В формате mid.

Он вымылся ледяной водой, натянул свитер с высоким воротником и запер весь этот ужас глубоко внутри, под слоем холодного, злого спокойствия. Он решил не сбегать. Решил идти. Потому что отступать было уже некуда. Мама не заметила его, кушал он в одиночестве, иногда так происходило, а утром так-же быстро убежал, как и вчера. И тут его ждал сюрприз. На парте позади него было пусто, Ромы не было. Сначала Антон подумал, что это ловушка. Что он сейчас появится из-за двери. Но уроки шли, а место оставалось пустым. Леха и Ярик сидели поодаль, перебрасывались шутками, но уже без былой оглушительной наглости. Они поглядывали на Антона украдкой, оценивающе, но без команды свыше их взгляды были пустыми, почти беззвёздными. Пешки без короля, — подумал Антон с презрением, и это чувство придавало ему сил. На перемене он, к своему удивлению, не стал изгоем. Возможно, вчерашнее «выяснение отношений» зачёркнуло его статус, и теперь он был понятен: не свой, но и не призрак. К нему подошли девочки из соседних парт. — Опа, москвич жив! — первым делом огорошила Маша. Она была такая же как вчера, с вызывающим взглядом и в спортивном костюме, с которого, кажется, и не сходила. Прямо гопница. — Думала, ты после вчерашнего чемодан, вокзал, нахуй.  «Даже они уже знают?» — Ну, не такой он слабак, видимо, — ехидно вставила Кристина. С миловидным личиком но острым взглядом, и кнопочным розовым, телефоном в руках. Она смотрела на Антона, будто разглядывала странное насекомое. — Хотя рожа у тебя, конечно, поебаная. Модно теперь в Москве так ходить? Валя просто стояла чуть поодаль, угрюмо жуя жвачку. Она молчала, но её присутствие было весомым. — Что настолько плохо?, — буркнул Антон, но без злобы, скорее проверяя почву. — Да ничего такого, парится не о чем.  Маша фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Мужики должны уметь принимать удары — это было в её понятиях. — Рома просто объяснил тебе, как тут у нас, — сказала Кристина, снова уткнувшись в телефон. — Он у нас главный понятей. Без его слова даже в посрать не сходят, — она бросила насмешливый взгляд на Леху и Ярика, те тут же отводят глаза. Антон почувствовал момент. Напряжение было, но был и шанс. Он сделал глоток воздуха, стараясь говорить спокойно. — А Рома этот… он всегда такой? — он напряг извилины вспоминая местные понятия. — Авторитет? Что с ним не так? Наступила секундная, но густая пауза. Даже Кристина оторвалась от экрана. Валя перестала жевать. Маша нахмурилась. — А тебе-то чё до Ромы? — спросила Маша, и в её голосе появилась сталька. Не защита, а предупреждение. — Не лезь, куда не просят. Он ебнутый, да? Ну и ладно. Его проблемы. — Просто интересно, — пожал плечами Антон, но уже понял, что пересёк невидимую черту, и подобраться к этим тайнам будет сложно.  — Интересно — это про хуйню там таою, московскую, — отрезала Кристина, снова включая сарказм, но теперь он был прикрытием. — А про Рому не базарь. Чёрт его знает, что у него на уме, хуй поймешь че выкинет в следующий раз. Она явно переводила тему, и делала это грубо. Валя мотнула головой в сторону окна: — Го лучше на перекур, чё тут стоим. Заебло. Маша, будто с облегчением, поддержала: — Ага, го. Ты, москвич, тоже гоу… сигареты есть? Хотя по те видно что не дымишь. Разговор был закончен. На теме стояло табу. Девочки, при всей их внешней боевитости и ехидстве, боялись даже разговоров о нём. Это не было обожанием или уважением. Это был страх. Чистый, животный. Антон покачал головой на предложение сигарет, и они ушли, оставив его одного в коридоре. Он видел, как Леха и Ярик переглянулись, увидев, что он общался с «их» девочками без разрешения. В их взглядах была злоба, но и растерянность — что делать, если командующего нет? Антон прислонился к холодному подоконнику. Синяки болели, но в голове прояснялось. Рома был не просто хулиганом. Он был полной системой. Тихой, вездесущей и абсолютной. Системой, которая держала в страхе не только таких шестёрок, как Леха и Ярик, но и, как оказалось, всех остальных. И отсутствие Ромы в этот день было не