В формате mid.

«Все будет хорошо? Ведь так мам? Мы справимся?» Антон забежал в дом, запахнув за собой большую тяжелую дверь с громким хлопком. Дверь хлопнула, и в ушах зазвенела та тишина, что наступает после взрыва. Сквозь звон пробился голос мамы с кухни: — Антон, это ты? — Я! — выдохнул он так громко и неестественно, что сам испугался. Голос сорвался на визгливую фальшь. — Дома! Ноги, не слушаясь, понесли его вверх по лестнице. Каждая ступенька отдавалась тупой болью в ребрах. В висках стучало: только бы не вышла, только бы не увидела, Боже, только бы сейчас не вышла… Он не останавливаясь, вцепился пальцами в косяк своей двери, втянулся внутрь и с силой захлопнул её за спиной. Щелчок замка прозвучал как спасение. И как приговор. Спина медленно сползла по поверхности двери, и он осел на пол, поджав колени. Дыхание вырывалось прерывисто, со свистом. Тишина комнаты, его комнаты, с плакатами московских групп на стенах, давила на уши, контрастируя с какофонией, что бушевала внутри. Страх. Липкий, парализующий. Не от того, что было. От того, что будет. Завтра. Он должен будет снова туда идти. Снова встречать эти взгляды. Они теперь знали, на что он способен. Вернее, на что не способен. Значит, будет хуже. Обязательно будет хуже. Страх сжимал горло, и Антон судорожно сглотнул. Одиночество. Оно заполняло комнату, густея в углах. Он не мог рассказать матери. Ни за что. Этих тщательно скрываемых от неё синяков под одеждой было бы достаточно, чтобы её мир окончательно рухнул. А что она могла сделать? Пойти в школу? Это стало бы вечным клеймом «стукача», социальной смертью, после которой физическая была бы лишь вопросом времени. И ещё была эта дикая, необъяснимая злость. Не на них. На себя. За то, что не дал сдачи. За то, что не смог, не сумел, не нашёл нужных слов. За то, что был таким, какой есть. Он прижал лоб к коленям, стараясь дышать тише. Каждый вдох отдавался резью в боку.   … Легкий сквозняк проскользнул по ногам, когда дверь распахнулась. Антон не успел перевести взгляд, его внимание больше всего привлекала Полина, которая рассказывала что-то о учителях школы. Когда учительница, женщина с усталым лицом, представила его. Шёпоток по классу был как шелест сухих листьев перед грозой. Антон попытался улыбнуться, но губы не слушались, вышла какая-то кривая гримаса. И тут он почувствовал взгляд. Не просто любопытный или оценивающий. А тяжёлый. Цепкий. Будто кто-то ткнул его между лопаток тупым холодным предметом и не убирал. Инстинктивно, почти против воли, Антон повел глазами по классу, пытаясь найти источник. И нашёл. За партой прямо за его местом, сидел парень. Он не вертелся, не шептался с соседом. Он просто сидел и смотрел. Не отрываясь. Его лицо было каменным, без выражения, но в глазах... в глазах копилась какая-то густая тишина. Не злоба, не смех — нечто более странное и оттого более пугающее. Будто Антона уже прочитали, взвесили и положили на какую-то невидимую полку, решив его судьбу, а он даже не знал, по каким критериям его оценивали. «Почему так пристально смотрит» — промелькнуло в голове Антона с короткой вспышкой паники. Он быстро отвел взгляд, но ощущение, будто на его кожу прилепили липкую, невидимую метку, не исчезло. Оно горело. Учительница указала проходить в класс, и когда Антон пошёл по проходу, ему показалось, что весь класс замер. Он сел. Шёпот стих. Была только тишина, да этот взгляд, который теперь преследовал его со спины, скользя по затылку, по плечам, по позвонкам. И тогда сзади, тихо, но настолько чётко, что каждое слово врезалось в память, прозвучал голос. Низкий, без интонации, как удар тупым лезвием: — Гляньте-ка, принцесса пожаловала. В классе кто-то коротко и нервно хихикнул. Не открытый смех, а скорее отклик — сигнал, что команда принята.  