им всю ночь до рассвета. Хотел оставить в нём свой след, хотел, чтобы этот чистый юноша понёс от него ребёнка, навсегда связав их судьбы кровью и плотью. Он жаждал, чтобы его имя срывалось с этих губ снова и снова, до хрипоты, до потери сознания. Сяо громко, пронзительно простонал, и его тело забилось в конвульсиях сильного, изнуряющего оргазма. Он кончал прямо себе на живот, белые капельки падали на его лотос. Даже сейчас, после этого акта, Сяо не стал в глазах принца «грязным» или падшим. Напротив, он превратился в желанную богиню, сошедшую с небес, чтобы познать земную страсть. Сюэ Ян смотрел на него ещё несколько секунд, запечатлевая в памяти каждый изгиб этого божественного тела, каждую каплю пота. А затем он резко запрыгнул на крышу. Он бежал прочь по черепице, пытаясь скрыться от собственного неистового желания, которое теперь, он знал точно, никогда не даст ему покоя. Сюэ Ян резко распахнул глаза. Холод пещеры ударил в лицо, резко контрастируя с жаром сна. Сердце всё ещё колотилось о рёбра, а в ушах звучал призрачный стон. Это воспоминание — яркое, запретное, мучительное — стало его единственным топливом в этой ледяной пустоте.

***

Гора Шоэнь была огромной. Она возвышалась над миром так высоко, что её вершина терялась в облаках. Но чем ближе Сюэ Ян подходил к ней, тем сильнее менялось всё вокруг. Ледяной ветер, который столько дней резал лицо, вдруг стал мягким и тёплым. Он больше не хлестал кожу ледяными иглами, а лишь скользил по щекам лёгким дыханием, почти ласковым. Снег под ногами начинал таять: сначала он стал тяжёлым и влажным, лип к подошвам, затем проваливался под шагами мягкой кашей. Проступили тёмные пятна влажной земли, затем из-под белого покрова пробилась сочная зелёная трава. Это казалось чудом: здесь, у подножия горы, в самом сердце зимы расцветала весна — вопреки всем законам природы. Солнце бережно омывало землю теплом. Его лучи ложились на лицо мягкими полосами, медленно прогревая кожу. Тяжёлые лапы елей, припорошенные серебристым инеем, поблёскивали под мягкими лучами; кристаллы льда тихо таяли, и редкие капли падали вниз, разбиваясь о землю холодными прозрачными точками. Ло Бинхэ не случайно выбрал это место для мирных жителей. Здесь было тепло, росла трава, и выжить было куда проще. Земля под ногами была упругой и влажной, пахла перегноем и свежей зеленью — густым, живым запахом, который почти забывается после долгих дней среди льда. Но при этом сама гора Шоэнь внушала страх: от неё веяло такой силой и мощью, что человек рядом с ней ощущал себя крошечной песчинкой. Даже воздух здесь казался тяжелее. Сюэ Ян остановился и посмотрел вниз. Его сапог глубоко ушёл в мягкую влажную почву. Грязь слегка прилипла к подошве, тяжело потянулась за ней, когда он пошевелил ногой. Он так долго шёл по твёрдому льду и глубоким сугробам, что уже забыл это ощущение — мягкость земли, её живую податливость. Это была настоящая земля — живая, пахнущая весенней сыростью. Он выдохнул. Изо рта впервые за долгое время не вырвался густой пар. Воздух мягко вошёл в лёгкие, не обжигая холодом. Напряжение постепенно отпускало тело — плечи опустились, пальцы наконец перестали сводить судорогой от мороза. Холод больше не кусал его кожу. Он наконец добрался туда, где можно было просто дышать. На склонах Шоэнь среди зелёной травы росли белые эдельвейсы. Их было так много, что казалось, будто гору накрыло светлым ковром. Маленькие бархатистые цветы мягко касались одежды, когда он проходил мимо, их лепестки были сухими и чуть шершавыми, словно покрытыми тонким пухом. Нежный аромат встречал каждого, кто осмеливался подойти ближе — лёгкий, свежий, едва уловимый, но наполняющий воздух спокойствием. Сюэ шёл по твёрдой земле, пока не оказался перед входом в пещеру. Камень здесь был тёмным и влажным, покрытым