передышкой. Оно было лишь паузой, которая делала ожидание ещё невыносимее. Антон посмотрел на пустую парту. И почувствовал, как злость внутри него затвердевает, превращаясь во что-то холодное и решительное. Теперь он знал врага в лицо. И знал, что враг этот — гораздо больше, чем один человек. … Звонок с последнего урока прозвучал для Антона как условный сигнал к спасению. Он уже собрал рюкзак, когда к его парте весело подкатились те самые три грации: Маша, Кристина и Валя. Сегодня на них будто другие напали — меньше угрюмой осторожности, больше лихого блеска в глазах. — Эй, ботаник, куда собрался? — первой начала Маша, хлопнув его по плечу так, что он чуть не выронил учебник. — Я знаю ты очень не хочешь сегодня киснуть дома. — Сегодня ж пятница, разъеб— Кристина сделала игривое лицо, крутя в руках свой телефон. — Мы решили тебя, московского зайца, культурно просветить. Показать, где тут у нас лабухи и движ бывает. Да Валь? Валя, стоя чуть поодаль, кивнула, и в уголке её рта дрогнуло подобие улыбки: — Зависнем нормально. Без хуйни. Антон насторожился. Вчерашняя стена была, а сегодня — приглашение. — А куда «зависать»-то? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. — А это сюрприз! — хихикнула Маша. — Место пацанское, но тебе понравится. Там все свои, все чики-пики. — Ага, чики-брики, если, конечно, не спишешься от страха, — вставила Кристина, ехидно оглядывая его с ног до головы. — Хотя, глядя на тебя, у нас тут списались бы многие. Ты ж у нас теперь герой-страдалец. По мордам уже нахватался.  От их подколов не было жёсткости. Была какая-то снисходительная, почти сестринская грубоватость. Антон почувствовал слабый луч надежды. Может, не всё потеряно? Может, здесь можно найти хоть какую-то человечность? Он сделал вид, что поправляет очки, и как бы невзначай спросил: — А… Полина будет? Тут их реакция была мгновенной и оглушительной. — О-о-о-па! — протянула Маша, широко ухмыляясь. — Москвич запал! С первого взгляда, да? — Ну ясен-красен запал, — подхватила Кристина, складывая руки на груди. — Она ж тёлка приличная, не то что мы, прошмандовки подъездные. Ты, Антон, знай, с Полинкой надо понежнее. Она гламур наш местный. — Вы чего, я не… запал, — буркнул Антон, чувствуя, как краснеют уши. — Просто спросил. — Без базара, без базара, — засмеялась Маша, подмигивая. — Будет твоя Полинка, небось. Только смотри, не позорься перед ней, алкашкой со страху не перепейся. Валя, наблюдавшая за этим, мотнула головой: — Попиздовали уже. Вечером, в семь, у дома твоего будем. Не проспи.  — И шмотки попроще надень, — добавила Кристина, оценивающе оглядев его куртку. — А то пацики не поймут, пиздак полный будет. Они ушли, громко смеясь и толкая друг друга, оставив Антона в лёгком столбняке. Мысли Антона, когда он шёл домой, были хаотичными и обнадёживающими: Значит, не всё так плохо. Девчонки нормальные. Приглашают. Полина будет… Может, и правда, можно как-то влиться в этот странный коллектив? Не через драки и унижения, а вот так, просто. Он представлял себе какую-то тусовку у костра на берегу речки, музыку из колонок, смех. Но была зима. Может, я всё неправильно понял? Может, вчера — это была просто инициация, «посвящение» новенького? И теперь, приняв удар, я свой? Эта мысль грела, оттесняя на задний план боль в рёбрах и память о ледяном взгляде Ромы. Он даже позволил себе маленькую, осторожную надежду. Ведь девчонки звали его, а не кого-то ещё. Они общались с ним. Это был шанс. Первый луч света после вчерашнего ада. Он ждал семи вечера с нервным, но сладким предвкушением. С мамой было легко договорится, она все меньше обращала внимание на Антона. «У нее просто много других проблем, поважнее» Он тщательно выбирал одежду — не самую дорогую, чтобы не «понтоваться», но и не самую старую. «Шмотки попроще». Он даже попытался пригладить свои светлые вихры. Надел Рубашку с футболкой и обычные синие джинсы. Антон стоял у одинокого дома в семь, и сердце его колотилось уже не только от страха, но и от чего-то похожего на азарт. Он видел, как в сумерках к нему приближаются три знакомые