В формате mid.

«Можно выяснить в мельчайших деталях, что ты делал, говорил или думал. Но даже для тебя самого тайна, что творится у тебя в сердце. Оно — всегда твоя крепость.»      — Джордж Оруэл Стук. Стук. Сердце?  Антон стоял в дверях кухни, чувствуя, как реальность расползается по швам. «Он… он…». Его мучитель, его кошмар, человек, который избил его, обжёг сигаретой и уничтожил его репутацию в школе, сидел за его семейным столом, пил чай с его мамой и слушал болтовню его младшей сестры. — Садись, сынок, — позвала мама. — Там ещё пирог есть. Рома, ты бери добавки, не стесняйся. Оля, не приставай к гостю. Оля захихикала и слезла со стула, убежав в комнату попутно обнимая Антона. Антон медленно, как во сне, подошёл к столу и сел напротив Ромы. Тот смотрел на него в упор. Взгляд был тяжёлым, но теперь Антон видел в нём не угрозу, а вопрос. Они будто в фильме, в дешевом забугорном детективе. Сидели и смотрели друг на друга. Мама быстро разрезала эту сцену четким движением, поставила перед Антоном кружку чая и кусок пирога. Села рядом, улыбаясь. — Хорошо, что ты пришёл, Рома. У нас сегодня тихо, муж опять в разъездах. А то сидели бы вдвоём с Антоном, скучали. А так веселее. — Спасибо, — снова сказал Рома. Он говорил это слово так, будто пробовал его впервые. Голос Ромы осип. Антон не узнал маму, так же медленно перевел на нее взгляд. Рой пчел, нет, ос, (а может и мух), кружил в голове. Мама после переезда никогда не выглядела такой воодушевленной, а сейчас улыбалась. Заглаживает моменты безразличия? Отнял взгляд. Антон смотрел на его руки, лежащие на столе. Руки, которые били его, держали за волосы, тушили сигарету. Сейчас они держали вилку и аккуратно резали пирог. Обычные руки. Человеческие. Внутри Антона всё переворачивалось. Ненависть, страх, жалость, любопытство — всё смешалось в один вязкий комок, который застрял где-то в груди и не давал дышать. Мама что-то рассказывала про Москву, про то, как они раньше жили, как Антон учился в хорошей школе. Рома слушал, изредка кивая. Он не смотрел на Антона, но Антон чувствовал его присутствие каждой клеткой. «Что происходит?» — думал он.  «Зачем он здесь? Что ему надо?» — Ты чего такой бледный, сын? — спросила мама, вдруг вглядевшись в Антона. — Заболел? Гулял то долго. — Нет, — выдавил он. — Рисовал природу. Рома поднял глаза. На секунду их взгляды встретились, и Антон увидел в них что-то, отчего кровь застыла в жилах. Предупреждение. Или просьбу. Или то и другое вместе. Проблеск, тех самых глаз зверя. Антон шумно выдохнул воздух. Мама встала, подошла к плите. — Я сейчас суп погрею. Вы, мальчики, посидите пока, познакомьтесь поближе. Всё-таки из одной школы, а не общаетесь. Она вышла в коридор, к погребу за банкой с огурцами. На кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене да потрескивают дрова в печке. Рома спокойно жевал пирог, глядя в тарелку. Абсолютно расслабленный, будто каждый день ужинал в гостях у людей, которых до этого избивал. — Ты какого хера здесь забыл? — быстро зашептал Антон, убедившись что мама достаточно далеко. Голос дрожал от злости, которую он едва сдерживал. Рома поднял на него глаза. Жуёт. Не торопится. Проглотил. Потом только ответил, так-же шепотом: — А чё сразу хер-то? Я в гости пришёл. Меня позвали. — Кто позвал? Моя мать? — Антон подался вперёд. — Ты охренел совсем? Ты! После всего! Припрёшься к нам домой, жрёшь наш пирог, строишь из себя... — Из себя кого? — перебил Рома. В его шепоте появилась лёгкая насмешка. — Я вообще не знал, что это твой дом. Успокойся принцесса. Зелёный дом с петухами. — Он усмехнулся. — Петухи, бля, символично. Антон даже растерялся на