Не тот

Съемки закончились около семи вечера. Аластор сидел в гримерке, глядя на свое отражение с привычным чувством глухой, выматывающей усталости, которая за последние недели стала его постоянным спутником. Очередной день. Очередной выпуск. Очередная порция фальшивых слов и дежурных фраз, которые он произносил механически, пока мысли где-то блуждали в стороне. Сегодня Грей уронил шары только один раз. Прогресс. Кейли спела так громко, что у него минут пять звенело в ушах. Фокусник опять мучил голубя, и птица к концу номера выглядела так, будто молила о смерти. Аластор задавал положенные вопросы, делал загадочные паузы, изображал заинтересованность — и все это с лицом, которое не могло улыбнуться, даже если бы захотело. Он посмотрел на часы — старые механические, единственная вещь, которая осталась у него от той жизни. Половина восьмого. Если выйти сейчас, к девяти можно добраться до отеля, рухнуть на кровать и провалиться в сон без сновидений. Если повезет — без снов. В последнее время ему снилось разное. Ничего хорошего. Завтра снова вставать в шесть. Снова тащиться через весь город, вдыхать вонь адских улиц, слушать перебранки торговцев и визг демонических детей. Снова делать вид, что он Флинн — жизнерадостный ведущий из провинции, который рад любой возможности. Снова терпеть на себе взгляды сотрудников — любопытные, завистливые, оценивающие. Снова ловить краем глаза мелькающий в коридорах синий силуэт. Он ненавидел это. Каждую минуту. Каждую секунду. Но деваться было некуда. Аластор встал, поправил рубашку — эту дурацкую новую рубашку с дурацким геометрическим принтом, которую Вокс выбрал лично. Интересно, он специально это сделал, чтобы напоминать, кто здесь хозяин? Чтобы каждый раз, глядя на себя в зеркало, Аластор помнил: ты здесь не по своей воле, ты тут потому, что так надо, и даже одежда теперь не твоя. Он сунул в карман диктофон — маленький, почти незаметный, но в случае чего способный записать ценные разговоры. За две недели он так и не приблизился к цели. Контракт Энджела был где-то там, на верхних этажах, куда вход без спецпропуска закрыт. Аластор изучил расписание охраны, запомнил расположение камер, составил в голове примерный план этажей. Но пока оставалось только ждать и делать вид, что он просто ведущий. Он вышел из гримерки и направился к лифту. Коридор был почти пуст — только вдалеке возились техники, разбирая оборудование. Аластор почти дошел до дверей, когда услышал за спиной топот и знакомый голос: — Флинн! Флинн, стой! Куда ты? Он обернулся. Из-за поворота вылетела Кейли, размахивая руками так, что ее длинная шея, казалось, вот-вот захлестнется узлом. Платье с пайетками сверкало под тусклым светом ламп, делая ее похожей на новогоднюю елку, которую забыли убрать после праздников. Она запыхалась, щеки раскраснелись, глаза горели тем особенным огнем, который появлялся у нее только когда она загоралась какой-то идеей. — Ты куда? — выдохнула она, подбегая и хватая его за рукав. — Домой, — Аластор попытался высвободить руку, но хватка у Кейли оказалась неожиданно крепкой. — Домой? — она округлила глаза. — С ума сошел? Сегодня же пятница! У нас отбой до понедельника! — И что? — Как — что? — Кейли всплеснула свободной рукой. — Пятница, вечер, мы свободны как птицы! А ты собрался тащиться в свой отель и там киснуть? — Меня устраивает. — Да ну тебя! — она закатила глаза к потолку, будто призывая небеса в свидетели этого безумия. — Флинн, Флинн, Флинн... Ты вообще слушай сюда. Я целую неделю вкалывала как проклятая. Пела этим... этим... — она запнулась, подбирая слово, — этим бездарям, которые даже хлопать не умеют! А сегодня у меня выходной! И я хочу отметить это дело! — Поздравляю. — Спасибо, но это не ответ. — Кейли наклонила голову, и ее длинная шея вытянулась еще больше, отчего она стала похожа на любопытную птицу. — Ты идешь со мной. — Я не пью. — Врешь. — Не пью, — повторил Аластор. — Все пьют, — отрезала Кейли. — Даже Грей пьет, а он вообще на святого работает. Помнишь Грея? Жонглер с длинными