фигуры. Он улыбнулся им, готовый к приключению. Он только тогда подумал, а вдруг, что «посвящение в мир посёлка» и «пацанское место» имеют в их понимании один-единственный адрес. Страх подкрался липким комом. И что хозяин этого адреса уже ждёт его, разминая кулаки, наблюдая из окна на втором этаже частного дома на окраине, куда они сейчас шли. Дома, где жил Рома. … Девчонки вели его не на окраину, а вглубь. Мимо последних покосившихся заборов частного сектора, через промёрзший пустырь, и дальше — в чащу зимнего леса. Снег хрустел под ногами, ветви чёрными когтями царапали свинцовое небо. Было холодно, тихо и безлюдно. Антон ёжился, спрашивая себя, куда его вообще ведут. Вдруг это ловушка. Все подстроено? Они ведут его в лапы Ромы? «На смерть?» И вот, среди заснеженных елей, он увидел его. Одинокий гараж, стоящий как чёрная, квадратная тень. Ржавые стены, облезлая краска, тяжёлые ворота, казалось, наглухо запертые. Место выглядело заброшенным и мрачным. Но когда они подошли ближе, сквозь морозную тишину пробился глухой, вибрирующий бас. Музыка. Какой-то хип-хоп, смешанный с громкими голосами. — Гараж, — коротко бросила Валя, и в её голосе прозвучала нотка собственнической гордости. — Дедов. Бабка ему запретила туда лазить, говорит, сердце схватит. Я захапала в свои владения. Маша уже шла вперёд, отодвинула не запертый на замок болт, и тяжёлая дверь с скрипом подалась внутрь. Тепло, свет и гам ударили в Антона, как физическая волна. Гараж оказался не ледяным склепом, а тёплым, жилым гротом. Где-то в углу урчал и пах соляркой старый генератор, от которого шли провода к паре тусклых лампочек и колонкам, хрипло оравшим «50 Cent». Воздух был густым — от тепла, сигаретного дыма и дешёвого парфюма. Внутри уже было человек десять. Несколько парней из класса, пара незнакомых, постарше. В центре стоял огромный стол, сколоченный из досок и покрытый потёртой клеёнкой. На нём — бутылки: пиво «Балтика», «Клинское», пластиковые полторашки с газировкой и чем-то крепче, пачки сигарет «Петр I» и «Ява». Стулья и табуретки вокруг были разномастные, явно собранные со всего посёлка — тут и кухонный, и офисный, и старый школьный. Вдоль стен тянулись запылённые шкафы с какими-то ржавыми деталями, банками, покрышками. Место было обжитое, почти мифическое — «Гараж» с большой буквы, легендарная точка на карте местной молодёжи. Первым делом Антон встретился взглядом с Лехой и Яриком. Они сидели на ящиках у дальней стены, что-то курили. Леха бросил на него быстрый, пустой взгляд и тут же отвернулся, углубившись в разговор с соседом. Ярик хихикнул, что-то сказал ему на ухо. Но это не было наездом. Это было игнорирование. Будто Антон стал частью фона — неприятной, но уже принятой. Некоторые другие, незнакомые, посмотрели на новенького с откровенным любопытством и настороженностью. Но Маша, войдя следом, сразу впряглась: — Чё палим? Это Антоха, с Москвы. Свой уже, кровь пролил вчера. Расслабьтесь. Её слова сработали как пропуск. Взгляды смягчились, кто-то кивнул. Антон почувствовал слабое облегчение. Он заметил, как Кристина, увидев Леху, едва заметно поморщилась. Она подошла к нему, что-то резко сказала, но тот лишь пожал плечами, улыбаясь глуповатой улыбкой. «Видимо они пара», понял Антон. Но союз странный — ехидная, острая Кристина и этот нервный, пустой Леха. Она явно была не в восторге от его состояния. Царями вечера, задававшими ритм тусовки, были Ярик и Маша. — Да иди ты нахуй со своим ебучим анекдотом! — орала Маша, хохоча и заливаясь пивом из банки. — Сама иди, гопница! — парировал Ярик, размахивая руками. — Ты ж тростинка, я тебя в два счёта! — Щас как вмажу, в сугроб улетишь! Они матерились, подкалывали друг друга так, что стены, казалось, дрожали, но в этом была своя, грубая иерархия и даже дружба. Остальные пили, курили, перекрикивали музыку, играли в «бутылочку» на том самом столе или просто кучковались, обсуждая что-то своё. Антон, чувствуя себя немного потерянным, пристроился на свободный табурет рядом с Валей. Она молча протянула ему открытую бутылку пива. Он взял, сделал глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло, но он не скривился. Он украдкой осматривался. Искал темные волосы, знакомую улыбку. Полины не было. Надежда, с которой он шёл сюда, начала медленно оседать на дно, как осадок в этой же пивной бутылке. Может, опоздает? Может, не придёт вообще? Он сидел среди гула чужих голосов, под аккомпанемент матов и хриплого рэпа, в этом тёплом, вонючем, чужом убежище. Он был внутри системы, которую вчера ненавидел. И теперь эта система приняла его, как бездушный механизм принимает новую деталь — без восторга, но и без отторжения. Это было не спасение. Это была капитуляция на новых условиях. И он всё ещё надеялся, что за этой капитуляцией последует хоть какая-то награда — в виде взгляда и улыбки той самой девчонки, которая вчера говорила с ним на развилке. Но пока награды не было. Был только шум, тепло генератора и тяжёлый, сладковатый запах чужой жизни. Атмосфера в гараже густела, как туман от сигарет и дыхания. Антон, сделав несколько глотков тёплого пива, почувствовал, как по телу разливается непривычная, тягучая теплота. Острота страха притупилась, мир стал чуть мягче и дальше. Его начали замечать. Сначала просто смотрели. Парень со странной прической, которого называли Бяша, кивнул ему бутылкой: «Ну что, москвич на, как наш движ? Нихуя не московский?». Голос был насмешливый, но без злобы — скорее проверка. Антон, стараясь не теряться, пожал плечами: «Душевно и тепло у вас». Ответ вызвал короткий смешок и, кажется, одобрение. Другой, коренастый парень в армейской куртке, Паша, спросил про футбол. Третий — про то, правда ли, что в Москве на каждом углу «бомбилы» на иномарках. Вопросы были грубые, простые, но в них появилось любопытство. Выпивка делала своё дело — снимала первичную настороженность, превращая чужака в возможного участника общих посиделок. Даже Валя, сидевшая рядом, одобрительно хмыкнула, когда он достаточно метко описал цены в столичных компаниях. Только Леха и Ярик оставались холодным пятном. Они сидели в своём углу, докуривали что-то, явно не сигареты, и их смех, резкий и нервный, был обращён ко всем кроме Антона. Они смотрели сквозь Антона, будто его не существовало. Это игнорирование было почти осязаемым — стена, которую не брало тепло генератора и общее пиво. И тогда Кристина, уже изрядно навеселе, с блеском в глазах хлопнула ладонью по столу: — Похороны что-ли? Давайте в правду или действие, ссыкушки. Поднялся одобрительный гул. Стол очистили от бутылок, в центр поставили пустую. Первый крутит — Маше. Она выбирает действие. Ярик, сияя, выдает: — Подойди к генератору, обними его и признайся в любви. Громко! Маша, не моргнув глазом, так и делает. Грохочущему железному ящику она орет: «Люблю тебя, бля! Ты один меня греешь!» Гараж сотрясается от хохота. Крутят Вале. Она выбирает правду. Бяша спрашивает, глядя в упор: «Ты вонючие носки своего отчима в шкафу прячешь или сразу в печку кидаешь, на?». Валя, не меняя угрюмого выражения, отвечает: «В печку. Горит быстро». Смеются ещё сильнее — все знают её скандалы с отчимом. Вопросы и действия летают, становясь всё рискованнее. «С кем целовался в этом гараже?» — «С кем первый раз напился?» — «Спой гимн школы на коленях у Паши!». Антона сначала задевает лишь краем, он отнекивается, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Но общий хохот, крики «не гони!» и «ссыкун ебаный!», в которых уже нет злобы, а есть азарт, заставляют его сдаться. Потом очередь доходит до самого Антона. Он, сбивчиво, выбирает правду. Наступает тишина, все ждут. Ярик, наконец-то оторвавшись от своего угла, говорит с нарочито сладкой улыбкой: — Окей, москвич. Правда?. Кто тебе тут, у нас, в этой дыре, уже нравится? Из девчонок. Говори имя. Вопрос повисает в воздухе. Все смотрят на Антона. Он чувствует, как горит всё лицо. Он открывает рот, чтобы что-то пробормотать, солгать, сказать «никто»... И в этот самый момент раздаётся оглушительный скрип ржавой петли. Тяжёлая дверь гаража распахивается, врываясь струёй ледяного воздуха и снежной крупы. На пороге, закутанная в пуховик, с