гладкими полосами древней воды. Зев скалы был столь огромен, что внутрь свободно мог бы войти великан. Он хорошо знал это место. Когда-то здесь жил великий дракон Ле. О нём ходили легенды: говорили, что он умел принимать человеческий облик и часто спускался в деревню Люэ, чтобы есть простую человеческую пищу и притворяться обычным смертным. Но со временем Ле потерял себя. Он забыл, каково это — быть человеком, и его разум поглотила жажда крови. Дракон стал чудовищем, которое похищало и ело юных дев. Сюэ Ян усмехнулся, глядя в темноту. Его губы чуть растянулись, а взгляд задержался на чёрном провале входа, где холодный воздух мягко касался лица. Он знал эту историю лучше всех, потому что именно он поставил в ней точку. Он помнил вкус той победы — и то, как затихло чудовище под его рукой. Пещера была пуста и холодна, в её глубине всё ещё ощущалась древняя мощь существа, которое когда-то называло это место домом. Сюэ Ян вошёл внутрь. Эхо шагов прокатилось по сводам, многократно отражаясь от стен и возвращаясь глухими отголосками. Он развёл костёр прямо в центре огромной пещеры. Пальцы ловко складывали ветки, шершавая кора царапала ладони. Когда огонь вспыхнул, тепло быстро разлилось по воздуху, и сухой треск горящих веток наполнил пространство. Пламя быстро согрело пространство, тени заплясали по каменным стенам, вытягиваясь длинными живыми силуэтами. Принц распотрошил пойманного кролика, насадил тушку на крепкую ветку и повесил над огнём. Ему отчаянно нужен был отдых. Ноги гудели от усталости, а в животе было пусто, и это ощущение гулко отзывалось внутри. Пока мясо жарилось, он достал из походной сумки пару сухих лепёшек и положил их ближе к углям, чтобы они стали мягкими и тёплыми. В железную кружку набрал чистого снега и поставил к огню, дожидаясь, пока тот превратится в тёплую воду. Когда еда была готова, Сюэ жадно принялся за неё. Горячее мясо обжигало губы и язык, сок стекал по пальцам, оставляя жирный блеск на коже. Оно было очень сочным и вкусным, мягче, чем он ожидал после стольких дней пути. Он уже совсем отвык от такой нормальной, горячей еды. Всё это время, пока он пробирался через снега, ему приходилось жевать сырую плоть и глотать ледяной снег, чтобы хоть как-то выжить. Сидя у костра в логове своего старого врага, он чувствовал, как силы медленно возвращаются. Тепло огня согревало колени и ладони, сухой жар приятно щекотал кожу, вытесняя остатки холода из костей. Он смотрел на огонь — на то, как языки пламени лениво облизывают ветки, как угли тихо дышат красным светом, — и всё же мысли снова привели его к Сяо. Здесь, на горе Шоэнь, пахло весной, и это мучило его своей похожестью на земли Бовэ. Сюэ закрывал глаза, и перед ним тут же возникали райские сады. Там небо всегда было пронзительно-голубым и бесконечным, без единого хмурого облака. В воздухе — таком чистом и сладком, что его хотелось пить, — смешивались запахи цветущих яблонь и сочных груш. Там деревья склонялись до самой земли под тяжестью спелых плодов, а в траве журчали хрустальные ручейки с освежающей тёплой водой. Земли Бовэ были истинным местом жизни. Там не нужно было бороться за каждый вдох, не нужно было думать о том, что ты будешь есть или как не превратиться в кусок льда к утру. В тех краях даже ветер был ласковым: он приносил с полей аромат трав и цветов, а не колючую снежную пыль. Сяо был для него душой этих земель, самим воплощением той весны. Он был таким же сияющим, красивым и по-настоящему живым. Сюэ Яну хотелось испить его до капли, как ту живительную воду из ручья, что даёт силы двигаться дальше. Им хотелось любоваться, как самым неземным цветком, расцветающим лишь раз в тысячу лет. Сяо был его личным раем посреди этого сурового мира, его единственным напоминанием о том, что где-то ещё существует тепло и свет. Сюэ Ян всё ещё держал глаза закрытыми, не желая разрушать хрупкое видение. В его памяти, ярче любого пламени, всплывала мягкая улыбка Сяо. От одного этого воспоминания сердце начинало бешено биться в груди, отдаваясь тяжёлым стуком в ушах. Он вспоминал каждую мелочь: длинные ресницы, которые подрагивали, когда дева смущался, его тёплый светлый взгляд, в котором не было ни капли злобы. Сяо был таким мягким, нежным и аккуратным во всём — полной противоположностью самому Сюэ Яну. Его хотелось спрятать от всех ветров, защитить от любой грязи, оберегать до последнего вздоха. И принц вдруг понял, что за этого человека он, не раздумывая, отдаст свою жизнь. Почему он начал осознавать это только сейчас, здесь, на краю света? Ответ был прост и страшен: он влюбился. И это не было обычным желанием сорвать созревший цветок или обладать чужим телом. Нет, он пылал настоящей, глубокой любовью к этой нежной деве плодородия, деве всего живого, которая дарила жизнь ему самому. «Любовь» — Сюэ всегда считал это слово глупым и неприятным, признаком слабости. Но само чувство оказалось настолько мощным и согревающим, что он больше не мог его отрицать. Это была его тайная правда, его личная весна, которую он наконец впустил в свою чёрную душу. Сюэ сидел неподвижно, и в его голове крутился один и тот же вопрос: когда именно это случилось? В какой момент обычное любопытство или желание сломить чужую волю превратились в эту всепоглощающую влюблённость? Он и сам не мог дать себе ответа. Это чувство не ударило его, как молния, — оно зародилось в нём медленно, осторожно. Сяо шаг за шагом, день за днём пробирался сквозь его броню, пока не дотянулся до самого сердца. И теперь это сердце принадлежало только ему. Наследник Чэнь усмехнулся, глядя в угасающий костёр. Он чувствовал, что готов сам вырвать это сердце из груди и отдать в эти тонкие пальцы, в эти тёплые добрые ладони. «Пусть забирает, — думал он, — мне совсем не жалко». Ему оно всё равно было не нужно. Сюэ Ян привык считать себя жестоким, испорченным человеком, а такому, как он, сердце только мешает. Оно лишь заставляет чувствовать лишнюю боль и слабость. Он верил, что его сердцу будет гораздо лучше в руках такого божества, как Сяо. Пусть оно принадлежит тому, кто чист и светел, кто умеет беречь красоту и дарить тепло. В логове убитого дракона, под запахом весенних эдельвейсов, Сюэ Ян окончательно сдался. Он признал, что его жизнь больше не принадлежит ему одному. Она теперь неразрывно связана с тем нежным образом, который светил ему ярче любого костра в самой чёрной ночи. Сюэ Ян тяжело опустился на землю, натягивая на себя одеяло, которое подготовил заранее. Едва он принял горизонтальное положение, как тело отозвалось глухим стоном — накопленная усталость навалилась неподъёмным грузом. Своих ног он почти не чувствовал; обморожение превратило их в две ледяные глыбы, лишённые всякой чувствительности. Сил не осталось даже на то, чтобы шевельнуться, — только на сонливое, тяжёлое забытьё. Уже засыпая, в полубреду, он продолжал беззвучно извиняться перед Сяо. Каждая мысль была пропитана раскаянием: за то, что он сейчас не рядом, за то, что медлит, за то, что до сих пор не вырвал его из рук врагов. Вина жгла сильнее, чем мороз: он ещё не отомстил за него, ещё не пролил кровь Хуань Ханя, не заставил того захлебнуться собственным криком. «Еще немного времени… — билось в его голове, как клятва. — Только немного сил, и я исправлю всё. Я заставлю страдать каждого, кто причинил тебе боль. Любого…» Глаза плотно сомкнулись. Сюэ Ян проваливался в глубокий тяжёлый сон, но образ Сяо — его светлый взгляд и мягкая улыбка — был последним, что он видел перед тем, как окончательно забыться в темноте. Даже во сне он продолжал искать его руку, уходя всё дальше от реальности в мир своих весенних грёз.