руками? Который вечно шары роняет? Так вот, он пьет. А ты — нет? Не верю. — Это твое право. — Ой, да ладно тебе! — Кейли дернула его за рукав. — Посмотри на себя! Ты ходишь как в воду опущенный. Глаза красные, под ними мешки, на лицо страшно смотреть — прости, конечно, но это правда. Ты когда в последний раз нормально отдыхал? Аластор промолчал. Он не помнил, когда в последний раз нормально отдыхал. В той жизни, до всего этого, он вообще редко отдыхал — предпочитал работать, крутить эфиры, чувствовать, как голос разносится по всему Аду. Теперь же он только и делал, что работал, но удовольствия это не приносило. — Вот видишь! — Кейли истолковала его молчание по-своему. — Молчишь — значит, правда. Тебе нужно расслабиться. Выпить, потанцевать, забыть про все. Я знаю отличное место — там такая атмосфера, такие коктейли, ты завтра даже не вспомнишь, как тебя зовут! — Меня зовут Флинн, — машинально ответил Аластор. — Вот видишь, уже путаешься! — залилась она смехом. — Это первый признак! — Какой признак? — Что тебе срочно нужен отдых! Пошли, пошли, не сопротивляйся! Она снова дернула его за рукав, пытаясь сдвинуть с места. Аластор стоял как скала. — Кейли, — сказал он устало. — Я правда не хочу. — А кто тебя спрашивает? — она уперла руки в боки. — Ты мой друг. Друзья должны заботиться друг о друге. А ты мой друг, потому что ты нормальный. Не смотришь на меня как на дуру, не смеешься за спиной, не пытаешься залезть в трусы — ой, прости, но это тоже было. Так что ты идешь. Это приказ. — Ты не в том положении, чтобы приказывать. — А я не приказываю, я прошу. — Кейли сложила руки на груди и посмотрела на него с прищуром, отчего ее огромные глаза стали еще больше. — Ну пожалуйста? Ради меня? Я же знаю, ты хороший. Ты просто притворяешься злым и нелюдимым, а на самом деле ты нормальный. Пошли со мной, а? Одной скучно, а Грей сегодня не может — у него там тренировка, он хочет научиться жонглировать бензопилами. — Чем? — Бензопилами! Представляешь? Я сказала, что он псих, но он не слушает. Говорит, что это эффектно. Что зрители будут в восторге. Я ему: зрители будут в восторге, когда ты отпилишь себе что-нибудь важное. А он только отмахивается. В общем, я одна. А одна я в баре — это плохо. — Почему? — Потому что я начинаю петь прямо там, — призналась Кейли. — Не могу остановиться. Выпью пару коктейлей и начинаю исполнять свои песни. А бармен меня выгоняет. В прошлый раз выгнал через полчаса. Сказал, что у него посетители в слезах. Но они же не от горя плакали, а от умиления! Я же красиво пою! Аластор представил, как Кейли, поддатая, орет свои баллады в прокуренном баре, и почему-то эта картина не вызвала у него раздражения. Только усталую усмешку где-то глубоко внутри. — Ты не отстанешь, — сказал он. — Не отстану, — радостно подтвердила Кейли. — Я могу стоять тут до утра. До понедельника. У меня терпения вагон. Я вообще очень упрямая. Мои бывшие мужья все это подтвердят. Особенно второй — он пытался меня переспорить, так мы три дня спорили, а потом он сдался и сказал, что я ненормальная. — Ты ненормальная. — Знаю! — она ничуть не обиделась. — Но тебе же со мной интересно, правда? Ну признайся. Аластор промолчал. Интересно — не то слово. Скорее... непривычно. Рядом с Кейли не нужно было притворяться. Она и так принимала его любым. Молчаливым, угрюмым, странным — все равно. Она просто была рядом и болтала, болтала, болтала, заполняя пустоту своим неиссякаемым энтузиазмом. — Ладно, — сказал он. — Пошли. Кейли взвизгнула так, что у него заложило уши. — Ура! Я знала! Я знала, что ты согласишься! Пошли-пошли-пошли! Ты не пожалеешь! Там такое место, ты просто ахнешь! Она схватила его за руку и потащила к лестнице с такой силой, будто весила центнер, а не была тощей длинношеей певичкой. Аластор позволил себя тащить, мысленно проклиная свою слабохарактерность. --- Бар назывался "Упырь и пес" и находился в подвале полуразрушенного здания в паре кварталов от башни Вокса. Чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по ржавой железной