Маша сидящая слева, цокнула языком. Антон почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, а потом отхлынула, оставив лишь ледяное онемение в кончиках пальцев. Он не обернулся. Он не посмел. Но он понял. Это не была простая насмешка. Это было что-то иное. Это была разметка территории. Как собака, помечающая столбик. И он, Антон, был этим столбиком. Он опустился на указанное место, спина его была напряжена до боли. Всё его естество кричало об опасности. Рациональный мозг пытался успокоить: Ну подумаешь, один хулиган. Их везде хватает. Проигнорируешь — отстанет. Но что-то глубинное, животное, знало правду. Этот — не отстанет. Этот взгляд, эта тишина вокруг него, этот подобострастный хихик класса... Это был не просто хулиган. Это была система. А он, Антон, только что был назначен её новой мишенью, её точкой сбора всеобщего страха и напряжения. Такого не было в его прошлой школе, но Антон был наслышан о региональных «тюрьмах». Он уставился в учебник, не видя букв. По спине всё ещё ползла та невидимая метка — тяжёлый, цепкий взгляд с парты позади. Он не знал имён, не знал историй. Но он уже чувствовал главное: здесь, в этой комнате, для него только что закончилось детство. И началось что-то другое. Что-то тёмное и липкое, чего он не понимал, но чей холодный привкус уже ощущал на языке. Это был вкус чужой, абсолютной власти. И своего полного, безоговорочного поражения, которое случилось ещё до того, как прозвенел звонок с первого урока. – Ром, ты ченить сделал? – Послышался голос сзади, с места позади Маши. Рома. … Антон выходил из школы с ощущением, будто сбросил с плеч каменный мешок. Каждый урок под прицелом того ледяного взгляда с последней парты был пыткой. Он почти бежал по школьному двору, натягивая капюшон, стараясь стать незаметным, раствориться в потоках расходящихся учеников. Спина ныла от ожидания удара, плечи были подняты к ушам. И тут его догнала она. Полина. Из его же класса. С ясными глазами и неглупой улыбкой. — Эй, новенький, погоди! — её голос прозвучал как колокольчик в гулкой тишине его страха. Она засыпала его вопросами. Про Москву, про школу там, про то, не скучно ли здесь. Говорила легко, без того подобострастного страха, который висел на других. Антон начал отвечать, сначала односложно, потом всё охотнее. На мгновение страх отступил. Он даже поймал себя на мысли, что она симпатичная. И добрая. И она сама с ним заговорила. В его сжатом мире это было лучом света, треснувшим льдом. Они дошли до развилки, где её путь шёл налево, в частный сектор, а его — направо, через морозный темный лес с чахлыми сухими кустами и сугробами, к отдаленному пустырю, где был дом Антона — Ну, удачи, Москва! — весело бросила Полина и махнула рукой. — Спасибо... — пробормотал он, и на его лице на секунду мелькнула настоящая, невымученная улыбка. Он повернул за угол, и улыбка мгновенно сошла с лица. Грозная протоптанная тропа, с забором из заснеженных сосен. Тишина, нарушаемая лишь шелестом мусора под ветром, и хрустом снега под ногами. Он ускорил шаг. Из чащи леска, будто вырастая из самой темноты, вышли трое. Они не выскочили, а именно вышли. Спокойно, как хозяева. Рома шёл впереди, руки в карманах старой куртки. За ним — двое других из класса: Леха и Ярослав. Леха был тощ, нервен, глаза бегали, но не от страха, а от вечного внутреннего завода. Он что-то жевал, двигая челюстью. Наркоман, мысленно поставил диагноз Антон, и новый виток страха сжал ему горло. Ярослав, небольшой, вертлявый, уже ухмылялся, потирая руки. Он всегда шутил на уроках, вызывая смех. Сейчас же его улыбка казалась оскалом. Рома остановился, перекрыв тропинку. Его лицо было всё тем же каменным извайнием, но в глазах горел тот самый холодный, хищный интерес. Он был одет в шапку «гандонку» и черную кожанку. В таком окружении Рома выглядел как царь зверей.  «Сраный Муфаса» — Ну что, Принцесса, — начал Рома, и его голос был тихим, почти бытовым. — Познакомился с местными? Полинка — девочка неплохая. Только ебать... не для таких, как ты. – Рома сплюнул себе под ноги. — Бля, Романыч, он аж заискрился, когда она с ним базарила, — встрял Ярик, похабно подмигнув, поднося руку к ширинке штанов. — Ясен хуй уже потрахивал ее в мыслях своих грязных, да Антошка? Леха нервно хихикнул, не отрывая глаз от кроссовок Антона — новых, московских. Антон попытался обойти их, сделать вид, что не слышит. Это была ошибка. — Я тебя отпустил? — Рома сказал это без повышения тона, но Антон замер, будто наткнувшись на невидимую стену. — Что вам надо? – раздраженно обернулся, и увидел, как Рома едва заметно кивнул Лехе. Тот дёрнулся вперёд, как на пружине, и схватил Антона за грудки куртки. От него пахло потом, дешёвым табаком и чем-то химическим. — Куда съебываем, москвич? Не попрощался, епт. Тебе окуляры не натирают, а? Ярослав в это время ловко зашёл сбоку, и Антон почувствовал, как у него вырывают рюкзак. Тот с глухим стуком упал в мокрую грязь. — Лёгкий какой! — крикнул Ярик, делая вид, что проверяет вес. — Ни книжек, ни оружия. Нихуя несерьезно, Принцесса. Антон попытался вырваться, толкнул Леху в грудь. Тот отлетел, но не упал, а зашипел, как раненый зверёк, и бросился снова. Теперь уже с кулаками. Первый удар пришелся в живот. Воздух с свистом вырвался из лёгких Антона. Он согнулся, и тут же второй удар — уже по лицу, от Ярослава. Несильный, но унизительно-чёткий, словно пощёчина. Они не били жестоко. Они играли. Как кошки с мышкой. Оттесняли его от тропы в сторону сугроба у хилых, сухих кустов. И всё это время Рома наблюдал. Он не шевелился, не улыбался. Он изучал. Как Антон морщится от боли, как в его глазах мечется страх, злость, беспомощность. Это был главный спектакль. — Хватит, — наконец сказал Рома. Леха и Ярослав моментально отступили, будто по команде дрессировщика. В их повиновении была звериная чёткость, но и что-то другое — напряжение. Они боялись его. Боялись не выполнить, отстать, понять приказ неправильно. Рома медленно подошёл к Антону, который, согнувшись, держался за живот и пытался отдышаться, попутно ища взглядом слетевшие очки. Он остановился в шаге, склонил голову набок. — Первый день, а ты уже яйца к чужим катишь, в драку лезешь, — произнёс Рома с лёгкой, леденящей душу интонацией разочарования. — Некультурно. Здесь у нас понятия. Надо было спросить разрешения. Он не стал бить. Он просто выпрямился и, глядя сверху вниз, бросил своим «солдатам»: — Объясните ему, что рюкзак на грязной земле лежать не должен. И что за каждый проёб — проценты. Ярослав тут же швырнул рюкзак Антону под ноги. Он был мокрым и грязным. — Всё, Ром? — спросил Леха, потирая костяшки. В его голосе была надежда, что зрелище продолжится. — Всё, — сказал Рома, уже поворачиваясь к леску. — Завтра продолжим. Принеси, кстати, монеток на пивасик братве. Ты же с Москвы хули, с тебя не убудет. Они ушли так же незаметно, как и появились, растворившись между деревьями. Леха и Ярослав шли за Ромой, перебрасываясь какими-то короткими фразами, стараясь казаться расслабленными, равными. Но в их спинах, в том, как они оглядывались на своего вожака, читалась та самая пресмыкающаяся покорность, прикрытая