***

Сюэ Яну было всего двенадцать, но в его глазах уже горел тот самый недобрый огонь, который позже заставит содрогаться целые провинции. Он мерил комнату неровными шагами, то и дело крутя в пальцах острый нож. Сталь мелькала в воздухе — он подбрасывал оружие и ловил его с пугающей точностью, даже не глядя. Из разбитого носа текла алая горячая кровь, пачкая подбородок и дорогую одежду, но он будто не замечал этой боли. У Чжу стоял у окна, неподвижно наблюдая за этой сценой. Он кожей чувствовал ярость, исходящую от юного Сюэ, — дикую, неконтролируемую энергию, которая искала выхода. — Я убью его, — выпалил юноша, и его голос сорвался на рычание. Всего десять минут назад старший брат с насмешкой толкнул его в спину. Сюэ Ян кубарем скатился по крутой лестнице императорского дворца, пересчитав рёбрами каждую ступень, и приземлился лицом на холодный пол. Глумливый смех брата всё ещё стоял у него в ушах. — Я выебу его мамку и заставлю его на это смотреть! — выплюнул он, утирая кровь тыльной стороной ладони. В ордене Чэнь милосердие считалось мифом. Сюэ Ян был лишь четвёртым сыном из восьми, и в этой стае каждый мечтал только об одном — занять императорский трон. Здесь не было братьев — были только конкуренты. Чтобы выжить и возвыситься, нужно было не просто сражаться, а идти по головам, вырывая победу зубами. И Сюэ Ян уже тогда понимал: чтобы стать первым, он должен стать самым жестоким. — Не идите на поводу у эмоций — так легче совершить ошибку, — спокойно произнёс У Чжу. Его голос звучал как ледяной ручей, пытающийся остудить пылающий в комнате пожар. — Ошибку совершил он, когда толкнул меня с лестницы, — огрызнулся Сюэ Ян, и нож в его руке совершил особенно резкий оборот. — А его главная ошибка в том, что он вообще посмел родиться на этот свет. Пыл юного Сюэ казался непогасимым. В свои двенадцать он уже был полон яда, который обычно накапливается у людей годами. Но У Чжу не считал его плохим учеником. Напротив, он видел в нём истинную кровь ордена Чэнь. Весь их род был пропитан тяжёлой, тягучей энергией инь. Эта сила была великим даром и страшным проклятием одновременно: она давала невероятное могущество, но со временем сводила с ума, выжигая человечность и толкая на самые жуткие зверства. Однако существовал древний баланс, удерживающий мир от полного хаоса. Это были девы из ордена Бовэ. Мужчинам ордена Чэнь эти девы были жизненно необходимы — и дело было вовсе не в политических союзах или трофеях войны. Только в девах Бовэ цвела чистая энергия жизни. Их внутреннее тепло было единственным лекарством, способным согреть и успокоить порочные тёмные души мужчин Чэнь. Рядом с такой девой даже самый жестокий тиран преображался, становясь лучшей версией себя, словно весеннее солнце Бовэ могло растопить вечный лёд в их сердцах. — Вам нужно научиться сдерживать свой пыл, если вы действительно хотите стать императором, — спокойно повторил У Чжу. — Мало просто пройтись по головам братьев. Чтобы удержать власть, вам нужно будет заполучить ещё и руку девы Сяо. Сюэ Ян презрительно фыркнул, подбросив нож так высоко, что тот едва не коснулся расписного потолка. — Да она просто глупая девчонка. Что она вообще понимает в этой жизни? Такие, как она, в большинстве своём выбирают этих чистоплюев из ордена Сянъ. Они же такие «правильные». Сюэ Ян с самого детства знал о существовании Сяо и о том, что их судьбы были переплетены ещё