Парфюмер

derealization

Из комнаты родителей доносились яростные крики и громкий, надрывающийся плач матери. Майк, ещё не до конца проснувшись, поднялся с кровати и босиком направился к их спальне. Чем ближе он подходил, тем явственнее слышался рёв отца и рыдания матери. Он прильнул к узкой щели между дверью и косяком. — Как ты посмел?! — женщина ударила его кулаком в грудь. — Как ты посмел сделать это с нашим сыном?! Майк весь напрягся. Животный, леденящий ужас начал сковывать его тело. — Я не понимаю, о чём ты, Лилит, — мужчина произнёс ледяным тоном. Его руки были спокойно сложены за спиной, подбородок высоко поднят. Он смотрел на жену, как на сумасшедшую. С презрением и осуждением. — Я видела, Том! Вчера, когда проходила мимо его комнаты... он плакал! Он горько плакал! — её голос сорвался, переходя в истерическую, заикающуюся речь. — У него там... всё в крови, Том... Всё там в крови, всё порвано!.. Майка начало бить мелкой дрожью. Он видел, как лицо отца постепенно заливалось тёмной, неподдельной злобой. Его раскрыли. — Ему ведь всего двенадцать... — прошептала она тихо, с недоумением. Говорила так, будто ещё надеялась, что это чудовищная шутка, что всё обстоит иначе. Пол скрипнул под его ногой. Отец резко обернулся к двери. Майк в ужасе отпрянул и бросился прочь. Громкие, тяжёлые шаги тут же раздались за спиной. Его резко схватили за шиворот и с силой швырнули на пол паркет. Фигура отца возвышалась над ним, взгляд был полон издевки. Мать бросилась вперёд, помогая Майку подняться. — Том, что ты делаешь?! — её глаза были выжжены слезами. Она прижала сына к груди, гладя его по голове. На лице мужчины отразилось чистое отвращение. — Майк, всё хорошо... — бормотала она шёпотом, прямо ему в макушку. — Щенок... — голос отца сочился отвращением. Майк сильнее прижался к матери, ища в ней спасения. — Помнишь, что я тебе говорил? Помнишь, что должно было случиться, если она узнает? Дыхание перехватило. Лилит, отступая, ещё крепче прижала к себе сына. Одним стремительным движением он настиг их, вырвал Майка из её рук и со всей силы ударил её в висок. Женщина беззвучно рухнула на пол, потеряв сознание. Майк закричал и бросился к ней, но отец грубо отшвырнул его. — В том, что произойдёт, виноват только ты. Ты погубил свою мать, — холодно произнёс он, поднимая безвольное тело Лилит на руки и направляясь вниз, в подвал. Майк застыл на месте. Им овладели леденящий страх и полный паралич. Он не знал, что делать. Остаться или пойти следом? Его сознание поглотили шок и ступор. Выбрать он ничего не успел. Отец вернулсяза ним. Резкий удар в голову, после - темнота. .... derealization Та самая комната, где все ужасы происходили с ним и происходили сейчас. Майк, привязанный к стулу, судорожно дёргался. На кровати лежала полностью обнажённая Лилит, тоже скрученная верёвками. Он отчаянно брыкался, пытаясь вырваться, но тщетно. Мама была без сознания. Он начал кричать, звать её, умолять проснуться. Лилит медленно открыла глаза, с трудом понимая, где она. Руки и ноги были крепко связаны. Она лежала в позе звезды, полностью беспомощная. — Мама!.. — Майк... Майк, ты как? — её голос был хриплым, но в нём не было страха за себя. Только за сына. — Мам, мне страшно... — он залился горькими рыданиями. — Отец... он убьёт нас... Он так сказал... Мама, я хочу убежать... Лилит пыталась его успокоить, хотя в такой ситуации это было немыслимо. В комнату вошёл отец. А за ним - трое незнакомых мужчин, грубых и отталкивающих. Майк испуганно перевёл на них взгляд. Он видел, как они смотрят на его мать. Видел, как они смотрят на него самого. В их взглядах была похоть, лишённая даже намёка на человечность. — Она в вашем распоряжении... — Том кивнул на Лилит. — Можете сделать с ней