В формате mid.

Утро наступило слишком рано. Антон лежал в постели, глядя в потолок, и слушал, как за окном тихо падает снег. Каждая часть его тела напоминала о себе тупой, ноющей болью. Он повернул голову — заныла шея. Пошевелил руками — отозвались рёбра. Самым страшным был ожог на плече, который пульсировал в такт сердцу, как второе, злое сердце. Он провёл рукой по лицу. Под левым глазом — огромный, расплывшийся синяк. Губа запеклась коркой. «Красавец», — подумал он без всякой иронии. Вставать не хотелось. Но организм требовал своё. Он с трудом поднялся, доковылял до умывальника, посмотрел в зеркало. Зрелище было жуткое. Светлые волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени, которых раньше не было. Он стал старше лет на пять за одну ночь. На кухне он машинально налил себе чай, сел за стол и уставился в окно. Записка от родителей всё ещё висела на холодильнике. «Отдохни пару дней». Он горько усмехнулся. Отдых. --- Весь день он просидел дома, не включая свет. Снег за окном падал и падал, заметая следы, заметая память. Но память не заметало. Она сидела внутри, липкая и вязкая, как тот самый портвейн. Антон метался по дому, не находя себе места. Злость на Рому — привычная, надёжная злость — вдруг начала давать трещины. Он поймал себя на том, что снова и снова прокручивает в голове ту сцену в избушке. Не удары. А то, что было перед ними. Когда он сказал про Никиту. И маска Ромы сползла. Что там было? Боль? Страх? Он залез в интернет. Провайдер работал с перебоями, но страницы грузились. Он искал всё подряд: «психология агрессии», «почему человек унижает другого», «стокгольмский синдром». Последнее он наткнулся случайно и долго смотрел на экран, чувствуя, как внутри шевелится что-то холодное и противное. «Психологическая защита жертвы, при которой она начинает идентифицировать себя с агрессором и оправдывать его действия». — Нет, — сказал он вслух пустой комнате. — Я не такой. Но мысли уже не слушались. Они ползли, как тараканы, в самые тёмные углы. Он не просто так такой. У него отец — насильник. Он видел то, чего дети видеть не должны. Он сломался. А я — просто напоминание. О том, что есть нормальная жизнь. Он ненавидит меня, потому что у меня есть то, чего у него нет. Антон сжал голову руками. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, это не ты. Не думай так. Но было поздно. Семя упало в лунку. Он составил на бумаге какую-то дурацкую схему. Рома — отец (насильник) — ненависть к себе — ненависть к другим — Никита — Антон. Стрелки, кружочки. Это выглядело бредом, но помогало не сойти с ума. Он пытался понять. Если он поймёт, может он сможет предсказать. Может сможет защититься. Глупо, — думал он сам про себя. — Ты строишь теории, а он просто псих. Просто больной ублюдок. Но ублюдок не вписывался в простые схемы. Ублюдок был слишком сложным. В воскресенье вечером вернулись родители. Антон встречал их в прихожей, натянув высокий воротник свитера до самого подбородка и стараясь не поворачиваться к свету левой стороной лица. — Опять с твоей тарахтелкой чуть посреди села этого не встали. Сам бы Олю по пурге нес? — мама будто не заметила Антона, быстро прошла вперед скидывая с себя шубу, обращаясь к только зашедшему отцу.   — Не ворчи, — буркнул он. Оля, младшая сестра, повисла у него на шее. Он стиснул зубы, чтобы не зашипеть от боли в рёбрах. — Тоша, ты какой-то бледный, — сказала Оля, заглядывая ему в лицо. — Свет тусклый, — отрезал он и ушёл в свою комнату. Ночью он не спал. Слушал, как за стеной возится Оля, как мама смотрит телевизор. И думал о завтрашнем дне. О школе. О том, что там будет Рома. Понедельник встретил его серым, тяжёлым небом. Антон вошёл в класс за минуту до звонка, низко опустив голову, и сел на своё место. Он сразу почувствовал тишину. Никто по всей видимости не собирается обращать на него внимание. Его будто обвели невидимым кругом, за который никто не решался ступить. Кристина, проходя мимо, скользнула по нему взглядом и тут же отвернулась, уткнувшись в телефон. Валя, сидевшая на ряду у стены, смотрела в окно, хотя там ничего не было, кроме серого неба. Маша, всегда громкая, всегда боевая, сидела тихо и жевала ручку, глядя в парту. Бяша — тот вообще сделал вид, что Антона не существует. Он разговаривал с соседом позади слишком громко, слишком наигранно. И только за ним сидел Рома. Он не прятал взгляд. Наоборот, он смотрел прямо на Антона, и в его серых