до их рождения. Но в честном сражении за чьё-то сердце он себя не видел — это было слишком долго и ненадёжно. Его план был пугающе прост: если дева не примет его скверный характер, он её просто убьёт. — Говорят, она очень красива, — продолжал У Чжу, внимательно наблюдая за реакцией воспитанника. Он прекрасно понимал: такому человеку, как Сюэ, дева Бовэ нужна как воздух. Если Сяо не примет его, этот мальчишка сойдёт с ума от собственной силы инь быстрее, чем успеет занять трон. — Красота? Какая глупость. Красота не вечна, — парировал юноша, утирая остатки крови с лица. — Лучше бы у неё были мозги, чем какая-то там красота. От красивого лица в бою или в политике толку мало. — Красота дев Бовэ — это не только черты лица. Это свет, который они излучают. Когда ваша кровь начнёт закипать от ярости, а тени ордена Чэнь станут шептать вам приказы об убийстве, вы поймёте, что никакие «мозги» не заменят одного её спокойного взгляда. Вы не её убьёте, Сюэ Ян. Вы будете молить её о том, чтобы она просто была рядом. — Что за вздор? Я — и кого-то молить? — Сюэ Ян злобно рассмеялся, и этот смех прозвучал слишком сухо для двенадцатилетнего ребёнка. — Это меня люди будут молить о пощаде. И эта девчонка будет ползать в ногах, умоляя сохранить ей жизнь. Но уж точно не я буду стоять перед ней на коленях. У Чжу лишь молча склонил голову, не желая продолжать бессмысленный спор. Он видел этот сценарий слишком часто. Гордость мужчин ордена Чэнь была их главным щитом — и их же главной ловушкой. Точно так же когда-то вёл себя и Ло Бинхэ. У Чжу помнил его молодым и таким же непокорным. Было, конечно, и отличие: Бинхэ не планировал убивать деву Шэнь ещё до первой встречи — в его сердце было меньше осознанной жестокости. Но в остальном они были похожи. Ло Бинхэ так же яростно отрицал саму возможность любви, не верил в привязанность и считал легенды о красоте дев Бовэ пустой болтовнёй для слабых духом. В итоге Ло Бинхэ проиграл эту битву самому себе. Дева Шэнь не просто вошла в его жизнь — она навсегда забрала его сердце, превратив грозного воина в раба её света. Мальчик, который сейчас размазывал кровь по лицу и клялся в своей неуязвимости, был живым доказательством того, что энергия инь всегда найдёт свой покой в руках девы Бовэ — хочет она того или нет. — И вообще, девушки… от них одни проблемы, — тихо пробормотал Сюэ. На его бледных щеках, вопреки холодному тону, проступил едва заметный юношеский румянец. Он перестал подбрасывать нож и крепко сжал рукоять, словно стараясь вернуть себе самообладание. Про красоту и величие дев ордена Бовэ ходили не просто легенды — о них говорили как о чуде. Сам Ло Бинхэ, человек скупой на похвалу, рассказывал сыновьям, что видел юную Сяо. Отец описывал её как нечто безумно милое и нежное: кожа — светлая, почти прозрачная, тело — тонкое и гибкое, словно стебель дивного цветка. Но главным была улыбка… Ло Бинхэ утверждал, что она способна покорить даже самое чёрствое сердце. Он также упоминал, что девочка занимается танцами и обожает свой сад. Она могла часами проводить время среди цветов, ухаживая за ними и совершенно не боясь запачкать тонкие нежные пальцы в земле. Эта деталь почему-то врезалась Сюэ Яну в память сильнее всего. Мальчик опустился на край кровати — его запал внезапно сменился странной задумчивостью. Он поднял глаза на У Чжу. Дядя стоял неподвижно. Он был слеп, и чёрно-красная повязка на его