всё что угодно. Убить, если захотите... за дополнительную плату, разумеется, — он перевёл ледяной взгляд на сына. — А этого пока не трогайте. Пусть посмотрит. Когда насладится зрелищем - можете перейти к нему. Но не убивать. Мы договорились? — на его губах расползлась гадкая усмешка. Один из мужчин молча кивнул, оскалившись. Отец не ушёл. Он сел в углу комнаты и начал наблюдать. За Майком. А Майк смотрел, как трое мужчин окружили его мать. Они развязали её, заставляя принимать нужные позы. Лилит кричала, пыталась отбиться. Но что могло сделать хрупкое женское тело против трёх амбалов? Ничего. Они разрывали её, били, лапали везде, где только могли. Её крики, мольбы и слёзы лишь сильнее распаляли их. У Майка уже не было сил кричать. Не было сил плакать. Он смотрел на это опустошённым взглядом, внутри - лишь чёрная, бездонная пустота. На смену ей медленно, неумолимо подступала ненависть. Он смотрел на отца. На то, с каким сладострастием тот наблюдал за мучениями жены, поглаживая свой возбуждённый орган. Хруст. Лилит перестала дышать. Один из мужчин задушил её, сломав хрупкую шею в своих жилистых руках. Вся её промежность была залита кровью, тело покрывали синяки и ссадины. Но они продолжали осквернять её бездыханное тело. Мёртвый, пустой взгляд был обращён прямо на сына. Что-то внутри Майка оборвалось навсегда. Он был в глухом трансе. Перед глазами стояло лишь мёртвое лицо матери. Он не обратил внимания на то, как его развязали и швырнули на окровавленную кровать. Как с него сорвали одежду, как грубо входили в него. Он умер в тот же миг, что и она. .... Уилл проснулся от крика. Громкого, иссечённого болью, истошного крика. Майк. Он не раздумывал. Сорвался с кровати, схватил костыли, которые дал Сэм, и заковылял к двери. Заперта. Он забарабанил по ней, пытаясь привлечь внимание. Внутри клокотал страх, леденящая тревога за Майка. Почему он кричит? Дверь открылась. Уилл, не говоря ни слова, быстрее заковылял к комнате Майка. Сэм шёл следом, но уже у самой двери Уилл резко оборвал его: «Не лезь». Он распахнул дверь и ввалился внутрь. Майк метался по кровати, судорожно сжимая простыни. Из его горла вырывались хриплые, прерывистые крики, перемежаемые плачем. Уилл сел на край кровати, потряс Майка за плечо. — Майк... — тот не просыпался. Уилл потряс сильнее. — Майк, проснись! Ничего не помогало. Кошмар затянул его слишком глубоко. Уилл в растерянности смотрел на него, не зная, что ещё сделать. Тогда он мягко, почти нежно, положил ладонь ему на щёку. — Всё кончилось, — прошептал он, и его собственный голос прозвучал странно успокаивающе. — Ты здесь. Проснись. — Нет, мама!.. — Майк резко подорвался на кровати. Грудь тяжело вздымалась, губы дрожали. Холодный пот струился по торсу. Его дикий взгляд наткнулся на Уилла, и в нём мелькнуло узнавание. — Уилл... — Всё хорошо, Майк... — он и сам не понимал, откуда в нём взялось это необъяснимое желание быть рядом, утешить. Это пугало, но сейчас было не до того. — Ты кричал. Я услышал и.... Пришел Взгляд Майка наполнился такой бездонной тоской, что Уилла передёрнуло. Майк потянулся к нему, прижался лицом к его плечу и затих, лишь изредка вздрагивая от подавленных рыданий. Он искал в Уилле спасение. Спасение в том, из-за кого когда-то умер во второй раз. Это было стыдно. Мерзко. Прошло уже полторы недели с того дня, как Майк впервые признался, что Уилл ему "нужен". Больше они об этом не говорили. Майк просто приходил, садился рядом, и они молчали. Уилл не задавал вопросов. Майк просто лежал на боку, изучая его лицо, пытаясь понять, почему именно этот человек вызвал в нём этот ураган чувств. Ответа не было. Видимо, судьба-злодейка решила, что Майк страдал недостаточно. Поэтому подсунула ему Уилла. Зная, что это