секунду. Он не ожидал такого поворота. Он зашептал еще быстрее. — В смысле не знал? Ты же слышал, она сказала — «Антон, из твоей школы» — Ну да. Сказала. Когда я уже пришёл, — Рома пожал плечами. — Дохуя Антонов на планете, блондинка, не строй из себя единственного и неповторимого. — Дохуя Антонов, — повторил Антон, чувствуя, как от абсурдности происходящего у него начинает плавиться мозг. — В этом посёлке, блядь, дохуя Антонов, да? А еще дохуя Ром которых моя мать пирогом кормит? Рома снова откусил пирог. Спокойно так, смакуя. — Ну не знал я. Чего ты бесишься? Пирог вкусный. Мать у тебя хорошо готовит. Цени. — Он поднял указательный палец наверх. Антон дёрнулся, будто от удара. Он вскочил, опершись руками о стол, навис над Ромой. — Ты… Ты все это делал… Ты сигарету об меня тушил… В лесу... в том сарае... ты...— Антон уже переходил с шепота на голос. — Тихо, — Рома вскинул руку, дотронувшись до плеча Антона, останавливая его. Кивнул в сторону коридора. — Мать услышит. — Да мне похер. — Не похер, — спокойным шепотом. Он смотрел на Антона снизу вверх, и в его глазах не было ни страха, ни злости. Только странное, тягучее любопытство. — Не ори. Сядь. — Пошёл ты. — Сядь, я сказал. — уже в голос. Что-то в этом тоне, не угроза, а абсолютная, спокойная уверенность — заставила Антона медленно опуститься обратно на стул. Он ненавидел себя за это. За то, что подчиняется. За то, что слушается. Рома отодвинул тарелку, сложил руки на столе. — Слушай сюда. Я реально не знал, что это твой дом. Думал, какая-то тётка добрая попалась. Пригласила. Я и пришёл. — Он чуть наклонил голову. — А ща тут ты. Сидишь, пыхтишь, как чайник сраный. — И что теперь? — прошипел Антон. — Уйдёшь? — А надо? — Рома усмехнулся. — Мать твоя вон суп греет. Олька рисунки несёт. Мне тут нравится. — Ты... — у Антона перехватило дыхание от такой наглости. — Ты совсем больной? — Может быть, — легко согласился Рома. — А ты, я смотрю, маме не рассказывал. Про наши... разборки. Почему? Антон молчал, сжимая кулаки под столом. — Боишься? — продолжал Рома. — Или стыдно? Или, может, тебе самому нравится? — Чего?! — Антон дёрнулся, кровь бросилась в лицо. — Ты охренел?! — Спокойно блондинка, — Рома поднял ладони, изображая миролюбие. — Я просто у-га-раю. Ты какой-то дерганый. Всё время на меня палишь, своим дохуя грозным взглядом. В школе пялишься. Дома вот сидишь, трясешься. Я на волка вроде не похож. — Я не трясусь, — выдавил Антон сквозь зубы. — Трясешься, — отрезал Рома. — И злишься. И непонятно, на кого больше — на меня или на себя. Антон открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из коридора донеслись шаги матери. Оба мгновенно изменились. Рома снова стал спокойным, слегка застенчивым гостем. Антон откинулся на спинку стула, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Карина вошла с банкой огурцов. — Ну что, мальчики, не скучаете? — спросила она весело. — Рома, ты как, будешь суп? У нас грибной, Антон очень любит. — Буду, — кивнул Рома, и в его голосе послышалось что-то, похожее на искреннюю благодарность. — Спасибо. Он бросил на Антона короткий взгляд — всего на секунду. В этом взгляде не читалось ничего, только что-то, чему Антон боялся дать название. Антон смотрел, как мама наливает суп, ставит перед Ромой, как тот берёт ложку, и внутри у него всё кипело, смешиваясь в какую-то адскую кашу. Злость, страх, унижение — и эта чёртова, липкая, проклятая жалость, которая лезла из всех щелей, когда он видел, как жадно Рома ест этот дурацкий суп. «Что со мной не так» думал он в отчаянии. «Почему я его не вышвырнул? Почему я просто сижу и смотрю, как он жрёт нашу еду?» Ответа не было. Был только