глазах всегда казалась Сюэ Яну символом тайной мудрости, недоступной зрячим. Сюэ приподнял подушку и осторожно вытащил спрятанный листок бумаги. Развернув его, он впился взглядом в искусно нарисованный чернилами портрет. С листа на него смотрела невинная дева. Сюэ знал, что на самом деле Сяо старше его на три года, но на рисунке она казалась его ровесницей — юной и хрупкой. В её волосах была изображена та самая знаменитая заколка с бабочками. Это была семейная реликвия: когда-то великий Хуа Чэн подарил её своей внучке Шэнь, а та, в знак особой привязанности, передала её любимой дочери. Бабочки на рисунке казались живыми, готовыми вот-вот взлететь с бумажного листа. Девочка на портрете была по-настоящему мила. Настолько, что Сюэ Яну стало не по себе от собственного смущения — кончики его ушей предательски покраснели. Конечно, в нём, как в любом ребёнке ордена Чэнь, просыпался собственнический инстинкт: ему хотелось заполучить это сокровище, спрятать его от всех и владеть им единолично. В огромном гареме его отца, было множество признанных красавиц, но ни одна из них не шла в сравнение с этой чистой, невинной девочкой. «Может, она только на бумаге такая..» — мелькнула в голове скептическая мысль, но сердце подсказывало обратное. Сюэ казалось, что в жизни она ещё прекраснее, ещё теплее. Он откинулся на кровать, вытянувшись на ней, но так и не отвёл взгляда от рисунка. Сюэ осторожно провёл большим пальцем по нарисованным губам — тонким, аккуратным, совсем не похожим на те алые, вызывающие бутоны, что он видел у женщин в отцовском гареме. Эти губы напоминали невинные лепестки белого цветка. Улыбка на портрете была такой притягательной, что в груди у мальчика что-то болезненно и сладко ёкнуло. Он и сам не заметил, как его руки, словно живя собственной жизнью, поднесли листок ближе к лицу. Сюэ затаил дыхание. Его собственные губы невольно потянулись к этим чернильным линиям, и мир вокруг перестал существовать. Но ровно до того момента, пока в коридоре с грохотом что-то не упало. Топот ног и смех двоих братьев, пронёсшихся мимо двери, мгновенно вырвали его из наваждения. Сюэ Ян отпрянул, чувствуя, как лицо обдало жаром. Осознание того, что он едва не поцеловал кусок бумаги, привело его в ярость от собственного смущения. — Да она вообще меня недостойна! — выкрикнул он, резко запихивая портрет обратно под подушку. Он быстро взглянул на У Чжу, и в этот момент в его душе промелькнула искренняя благодарность судьбе за то, что дядя слеп. Если бы кто-то увидел его секундную слабость, Сюэ Ян не пережил бы такого позора. — Она… она просто будет одной из моего гарема! — Сюэ замолчал на секунду, нахмурился, и его мысли явно пошли в другом направлении. — Нет. Не нужен мне гарем. Она будет одна… Лицо юноши вспыхнуло пунцовым, становясь ярче крови на его подбородке. Он вскочил, пытаясь скрыть замешательство за напускной грубостью: — Нет! Я имел в виду, что мне вообще жена не нужна! Мне и одному прекрасно! У Чжу хранил молчание, но на его лице играла едва заметная мудрая тень улыбки. Он не видел движений мальчика, но слышал всё: и сбивчивое дыхание, и шорох бумаги, и то, как отчаянно Сюэ пытался заглушить голос собственного сердца. Именно сейчас, из этого детского смущения и гордости, родилось зёрнышко настоящей любви. Оно упало в тёмную почву души Сюэ Яна, чтобы однажды стать его единственным спасением — или его главной погибелью.