будет разрушать Майка изнутри. Понимая, что он сойдёт с ума окончательно. Уиллу эти игры в молчанку сначала были в диковинку, но быстро стали частью нового, странного ритуала. Сам того не замечая, он начал ждать этих визитов. Ненависть понемногу вытеснялась чем-то другим. Более сильным, более глубоким. Чувством, которое Уилл отказывался признавать. Разве можно так относиться к тому, кто чуть не убил тебя, держал в заточении? Это неправильно. Он сам был неправильным. С каждым днём он всё больше сомневался в себе. Мысли об убийстве той девушки, о собственной жестокости в прошлом, об этих новых чувствах вели его к одному страшному выводу: он не тот, кем себя считал. А что, если он такой же монстр, как и Майк? Эта мысль пустила в его сознании корни. Он будто прозревал, осознавая свою истинную сущность. С каждым днём он чувствовал себя хуже. А он не хотел становиться таким. Сейчас они лежали на кровати Майка. Уилл прижимал к себе эту внезапно такую хрупкую и беззащитную фигуру. Майк содрогался в его объятиях, и слёзы, казалось, никогда не кончатся. Уилл не знал, что тому приснилось. Страшно было спрашивать. Майк наконец отстранился, вытирая лицо. Тишина стала тягостной. — В детстве... — голос Майка дрогнул. — Мы с мамой часто готовили вместе... — на его губах появилась тёплая, горькая улыбка воспоминаний. — Она многому меня научила. Именно от неё я полюбил готовку... — Да, у тебя получается вкусно, — неуверенно улыбнулся Уилл, придвигаясь чуть ближе. — Она обожала собак. У нас был пёс, Грег. Огромный лабрадор. Добрейшей души существо. Мама души в нём не чаяла и очень горевала, когда он погиб... — Майк снова вытер глаза тыльной стороной ладони. — Мне тоже было больно... Но потом появился Альден, а за ним и Альбус. Хотя Альден изначально был не мой... — голос его налился жуткой, неподдельной тоской, а на лице застыла скорбь. — Чтобы малыш не остался один, я забрал его. Через три года от той же собаки родился Альбус. Его я тоже забрал. Они... моя единственная опора. Моё спасение от этого мира. Уилл не до конца понимал, о чем речь, но улавливал главное: для Майка Альден и Альбус - не просто животные. Это семья. Ненависть - ЩЕНКИ Повисла пауза. Майк лёг на бок лицом к Уиллу и смотрел на него. Его взгляд был прозрачным и беззащитным. — Я ненавижу тебя, Уилл... — но сказал он это беззлобно, скорее с отчаянием, словно пытаясь убедить в этом самого себя. — И ненавижу себя за то, что позволил себе тебя полюбить... Неожиданное признание выбило у Уилла воздух. Не было ни радости, ни тепла в груди. Лишь горечь и чувство безвыходности. Уилл тяжело сглотнул и тоже лёг на бок, подложив руки под голову. — Я тебя тоже ненавижу, Майк, — произнёс он, и в его голосе действительно звучала ненависть. Майк горько усмехнулся и кивнул, быстро смахивая набежавшие слёзы. Он знал, что так и будет. Так и должно быть. Но ненависть Уилла была направлена не на Майка, а внутрь, на самого себя. Он ненавидел себя за то, что чувствовал то же самое. Майк готовился к этому, но сейчас боль была физической, будто ему наживую вырывали внутренности. Он смотрел на бесстрастное лицо напротив. Только на краюшках глаз Уилла блестели непролитые слёзы. Майк придвинулся ближе и осторожно прикоснулся ладонью к его щеке. Уилл не отстранился, не отшатнулся, как бывало прежде. И снова это нестерпимое, мучительное желание - прикоснуться губами. Почувствовать его, вобрать в себя. Рассказать ему все,со всей болью и ненавистью, что копилась эти года. Прижать так крепко, чтобы кости хрустели,что бы он начал задыхаться. и шептать на ухо всё, что он чувствует. Но Майк скорее убил бы себя, чем причинил Уиллу боль. Он слаб. Всегда был слабым. Он всё же поцеловал его. Стремительно, отчаянно, накрыв своим ртом