пар от супа, тихий голос матери и странное, тягучее чувство, от которого хотелось выть. Рома поймал его взгляд и чуть заметно усмехнулся в тарелку. — Вкусно, — сказал он матери. — Еще раз спасибо. Карина расцвела. — Кушай на здоровье! Антон, ты чего не ешь? Остынет ведь. Антон машинально взял ложку, но кусок в горло не лез. Он смотрел, как Рома методично уничтожает суп, и думал об одном: Он здесь. В моём доме. За моим столом. И я ничего не могу сделать. Самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу сознания, шевелилась мысль, от которой хотелось ударить себя по лицу: А может, оно и не так плохо? Может, теперь он отстанет? Может... Антон затряс головой, отгоняя наваждение. — Голова болит? — спросила мама, заметив его движение. — Нет, всё нормально, — выдавил он. Рома поднял глаза от тарелки. Встретился с ним взглядом. И в этом взгляде Антон прочитал то, что добило его окончательно. Понимание. Рома знал. Знал, что творится у Антона внутри. Знал про эту чёртову жалость, про это проклятое желание понять, про эту невозможную, болезненную связь, которая возникла между ними в тот момент, когда рука Ромы сжимала его волосы, а глаза смотрели в самую душу. — Ешь давай, — сказал Рома, хмуро, но с каким то теплым подтоном. — А то остынет. И Антон, ненавидя себя, ненавидя его, ненавидя весь мир, взял ложку и начал есть. Потому что выхода не было. Потому что враг сидел за его столом. И потому что где-то в глубине души Антон уже не был уверен, враг ли он. … 16 декабря Утро встало серое, тяжёлое, с низким небом, которое давило на крыши домов. Антон шёл в школу по знакомой тропинке, и снег скрипел под ногами так же, как вчера, когда он возвращался домой. Но всё было по-другому. Он думал о вчерашнем вечере. О том, как Рома сидел за их столом, пил чай, разговаривал с мамой, играл с Олей. О том, как они остались вдвоём, и Рома вдруг заговорил с ним — не как с жертвой, не как с врагом, а как с... равным. Как с человеком, с которым можно просто сидеть на кухне и молчать. Почему? Почему он тогда не наехал? Почему просто сидел и смотрел? Что ему от меня надо? Он вспомнил взгляд Ромы — тяжёлый, но не пустой. В нём не было той ледяной жестокости, к которой Антон привык. Было что-то другое. Что-то, от чего у Антона внутри всё переворачивалось. Не думай об этом, — приказал он себе. — Просто не думай. Но мысли не слушались. Они лезли, как тараканы, в самые тёмные углы сознания. И там, в этих углах, уже начинало зарождаться что-то опасное. Что-то, чему Антон боялся дать название. … У калитки школы, прямо у входа, толпились девчонки. Антон узнал их издалека: Полина, Маша, Валя. Кристины не было. Они о чём-то оживлённо говорили, но когда Антон подошёл ближе, голоса стихли. Он услышал обрывки фразы, брошенной Машей: — ...так избили, что он в больнице сейчас. Кристина там, с ним сидит. — Кого избили? — спросил Антон, подходя. Девчонки обернулись. В их взглядах мелькнула та самая настороженность, к которой Антон уже привык. Но на этот раз в ней было что-то другое. Не страх перед ним, а... сочувствие? Или вина? — Леху, — ответила Маша коротко. — Вчера вечером. Кто-то отхерачил его сильно. — Кто? — Не знаем, — пожала плечами Валя. — Он сам не помнит. Говорят, какие-то старшаки из района. Антон почувствовал, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Леха — это парень Кристины. И если с ним что-то случилось, это обязательно аукнется на всех. — Он жив хоть? — спросил он. — Жив, — Маша вздохнула. — Но рожа — фонарь. Кристина рыдает, в школу не пришла. Повисла неловкая пауза. Маша и Валя переглянулись. — Ладно, мы пойдём, — сказала Маша. — Бывай, москвич. Они ушли, оставив