глазах плескалось что-то, похожее на удовлетворение. Он был доволен. Доволен тем, что всё работает. Что его система — идеальна. Антон — изгой. Все остальные — послушные зверьки. Полина вошла в класс, когда прозвенел звонок. Антон поймал её взгляд — и сердце его упало. В её глазах не было враждебности. Там была вина. И страх. Она быстро отвернулась и села на своё место. За весь урок она ни разу не оглянулась. Антон сидел, сжимая ручку так, что она хрустнула. Внутри него боролись два чувства: отчаяние от полного, абсолютного одиночества, и та самая противная, липкая жалость, которую он пытался в себе задавить. Жалость к Роме. К человеку, который создал этот ад. Как можно жалеть того, кто тебя уничтожает? — спрашивал он себя. И не находил ответа. Перемены превратились в пытку. Он выходил в коридор, и перед ним расступались. Не специально, не агрессивно — просто отводили глаза, делали шаг в сторону. Будто он был прокажённым. Он слышал обрывки разговоров за спиной, но когда оборачивался — видел только спины. Леха и Ярик, проходя мимо, переглянулись, и Ярик что-то шепнул, хихикнув. Леха толкнул его в бок, но оба смотрели сквозь Антона. Как будто его здесь не было. Антон вернулся в класс и сел. И тут, через пустоту, он почувствовал взгляд. Тяжёлый, как тогда, в первый день. Он обернулся через плечо. Рома смотрел на него в упор. И в этом взгляде было что-то новое. Любопытство. Будто он ждал, что Антон сделает. Будто изучал подопытное животное. И Антон, вместо того чтобы опустить глаза, вдруг посмотрел в ответ. И не просто посмотрел — он начал читать. Скулы сжаты — злость или контроль? Глаза чуть прищурены — оценивает? В уголках губ — тень? Чего? Усталости? Тоски? Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Рома едва заметно усмехнулся и отвернулся к окну. Но Антон успел заметить: что-то дрогнуло. Что-то, что он, Антон, уловил, но не мог объяснить. Контакт. После уроков Антон задержался, делая вид, что собирает вещи. Он ждал, пока класс опустеет. Ему не хотелось выходить в коридор, где все шарахались. Лучше переждать. Когда он наконец вышел, коридор был пуст. Тишина. Только где-то в конце этажа хлопнула дверь. Он пошёл к лестнице, и тут из-за угла, бесшумно, как тень, вышел Рома. Антон замер. Сердце забилось где-то в горле. Рома стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на него. В руке — сигарета, хотя курить в школе было нельзя. Ему было плевать. — Че пялился сегодня, блондинка? — спросил Рома. Голос ровный, без интонации. Антон молчал. Внутри всё сжалось. — Я тебя спросил. —  Ты теперь за всё будешь цеплятся? — выдавил Антон. — Просто смотрел. — Просто смотрел, — повторил Рома, будто пробуя слова на вкус. Он сделал шаг ближе. — Ты вообще в курсе, че с тобой будет, если ты продолжишь так смотреть, принцесса? Антон не отвёл глаз. И вдруг, сам не зная зачем, спросил: — А ты чего боишься? Рома замер. Сигарета дрогнула в пальцах. Этого он не ожидал. Никто никогда не спрашивал его, чего он боится. — Че? — переспросил он тихо, и в этом тихом голосе уже звенела сталь. — Ты всех построил, все тебя боятся, — продолжал Антон, и внутри него что-то неслось под откос, но остановиться он уже не мог. — А сам-то? Чего боишься? Что кто-то узнает, какой ты на самом деле? Рома смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Но Антон, как заведённый, продолжал: — Я про Никиту знаю. И про отца твоего знаю. Всё. Стоп-кран. Лицо Ромы дёрнулось. На секунду — лишь на секунду — маска сорвалась, и Антон увидел там такое, от чего у него самого похолодело внутри. Не злость. Не ярость. А стыд. Голый, детский, незащищённый стыд. А потом Рома шагнул к нему. Антон не успел ни отшатнуться, ни закричать. Рука Ромы вцепилась ему в волосы — больно, до слёз, до хруста кожи на голове. Рома дёрнул, заставляя Антона запрокинуть голову назад, открывая шею. Антон зашипел, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Они стояли так. Секунду. Две. Три. Рома смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было пустоты — там было что-то совсем другое. Что-то, что Антон не мог распознать. Что-то, от чего по коже бежали мурашки, но не от страха. От чего-то другого. Это длилось долго. Очень долго. Антон чувствовал тепло его пальцев на своём затылке, чувствовал его дыхание, чувствовал — странно, дико — почти невесомое прикосновение его взгляда к своему лицу, к шее, к губам. И вдруг Рома отпустил его. Резко, будто обжёгся. Отступил на шаг, отвернулся, сунул руки в карманы. Его спина была напряжена, как струна. — Вали отсюда, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Пока я добрый. Антон не заставил себя ждать. Он попятился и подоетел к лестнице, почти падая, хватаясь за перила. Сердце колотилось где-то в ушах. Он бежал, не разбирая дороги, вылетел на улицу, вдохнул морозный воздух и только тогда остановился, прислонившись к стене школы. Что это было? Почему он не ударил? Почему просто держал? И этот взгляд... Антон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он не хотел думать о том, что ему показалось. Не хотел расшифровывать то, что он увидел в серых глазах в те долгие секунды, когда его голова была запрокинута, а рука Ромы сжимала его волосы. Это просто игра. Просто власть. Просто унижение. Не думай. Но мысли уже не слушались. Ожог под одеждой защипало. … День разлился молочным светом по заснеженным крышам. Мама Антона, Карина, вышла на крыльцо, запахнув шубу, и на секунду замерла. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался частью этого белого безмолвия. Посёлок спал под одеялом свежего снега. Дома вдоль улицы жались друг к другу покосившимися заборами и резными наличниками, кое-где краска облупилась, кое-где висели новые окна — примета новой жизни, вклинившаяся в старый уклад. Дым из труб поднимался прямыми столбами в неподвижный воздух. Дальше по тропе становилось шумнее. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула калитка. Обычный день в обычном посёлке, куда их занесла судьба после московского краха. Карина вздохнула, поправила сумку и пошла по протоптанной в снегу тропинке к магазину, через лес. Под ногами скрипело, мороз щипал щёки. Она думала о своём — о муже, который снова уехал на поиски работы в райцентр, об Оле, которая вчера допоздна учила уроки, и об Антоне. О сыне она думала с непривычной тревогой. В последние дни он был сам не свой. Молчаливый, замкнутый, прятал глаза. Конечно она видела ссадины на его лице, но не лезла. «Переходный возраст», — говорила она себе. Но материнское сердце ныло. Магазин — старый деревянный барак с облупившейся вывеской «Продукты» — стоял на перекрёстке. Возле крыльца, пиная носком ботинка снег, стояли двое пацанов лет семнадцати. Один, пониже, в старой куртке с чужого плеча, что-то горячо втолковывал второму. Темноволосый, с острым, не по годам взрослым лицом. Она видела его пару раз издалека. — Ну чё, есть? — спросил второй, поёрзывая. — Не, — коротко ответил темноволосый. — Бабке на лекарство ушло. Вчера всё спустил. — А жрать чё? — А хрен его знает. Разговор оборвался, когда они заметили женщину. Темноволосый быстро отвернулся, сунул руки в карманы и отошёл в сторону, делая вид, что разглядывает сугроб. Карина вошла в магазин. Тёплый, пахнущий хлебом и керосином запах ударил в нос. В очереди стояли две пожилые женщины, переговариваясь вполголоса. — …а мать-то, говорят, год как не стало. Рак, что ли. — Да какая разница. Отец-то, слышала, в тюрьме. За что посадили-то, боже ж ты мой… Учителем работал, а туда же. — А мальчонка один теперь с бабкой. А бабка старая, еле ноги таскает. Он и за ней ухаживает, и по дому, и в школу ходит. Пацан, а мужиком уже стал. — Да уж, не приведи господь. А такой серьёзный ходит. Может купить чего, вон стоит пока не ушел. Карина замерла. Сердце сжалось. Этот мальчик, который стоял сейчас на улице, мёрз — он был один. Совсем один, с больной бабушкой, без матери, с отцом-уголовником. И при этом учился, тащил на себе дом. Она вспомнила Антона. Своего сына, у которого есть и отец, и мать, и сестра, и тёплый дом, и еда в холодильнике. Который в последнее время ходит сам не свой, а она, занятая своими проблемами, переездами, бытом, даже не поговорила с ним толком. Не спросила, что у него на душе. Не заметила, что он исчезает. Мы из Москвы уехали, но у нас всё есть, а он… — подумала она о мальчике. — А этот вообще один. Она быстро купила хлеб, молоко, колбасы, пару пирожков и вышла на улицу. Парень всё ещё стоял у крыльца, теперь один. Второй парень ушёл. Он курил, пряча сигарету в кулаке, и смотрел куда-то вдаль, мимо неё. — Мальчик, — позвала она. Он обернулся. Взгляд настороженный, цепкий, совсем не детский. — Ты же с местной школы? Он кивнул, не убирая руку с сигаретой. — Слушай, я тут лишнего купила, — она вытащила из сумки пирожки. — Держи, уж вспоминаю свою студенческую жизнь, ух. Парень посмотрел на её руки. В его глазах мелькнуло что-то сложное — гордость, недоверие. Он молчал. — Бери, не стесняйся. У меня сын тоже в школу ходит, я понимаю, как есть хочется после уроков. Правда лишние, не съедим.  