сияющими от холода щеками и каплями тающего снега в темных волосах, стоит Полина. — Ё-моё, вы тут как в бане, а я так замерзла! — кричит она весёлым, звонким голосом, и всё внимание мгновенно, будто по команде, переключается на неё. Шум, приветствия, вопросы: «Где была?», «Опоздала!». Антон остаётся сидеть с полуоткрытым ртом, его невысказанный ответ так и застревает в горле. Он смотрит на неё, на то, как она стряхивает снег, смеётся, снимает шапку, и чувствует дикую смесь облегчения и досады. Его спасло чудо. Но его тайну, которую он почти выдал, теперь навсегда похоронит этот зимний вечер и звонкий голос, заполнивший собой весь тёплый, вонючий, чужой и вдруг ставший немного ближе гараж. Полина опустилась на ящик рядом с Антоном, их плечи едва соприкоснулись. «Привет, выживший», — бросила она ему, и в её голосе не было ни ехидства, ни жалости — просто лёгкая, тёплая фамильярность. Пока она болтала со всеми, Антон наблюдал. Она говорила уверенно, но нежно, смеялась звонко, но без матерной громкости Маши. Она была другим полюсом этого мира — светлым, чистым, не тронутым его общей, грубой патиной. К ней тянулись, но не потому что боялись, а потому что хотелось быть рядом с этим светом. Когда внимание переключилось на очередную перепалку Маши и Ярика (та уже грозилась «въебать» ему пустой бутылкой за тупой анекдот), Полина повернулась к Антону. Приблизившись так, что он почувствовал запах морозного воздуха с её шарфа и сладкие ежевичные духи. — Извини за них, — сказала она тихо, так что слышно было только ему. Глаза её, тёмные и спокойные, смотрели прямо. — Они... такие. Не со зла. Просто тупые как пробки, иногда. Антон от неожиданности кашлянул и пробормотал: «Да всё... нормально. Всё в порядке». И это была правда. В её присутствии скованность отпускала, а та тихая, трепетная радость, что он испытывал к ней, не была влюблённостью. Это было чувство спасения. Она была живым доказательством, что не весь этот мир состоит из грязи, агрессии и ледяного взгляда Ромы. К ней он относился с нежностью, как к хрупкому и драгоценному артефакту, случайно найденному на развалинах. Он перевёл взгляд в другую сторону. Ярик уже влился в общий гвалт за столом. А в углу, у шкафа с ржавыми подшипниками, Кристина и Леха вели свой тихий, отчаянный разговор. Кристина говорила, почти не шевеля губами, её обычно саркастичное лицо было серьёзным и напряжённым. Она что-то требовала, тыча пальцем ему в грудь. Леха же смотрел куда-то мимо, через неё, бессмысленно улыбаясь и покачивая головой. Он не придавал значения. Он был уже где-то далеко, в том тумане, который гнал по его венам. Антон поймал её взгляд — в нём была не злость, а усталое, беспомощное отчаяние. Именно в этот момент, когда смех достиг своего пика, когда Ярик пытался станцевать на столе, а Маша орала на него, когда Полина снова что-то шепнула Антону, заставив его улыбнуться, — дверь гаража снова скрипнула. На этот раз её не распахнули с размаху. Она просто отъехала ровно настолько, чтобы в проём вошла одна фигура. И вошла бесшумно. Это был Рома. Он стоял на пороге, стряхивая с плеч снег, и медленным, оценивающим взглядом обводил помещение. Музыка не стихла, но голоса оборвались на полуслове. Ярик замер на столе в нелепой позе. Машина ругань превратилась в хриплый выдох. Даже генератор в углу заурчал как-то приглушённее. Все замолчали. Не из уважения. Из страха, который вошёл вместе с холодным воздухом и осел тяжёлым покрывалом на каждом. Антон почувствовал, как у него леденеет кровь, а трепетная радость от присутствия Полины испарилась, уступив место древнему, животному ужасу. Рома не сказал ни слова. Он просто вошёл, позволив двери захлопнуться за его спиной. Его серые глаза скользнули по столу с бутылками, по замершим лицам, на секунду задержались на Полине, сидевшей рядом с Антоном, и наконец — медленно, неумолимо — нашли Антона. Взгляд был всё тем же: холодным, пустым, всевидящим. И в нём читался один-единственный вопрос, обращённый ко всем, но в первую очередь к новенькому. И он его озвучил. — А принцесса хули тут забыла?