Антона и Полину вдвоём. Полина смотрела на него с тем особенным выражением, которое Антон уже научился читать. Тревога. И что-то ещё, более тёплое. — Ты как? — спросила она тихо. — Нормально. — Врёшь. Он усмехнулся. — А ты всегда так прямо говоришь? — Когда надо — да. — Она помолчала. — Я знаю, что Рома к вам приходил. Весь посёлок уже знает. Антон вздрогнул. — Откуда? — Мать твоя бабке соседской сказала. А та — всем. — Полина пожала плечами. — Ты не думай, никто не осуждает. Просто удивляются. Рома же ни к кому не ходит. — Он не ко мне пришёл. К маме. — Всё равно. — Полина смотрела ему в глаза. — Ты будь осторожен. Он не просто так. Он никогда ничего просто так не делает. — Я знаю. — Знаешь, а всё равно лезешь. — Она вздохнула. — Ладно, пойдём. Первый звонок уже был. Они вошли в школу. … В раздевалке было шумно и тесно. Антон пробирался к своему крючку, когда вдруг, выходя из-за угла, врезался плечом в кого-то. Он поднял глаза и замер. Рома. Секунда. Две. Рома смотрел на него с непонятным выражением. Не злым, не насмешливым. Просто... изучающим. Он вдохнул чуть глубже, будто собираясь что-то сказать, но потом маска — та самая, ледяная, непроницаемая — мгновенно натянулась обратно. — А нахуя тебе очки блондинка? Толку ноль, — бросил он грубо и толкнул Антона в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся к стене. И ушёл. Даже не оглянулся. Антон глупо стоял, прижавшись спиной к холодной плитке. Что он хотел сказать? Не думай, — снова приказал он себе. — Просто не думай. Но было поздно. … День тянулся бесконечно. На уроках Антон сидел как на иголках, ловя каждое движение, каждый шорох. Он смотрел на Рому, который сидел на своём месте, и пытался понять. Тот был спокоен, как всегда. Разговаривал с Яриком, даже шутил. Но Антон замечал: Ярик смотрит на Рому не так, как раньше. С каким-то новым выражением. Будто ждёт чего-то. Что между ними происходит? — думал Антон. — Почему Лехи нет, а Ярик вдруг стал ближе? На переменах к Антону по-прежнему никто не подходил. Маша и Валя прошли мимо, даже не взглянув. Полина мелькнула в коридоре, но была занята какими-то своими делами. Антон остался один. Как всегда. Но теперь это одиночество чувствовалось иначе. Раньше оно было пустым и холодным. Теперь оно было наполнено чем-то — ожиданием, напряжением, непонятной связью, которая тянулась между ним и той партой за ним. … Последним уроком была физра. Антон чуть не опоздал — математичка задержала на консультации, объясняя задачу, которую он и так давно понял. Когда он наконец вырвался и добежал до раздевалки, там было почти пусто. В раздевалке горел тусклый свет. В углу, у скамеек, копошились три-четыре человека — те, кто тоже задержались. Антон быстро нашёл свободное для вещей место, начал переодеваться. Пальцы плохо слушались, когда он расстёгивал рубашку. Один за другим парни выходили. Сначала двое, потом третий. Антон остался один, если не считать кого-то, кто возился в дальнем конце раздевалки, за шкафчиками. Он стянул рубашку, потянулся за спортивной майкой. И вдруг почувствовал. Сзади кто-то стоял. Антон замер. Воздух в раздевалке стал вдруг плотным, тяжёлым. Он слышал чужое дыхание — тихое, ровное. Слишком близкое. Медленно, очень медленно он повернул голову. Рома стоял в полуметре за его спиной. Его лицо было в тени, но Антон видел глаза — серые, немигающие, смотрящие прямо на него. На его спину. На плечо. На ожог. Тот самый ожог, который Рома оставил ему в избушке. Рана затягивалась, но ещё была красной, воспалённой по краям. Антон забыл о ней. А сейчас, под этим взглядом, она вдруг заныла с новой силой. — Что... — начал Антон, но голос сорвался. Рома