его губы, не давая опомниться. И Уилл ответил. Он открыл рот, позволил войти, их языки сплелись, а его рука вцепилась в плечо Майка, притягивая его ближе. Поцелуй был горьким, солёным от слёз, полным их общей ненависти — к себе, к миру, а может, и друг к другу. Майк терял последние опоры. Оба понимали: этому чувству нельзя было родиться. Оба осознавали, что эта странная смесь ненависти и любви их уничтожит. .... Они пролежали в обнимку до рассвета. Майк под утро уснул, а Уилл - нет. В груди зияла огромная чёрная дыра. Так продолжаться не могло. Он осторожно поднялся, собрался уйти. На прикроватной тумбе лежал столовый нож. Мысль пришла сама собой, тихая и неумолимая. Он взял его, спрятал в пояс штанов, взял костыли и вышел. Сэм, как выяснилось, всё это время сидел за дверью. Он посмотрел на Уилла грустным, понимающим взглядом. Он всё слышал. .... Mitski - Shame Дверь тихо щёлкнула, запертая извне. Звук замка, привычный и отвратительный, на этот раз почти не задел его сознание. Уилл стоял посреди комнаты, держась за костыли, и смотрел в пространство перед собой. Его губы всё ещё горели от прикосновения Майка, а в ушах стояло эхо его слов: «Я ненавижу себя за то, что позволил себе тебя полюбить». Любить. Это слово, как раскалённый гвоздь, вошло в его мозг. Он заковылял к кровати, позволил костылям с грохотом упасть на пол, и сам рухнул на матрас лицом вниз. Запах. Здесь был запах Майка - чистого белья, чего-то древесного, и под ним - едва уловимый, но неистребимый металлический оттенок крови, который, казалось, въелся в стены этого дома. Уилл перевернулся на спину и уставился в потолок. Первая мысль была о боли. Острая, чистая, оправданная боль от растерзанной ноги, от насилия, от психологического давления,что оказывал Майк, от страха, от унижения. Та боль была простой. Она делала его жертвой, а Майка - монстром. В этой простоте была сила. Ненавидеть было легко. Это давало право бороться, молчать, сопротивляться внутренне. Это был моральный стержень, вокруг которого он мог выстроить своё «я» в этом аду. Все было просто. «Я - Уилл. Я - невиновен. Я - в заточении. Я его ненавижу». Потом появились слова. Начало зарождаться понимание. Майк рассказал фрагмент из своего детства. Уилл невольно сочувствовал ему, начал проникаться им с того самого дня. С того дня Майк вел себя совсем иначе, что то между ними изменилось. Потом появилось это признание. "Ты нужен мне". Тогда в Уилле впервые что то дрогнуло. Он видел то, каким был Майк в тот момент. Он думал об этом каждую ночь. Майк больше не хотел причинять ему зла. Не мог. Ненависть к этому человеку все больше уходила на второей план. Потом появилось тишина. Эти долгие, тягучие часы, когда Майк просто лежал рядом, ни к чему не принуждая, лишь дыша в такт с ним. Сначала Уилл напрягался до дрожи, ожидая удара, насмешки, насилия. Но ничего не происходило. Было лишь присутствие. И в этой тишине его собственная, кипящая ненависть начала казаться… однообразной. Иссякающей. Он начал замечать странные вещи: как тень усталости ложится под глаза Майка, когда тот думает, что на него не смотрят. Как его пальцы иногда непроизвольно сжимаются в кулак, будто борясь с невидимым противником. В этих деталях Майк переставал быть воплощённым злом. Он становился человеком. Со своей болью. И в этом была смертельная ловушка, в которую Уилл попался. Уилл вспоминал свой собственный гнев, чёрный и всепоглощающий, который поднимался в нём в моменте, когда он был раздаражен,или кто то мог насмехаться над ним. Он помнил мимолётные, стыдные фантазии о мести, жестокие и изощрённые. Он всегда давил их в себе, ужасаясь. Что, если бы он не давил? Что, если бы обстоятельства, какая-то своя, невообразимая боль, сломали бы в нём этот