напускным бахельством. Антон остался один. Он поднял грязный, мокрый рюкзак. Слезы злости и унижения жгли глаза, но он не дал им пролиться. Он смотрел в чёрную дыру леса, куда они скрылись. И впервые не просто боялся. Он ненавидел. Ненавидел их всех. И больше всего — того, кто командовал этим цирком, с каменным лицом и глазами пустоты. Рому. … Антон сидел на полу, и поначалу сквозь страх и унижение пробивалась лишь жалкая, беспомощная дрожь. Но потом она начала менять форму. Из точки под ложечкой выползало что-то горячее, острое, рвущееся наружу. Ярость. Она ударила в виски, заставив кровь гулом наполнить уши. Руки сами сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. «Безмозглые животные!» — пронеслось в голове, чётко и ясно, как будто он выкрикнул это. И понеслось, нарастая, сметая страх. Идиоты. Убогие. Дебилы в своих потрёпанных куртках и с тупыми, как у быков, лицами. Что они понимают? НИ-ЧЕ-ГО! Их мир — это этот гнилой городишко, подъезды и пиво за гаражами. Они ничего больше в жизни не видели. Ярость кипела в нём, сладкая и пьянящая. Он представил их лица — Рому, его прихвостней. Их тупые, самодовольные ухмылки. И они смеют? Они, эти… эти гопники, смеют меня трогать? Своими грязными руками? Я, который за месяц до этого выбирал между походом на «Рамштайн» и «Атриум», я, который говорил о будущем в МГИМО! Они, которые после школы максимум в ПТУ или на завод, как их отцы-пьяницы! Они что, вообще думают, что их «понятия» и «стрелки» — это что-то значимое? Это сраный бред! Цирк убогих! Он резко встал, оттолкнувшись от двери, и зашагал по комнате. Боль в боку вспыхнула, но теперь она лишь подливала масла в огонь. Он пнул ногой безобидный рюкзак, и тот, шурша, оставляя после себя мокрый след, улетел под кровать. «Я им покажу» — шипел он про себя, сжимая и разжимая челюсти. — «Я им всем покажу. Они ещё пожалеют.» Он подошёл к зеркалу. Лицо было бледным, под глазом краснело будущее пятно, губа разбита. Но в глазах, впервые за этот день, горел не страх, а холодный, острый огонь. Антон поправил очки. Я не сраная груша для битья. Я не один из них. Я умнее. Я должен быть умнее. Значит, нужно думать. Думать, как их ударить так, чтобы им было больнее всего. Не кулаками. Ими я не выиграю. Нужно найти их слабое место. Унизить их по-настоящему. Выставить такими, какие они есть — жалкими, нищими духом и карманами, смешными клоунами, которые пытаются играть в крутых, потому что больше ничего из себя представить не могут. Он видел это сейчас с ясностью, от которой захватывало дух. Его московское прошлое, его знания, его «продвинутость» — это не слабость. Это оружие. Просто он не умел им пользоваться здесь, в этой дикой среде. Ладно. Хорошо. Вы хотите войны? Вы её получите. Вы думаете, я ваша игрушка? Ваша «шестёрка»? Я вам докажу. Я заставлю вас всех смотреть на меня по-другому. И начну с тебя, Рома. С самого главного. Я найду способ. Обязательно найду. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губы и пристально посмотрел на своё отражение. В нём больше не было паники. Была лишь концентрация хищника, впервые уловившего запах крови своего противника. Страх никуда не делся, он затаился где-то глубоко внутри, но теперь он был приправлен этой новой, стальной горечью ненависти и жаждой мести. Это было лучше. Это давало опору. Пусть хрупкую, пусть опасную, но это было лучше, чем бессильно сползать по двери в луже собственного стыда. Он глубоко вдохнул, расправил плечи — и снова вздрогнул от боли. И этот вздох, и эта боль были уже другими. Это были чувства солдата, принявшего бой. Глупого, самоубийственного, но своего. «В пизду Рому»