шагнул ближе. Один шаг. Теперь между ними было меньше метра. Антон чувствовал его запах — табак, мороз и что-то ещё, неуловимое, своё. Рома поднял руку. Антон внутренне сжался, готовясь к удару. Но рука опустилась не на лицо, не на шею. Пальцы — холодные, чуть шершавые — коснулись его плеча. Там, где был ожог. Антон вздрогнул. Не от боли. От этого прикосновения. Оно было лёгким, почти невесомым. Рома водил пальцем по краю раны, осторожно, будто боялся сделать больно. — Болит? — спросил он тихо. Голос был совсем другой. Не тот, которым он разговаривал в школе. Не тот, с которым он толкал Антона утром. Этот голос был низким, хрипловатым, и в нём не было ни угрозы, ни насмешки. Антон не мог ответить. Горло перехватило. Он чувствовал пальцы Ромы на своей коже — холодные, но отчего-то обжигающие. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей раздевалке. — Я спросил, — повторил Рома, и его пальцы чуть сильнее надавили на край ожога. — Болит? — Н... нет, — выдавил Антон. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Врёшь. Рома убрал руку. Но не отошёл. Он стоял так близко, что Антон чувствовал его дыхание на своей шее. Это длилось секунду, две, три. Вечность. — Я помню, — сказал Рома вдруг. — Как это делал. Помню, как ты кричал. Антон молчал. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если повернётся, это что-то разрушит. Или подтвердит. — Ты думаешь, я просто так, да? — голос Ромы стал тише, почти шёпотом. — Думаешь, мне нравится? — А нет? — выдохнул Антон. Рома не ответил. Вместо ответа его пальцы снова коснулись плеча — на этот раз не ожога, а здоровой кожи, чуть выше. Провели по ней, медленно, будто изучая. — Ты бля не правильный, — сказал он. — Совсем другой какой то. Не как они. — Кто — они? — Все. Мурашки побежали по спине Антона. Не от холода — от этого прикосновения, от этого голоса, от этой невозможной близости. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему нет названия. Страх? Желание бежать? Или что-то другое, более страшное? — Ты чего? — прошептал он, не оборачиваясь. — Не знаю. — В голосе Ромы мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Не знаю, чего я. Пауза. Тишина в раздевалке звенела. Рома отдёрнул руку, будто обжёгся. Отступил на шаг. На два. Когда Антон наконец заставил себя обернуться, Рома стоял у двери, и лицо его снова было непроницаемым. Но в глазах... в глазах плескалась буря. — Забудь, — бросил он резко. — Забудь, что было. Понял? — Что было? — спросил Антон, сам не зная зачем. Рома посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого толкнул дверь и вышел, оставив Антона одного. Холодный воздух из коридора ворвался в раздевалку, обжёг кожу. Антон стоял, не двигаясь, и чувствовал, как колотится сердце, как горят щёки, как пальцы дрожат мелкой дрожью. И вдруг, совершенно неожиданно, он осознал. Осознал то, от чего внутри всё оборвалось. Острое, болезненное напряжение ниже пояса. То, что нельзя было списать на страх. То, что нельзя было объяснить холодом или испугом. Антон закрыл глаза. Ему захотелось провалиться сквозь землю. Стояк толко подогревал эту идею. Что это? Что со мной? Почему? Он же... Он враг. Почему моё тело... почему я... Он не мог закончить мысль. Она была слишком страшной. Слишком правильной. Он медленно опустился на скамейку, закрыл лицо руками. Внутри всё кипело, смешиваясь в какую-то адскую кашу. Стыд, ужас, отрицание — и этот проклятый, живой огонь, который разгорался там, где его коснулись пальцы Ромы. Боже, — подумал он. — Что со мной не так? Ответа не было. Только тишина раздевалки и след от прикосновения на плече, который горел теперь сильнее, чем любой ожог.