Он взял. Быстро, почти незаметно, сунул пирожки в карман куртки.  — Спасибо, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — Я тут, — не удержалась она. — Я слышала, ты с бабушкой живёшь? Тяжело, наверное? Он дёрнул плечом, будто отгоняя муху. — Нормально. Она помолчала, потом решилась: — Слушай, приходи к нам сегодня вечером. Чаю попьём. У дочери рождения на следующей неделе, но мы сейчас скромно живём, без гостей. А ты приходи просто так. Посидим, поговорим. Я пирог испеку. Он поднял на неё глаза. В них было недоверие, смешанное с чем-то похожим на удивление. Он явно не привык к таким приглашениям. — Зачем? — А зачем обязательно «зачем»? — мягко улыбнулась она. — Просто в гости. Мы недалеко живём, на окраине, зелёный дом с петухами на ставнях. Найдёшь? Он долго молчал. Потом кивнул. — Найду. — Вот и хорошо. Вечером, часиков в пять. Я Олю, дочку, познакомлю, сын тоже дома будет. Парень снова кивнул, и быстро зашагал прочь, не оглядываясь. Карина смотрела ему вслед, и на душе у неё было смутно. Жалость, тревога, какая-то непонятная надежда. Она не знала, зачем позвала этого странного, колючего мальчика. Просто сердце отозвалось. «Даже имени не узнала». Она пошла домой, думая о своём. О том, что надо бы купить Антону новые джинсы, и что она совсем перестала его замечать, и что вечером надо испечь тот самый пирог с капустой, который он так любил. … Антон брёл по посёлку уже второй час. Ноги несли его сами, куда глаза глядят. Он обошёл все знакомые места — пустырь за школой, замерзшую речку, старый клуб с заколоченными окнами, даже забрёл в лес, туда, где стоял тот проклятый гараж. Но внутрь не пошёл. Просто постоял, глядя на тёмный прямоугольник двери, и побрёл дальше. Домой не хотелось. Там мама с её вопросами, Оля с её любопытными глазами, папа, который снова будет молча сидеть за столом и думать о деньгах. Там нормальная жизнь, в которую он больше не вписывался. Он был грязный, избитый, сломанный. Он нёс в себе тайну, которая разъедала изнутри. Он думал о Роме. О том, что было вчера в школе. О том, как Рома смотрел на него, держа за волосы. Что это было? Почему он не ударил? Почему просто стоял и смотрел? И почему Антон, вместо того чтобы ненавидеть, пытается его понять? Психушка, — подумал он. — Я схожу с ума. К пяти вечера стемнело. Мороз стал злее. Антон понял, что дальше бродить нельзя — околеешь. Он медленно побрёл к дому. Их дом стоял на самой окраине, последним на улице. Дальше — только поле и лес. Старый, но крепкий, с резными наличниками, и с петухами на ставнях — мама привезла их с какой-то барахолки, ей нравилось. Из трубы вился дымок, в окнах горел тёплый свет. Антон толкнул калитку, прошёл по расчищенной дорожке, поднялся на крыльцо. Замёрзшие пальцы плохо слушались, когда он отпирал дверь. Он вошёл в прихожую, стянул шапку, ботинки, повесил куртку. Из кухни доносились голоса. Мамин — оживлённый, какой-то особенно тёплый. И ещё один — низкий, сдержанный, но знакомый до ужаса. Антон замер. Сердце пропустило удар. Он шагнул в кухню. Картина, которая открылась ему, была до невозможности сюрреалистичной. За столом, накрытым клетчатой скатертью, сидел Рома. Его тёмные волосы были влажными — видимо, оттаивали после мороза. Перед ним стояла большая кружка с чаем и лежал огромный кусок маминого пирога с капустой. Он держал вилку немного неуклюже, будто не привык к таким приборам, и смотрел на тарелку. Рядом с ним, болтая ногами и что-то увлечённо рассказывая, сидела Оля. Она показывала ему свои рисунки — каких-то лошадей и принцесс. Рома слушал. Слушал внимательно, кивая в нужных местах. На его лице не было обычной каменной маски. Оно было… растерянным? Удивлённым? Он выглядел как человек, который впервые попал в другой мир и не знает, как себя вести. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и улыбалась. — А вот и Антон! — сказала она, оборачиваясь. — А мы тут гостя принимаем. Знакомься, это Рома, вы с одной школы. Он согласился к нам на чай зайти. Рома поднял голову и посмотрел на Антона. В его серых глазах не было насмешки. Не было превосходства. Было неприкрытое удивление, только оно, брови Ромы поползли наверх. — Привет, — сказал Рома тихо, нахмурившись. Треск.