предохранитель? Разве зерно того же безумия не дремало и в нём? Уилл не понимал, откуда в нём взялось это. Всегда ли он был таким? «Мы — одно и то же». Эта фраза возникла сама собой, и Уилл чуть не задохнулся. Нет, он не убивал, не насиловал, не похищал. Но моральная гниль, оказывается, изначально находится не в поступках. Она - в способности эти поступки понять. Она в том, что Уилл сам неоднократно думал,фантазировал. Когда Майк рассказывал про своего отца, мать, про собак, Уилл чувствовал не отвращение, а щемящую тоску. Он слушал не историю монстра, а историю сломанной жизни. И в этот момент граница между «жертвой» и «палачом» расплывалась. Поцелуй. Уилл провёл языком по губам. Это был не поцелуй любви. Они поцеловались не как влюблённые, а как два тонущих человека, которые в последний момент хватаются друг за друга, обрекая обоих на гибель. В этом прикосновении была вся горечь их мира: соль слёз, привкус крови прошлого и отчаянная, непрощенная нужда. Единственным выходом ему виделась смерть. Его собственная. Жить после всего этого было нельзя. Ему было мерзко от самого себя, кожа будто была покрыта несмываемой грязью. Он понимал теперь, что никогда и не был хорошим. Зверь всегда дремал внутри, он чувствовал его. И лишь здесь, в этой ловушке, чудовищу позволили выйти на свободу и показать себя. Он становился таким же монстром, как Майк. Он смог понять его боль. Проникся ею по-настоящему. И больше не чувствовал прежней, чистой ненависти. Она сменилась другой. Да, он ненавидел Майка. Но лишь за то, что тот заставил Уилла чувствовать это. Эти грязные, скользкие, запретные чувства. Вода набралась. Уилл разделся и погрузился в обжигающую жидкость. Горячо. Он откинулся назад, уставившись в потолок. Лёгкий пар заволакивал воздух. Он всё для себя решил. Он лучше умрёт, чем будет любить его. Он не станет таким. Никогда. Лезвие холодно скользнуло по запястью, оставляя за собой острую, жгучую полосу боли. Кровь выступила медленно, яркими алыми каплями. Уилл заворожённо наблюдал. Вторая рука. Та же боль. На этот раз он нажал сильнее, глубже. Кровь хлынула быстрее. Одну руку он опустил в воду, и та начала окрашиваться в розовый, затем в густо-красный цвет. Вторую свесил за борт ванны. Капли падали на кафель, образуя тёмные, быстро растущие лужицы. Уилл ни о чём не жалел. Лишь о том, что всё сложилось именно так. Может, в другой вселенной у них был бы шанс... Сознание начало уплывать. Последней мыслью перед тем, как свет начал меркнуть, был не страх и не сожаление. Это была горькая, почти ироничная констатация: "Мы оба умрём сегодня. Он - оттого что останется один со своими демонами. А я - оттого что не смог с ними жить, узнав их в себе. Не смог жить зная то, что начинаю любить или уже полюбил." Где-то вдалеке он услышал крик - его звали по имени. Почувствовал, как его грубо выдёргивают из воды. Майк вытащил его и, не помня себя, понёс вниз. Сэм, сидевший в гостиной, вскочил и почти вырвал Уилла из его рук. У Майка перехватило дыхание. Слёзы залили всё вокруг. Он проснулся от смутной, леденящей тревоги и первым делом бросился проверить Уилла. Комната была пуста. Ванная. Подходя к ней, он уже чувствовал эту мерзку тревогу. Распахнув дверь, он увидел бледное, почти безжизненное тело и багровую воду. Ужас, настоящий, всепоглощающий, сдавил ему горло, когда он разглядел глубокие порезы на запястьях.. Только не умирай. Только не сейчас. Только не оставляй меня одного. Пожалуйста. Майк поплёлся следом за Сэмом, несущим Уилла в комнату для перевязок. Тот перед дверью резко толкнул его прочь: «Дальше сам!» Дверь захлопнулась. Майк сполз по стене на пол, схватился за голову и закачался, тихо постанывая. Это он виноват. Это он довёл его до этого. Не сберёг. Не спас.