лестнице, которая, казалось, вот-вот рухнет, и пройти через дверь, обитую потрескавшейся кожей какого-то адского зверя. Внутри оказалось шумно, накурено и тесно. Музыка орала так, что закладывало уши — какой-то местный рок с тяжелыми гитарами и хриплым вокалом. В воздухе висела густая смесь запахов: дешевый алкоголь, пот, жареное мясо и еще что-то сладковато-приторное, отчего начинало немного кружиться голова. — Ну как тебе? — прокричала Кейли, перекрывая шум. Аластор огляделся. Грязные стены, обитые деревянными панелями, которые помнили, наверное, еще прошлое тысячелетие. Над барной стойкой висело чучело какого-то демонического существа с оскаленной пастью и стеклянными глазами. За столиками сидели местные завсегдатаи — публика самая разношерстная: от потрепанных грешников в кожаных куртках до каких-то подозрительных типов в деловых костюмах, явно скрывающихся от кого-то. — Отвратительно, — честно ответил Аластор. — Правда? — Кейли ничуть не расстроилась. — А мне нравится! Здесь душа есть. Не то что в этих пафосных местах, где все вылизано до стерильности. Пошли, там в углу столик есть. Она потащила его через зал, лавируя между столами и танцующими. Несколько раз Аластора толкнули, один раз наступили на ногу, но он даже не обратил внимания — привык уже за эти недели, что он теперь не тот, перед кем расступаются. Они сели за маленький столик в дальнем углу, откуда был виден весь зал и входная дверь. Аластор машинально занял место лицом к выходу — привычка, выработанная годами, когда за тобой могли прийти в любой момент. Кейли плюхнулась напротив и сразу замахала рукой, подзывая официанта. — Два фирменных! — крикнула она подбежавшему демону с тремя руками и золотыми зубами. — И чего-нибудь пожевать! Официант кивнул и исчез в толпе. — Тут подают такие коктейли! — Кейли подалась вперед, сверкая глазами. — "Ядозуб на адской траве" называется. Гадость редкая, но после третьего уже вообще все равно, что пьешь. Главное — эффект. Забудешь, как тебя зовут, где ты живешь и зачем сюда пришел. — Заманчиво, — сухо сказал Аластор. — Вот увидишь, понравится! Через пару минут официант принес два высоких стакана с мутно-зеленой жидкостью, украшенных дольками лимона и бумажными зонтиками. Напиток пузырился и слегка светился в темноте. — За знакомство! — Кейли подняла свой стакан. — Точнее, мы уже знакомы, но за то, чтобы познакомиться поближе! Аластор взял стакан, понюхал. Пахло травами, спиртом и еще чем-то неуловимо химическим. Он сделал маленький глоток — обожгло горло, потом разлилось теплом по груди. На вкус оказалось терпимо. Даже почти приятно. — Ну как? — с нетерпением спросила Кейли, отхлебнув из своего стакана. — Сносно. — О, прогресс! — обрадовалась она. — А то я уж думала, ты вообще ничего не признаешь. Сидишь как сыч, на всех смотришь волком. Даже не улыбаешься никогда. У тебя что, мышцы лица атрофировались? — Можно и так сказать, — ответил Аластор, глядя в стакан. Кейли засмеялась, принимая это за шутку. Все нормально, ты не докапываешься, ты уточняешь детали. Это правильно. Я постараюсь точнее попасть в образ. Продолжаю. --- Часть 7: Кейли (продолжение) Первый коктейль они допили под непрерывную болтовню Кейли. Она рассказывала о том, как попала на кастинг, как ее чуть не завернули из-за того, что она "слишком худая и страшная" — ее собственные слова, сказанные без тени обиды, скорее с гордостью. Потом переключилась на бывших мужей. Их оказалось трое, и каждый, по словам Кейли, был "редкостным козлом, но с хорошим вкусом, раз выбрал меня". Аластор слушал вполуха, кивал в нужных местах и допивал свой ядозуб. Зеленое пойло действительно начинало действовать — мысли стали тягучими, как патока, а окружающая обстановка перестала раздражать настолько, чтобы хотелось встать и уйти. — Еще по одной? — Кейли поймала его взгляд и, не дожидаясь ответа, замахала официанту. — Нам повторить! Второй коктейль пошел легче. Аластор уже не морщился, просто пил, чувствуя, как алкоголь разливается по телу тяжелым, но не неприятным теплом. — А ты чего молчишь все время? — Кейли подперла щеку рукой, отчего ее длинная шея изогнулась под немыслимым углом. — Я тут заливаюсь соловьем, а ты сидишь как каменный. Тебе неинтересно? — Интересно, — соврал Аластор. — Врешь, — она ткнула в него пальцем через стол. — Но ладно, я не обижаюсь. Ты вообще всегда такой молчаливый или только со мной? — Всегда. — Тяжело тебе, наверное, — вздохнула Кейли. — С таким характером. Хотя... — она задумалась, — может, это и хорошо. Меньше болтаешь — меньше глупостей делаешь. Вот я болтаю много и глупостей делаю много. Вон, трех мужей уже угробила. — Сама угробила? — Не буквально. — Кейли засмеялась. — Хотя второго иногда хотелось прибить. Он, знаешь, чем занимался? Он был иллюзионистом. Иллюзионистом в Аду, представляешь? Кому это надо? Все равно здесь сплошные иллюзии, а он пытался показывать фокусы. И вечно таскал с собой этого дохлого голубя. Прямо как наш фокусник, только тот хоть не притворялся, что голубь живой. Аластор хмыкнул. Это было похоже на смешок, хотя он сам не понял, откуда он взялся. — О! — Кейли подпрыгнула. — Ты умеешь издавать звуки! А я уж думала, ты вообще немой. — Я не немой. — Знаю, знаю. На съемках ты говоришь. Но там ты как будто другой человек. Там ты — ведущий, а здесь ты просто... ну, ты. Непонятный, молчаливый, но вроде нормальный. — Она запнулась, подбирая слова. — Слушай, Флинн, а откуда ты вообще взялся? Ну, до того как на кастинг пришел? Аластор посмотрел в свой стакан. В мутно-зеленой жидкости плавали размытые отражения ламп. — Из провинции, — сказал он. — Маленький город, ты его не знаешь. — А чем занимался? — Работал на радио. — О! — Кейли снова обрадовалась. — Так ты поэтому так говоришь! Профессионал! А расскажи, как это было? Интересно же! — Ничего интересного. Приходил, включал микрофон, ставил пластинки, читал новости. — И все? А было что-то смешное? Ну там, звонки дурацкие? — Бывало. — Расскажи! Аластор допил остатки коктейля. Алкоголь развязал язык сильнее, чем он ожидал. — Один звонил каждую неделю. Жаловался, что соседи шумят. В три часа ночи. Я его спрашиваю: "А вы сами почему не спите?" Он говорит: "Я их слушаю". Я говорю: "Так если вы их слушаете, значит, они вам не мешают". Он подумал и согласился. Перестал звонить. Кейли засмеялась — громко, заливисто, запрокинув голову. — Гениально! Просто гениально! А еще? — Еще один представлялся агентом спецслужб. Говорил, что за ним следят. Я спросил, кто следит. Он сказал: "Они". Я спросил: "Кто — они?" Он сказал: "Ну, они". Я сказал: "А вы уверены, что это не галлюцинации?" Он обиделся и бросил трубку. — Боже, я люблю радио! — Кейли хлопнула ладонью по столу. — Там же сплошные психи! Это же золотая жила! — Не только психи, — сказал Аластор. — Нормальные тоже звонили. — Но психи интереснее. — Кейли вдруг стала серьезной. — А ты сам? Ты любил эту работу? — Любил. — А почему перестал? Аластор замолчал. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий, как дым над барной стойкой. Кейли смотрела на него выжидающе, но без навязчивости — просто ждала. — Долгая история, — сказал он. — А мы никуда не спешим, — Кейли подперла щеку рукой. — Я люблю долгие истории. Особенно если они грустные. — Почему грустные? — Ну, у тебя лицо такое стало. Как будто ты про покойника рассказываешь. Значит, грустное. Аластор усмехнулся. Швы на губах дернулись — напомнили, что улыбаться нельзя. Не то чтобы он собирался. — Ладно, — сказал он. — Но ты потом не жалуйся. — Не буду. Обещаю. --- — Я родился в городе, которого больше нет, — начал Аластор. Голос звучал ровно, почти без интонаций. — Не в том смысле, что его стерли с лица земли. Просто он был таким, что лучше бы его стерли. Кейли молчала, не перебивала. — Район был дрянной. Грязные улицы, обшарпанные дома, пьянь у ларьков. По вечерам лучше было не выходить, но мы выходили — деваться было некуда. Денег нет, развлечений нет. Шлялись по подворотням, курили, иногда воровали по мелочи. Он говорил и сам удивлялся, как легко это слетает с языка. Словно не он рассказывал, а кто-то другой — чужой, равнодушный, смотрел на ту жизнь со стороны. — Отец пил. Всегда. Трезвый молчал, пьяный буянил. Мать его боялась. Я тоже боялся, но старался не показывать. — Бил? — тихо спросила Кейли. — Ее — да. Меня — реже. Я быстро научился прятаться. Убегать. А она не могла. Говорила, что любит его. Что он не со зла. Что изменится. Кейли прикрыла рот рукой. В ее глазах блестело что-то, похожее на слезы. — Я ненавидел его, — продолжил Аластор все тем же ровным голосом. — Всеми силами. Но сделать ничего не мог. Мне было двенадцать. Только прятался в своей комнате и слушал радио. Старый приемник, нашел на помойке, починил. — Радио? — переспросила Кейли. — Голоса оттуда были лучше, чем реальность. Люди говорили о чем-то другом. Не о том, кто кого пьяный сегодня ударил и где достать дешевую выпивку. Я представлял, что однажды сам буду там. Буду говорить, и меня будут слушать. — И ты стал, — Кейли улыбнулась сквозь слезы. — Стал. Не сразу. --- — В шестнадцать устроился на местную радиостанцию. Курьером. Разносил бумаги, мыл полы, чинил аппаратуру. Заодно учился. Директор, старый хрыч по имени Григорич, сначала гонял, а потом заметил, что я в технике разбираюсь. Начал учить. Аластор сделал паузу, подзывая официанта жестом. Тот принес еще два коктейля, будто знал, что разговор будет долгим. — В эфир поставил в первый раз, когда основной ведущий запил. Напился в стельку и не явился. А мне семнадцать, руки трясутся, голос дрожит. Но Григорич сказал: "Давай, парень, не опозорься". Я не опозорился. После эфира он похвалил: "Нормально. Будешь учиться дальше". — Ты, наверное, счастлив был, — сказала Кейли. — Был. Потом. Он отхлебнул коктейль. — Учился годами. Ставил пластинки, читал новости, брал интервью. Постепенно голос окреп, страх ушел. Я полюбил эту работу. Любил так, как ничего не любил в своей жизни. — А дома? — тихо спросила Кейли. — А дома все оставалось по-прежнему. Отец пил, мать терпела. Иногда, когда возвращался поздно, заставал ее сидящей на кухне с фингалом под глазом. Она улыбалась мне. Всегда улыбалась, даже когда плакала. Кейли шмыгнула носом. — Я спрашивал: "Почему ты не уйдешь от него?" Она говорила: "Куда я пойду? И потом, он же мой муж. Надо терпеть". Я говорил: "Зачем терпеть?" А она гладила меня по голове и говорила: "Ты главное, сынок, улыбайся. Всегда улыбайся. Тогда легче жить". Аластор замолчал. В баре играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, но эти звуки доносились будто издалека. — Я не понимал тогда, зачем улыбаться, когда внутри все горит, — сказал он. — Но она просила, и я старался. Улыбался в школе, улыбался на работе, улыбался, возвращаясь домой и видя ее очередной синяк. — Она хорошая была, — прошептала Кейли. — Была. --- — В тот день я должен был вести свой первый самостоятельный эфир. Целый час — музыка, новости, звонки слушателей. Григорич сказал: "Давай, парень, покажи, на что способен". Аластор смотрел в стакан, видел там мутно-зеленую жидкость, но перед глазами стояло другое. — Я готовился неделю. Подбирал пластинки, репетировал текст. Эфир прошел отлично. Лучше, чем я ожидал. Голос не дрожал, я шутил, люди звонили и благодарили. Григорич похлопал по плечу: "Молодец. Будешь теперь вести регулярно". — Это же здорово! — Кейли подалась вперед. — Я летел домой как на крыльях. Хотел рассказать матери. Чтобы она гордилась мной. Он замолчал надолго. Кейли не торопила, только смотрела на него огромными глазами, в которых уже не скрывались слезы. — Дверь в квартиру была приоткрыта, — сказал Аластор все тем же ровным, бесцветным голосом. — Запах перегара. И еще что-то. Кровь. Кейли замерла. — Она лежала на полу. На шее — след. Рядом бутылка разбитая. Отец сидел на диване, смотрел на свои руки. Увидел меня и сказал: "Она сама. Сама упала. Я не хотел". По щекам Кейли потекли слезы. Она их не вытирала. — Я стоял и смотрел. В голове было пусто. Ничего. Только белый шум, как у приемника, который не может поймать волну. Сказал: "Ты убил ее". Он заорал: "Я не хотел! Она сама полезла!" Аластор поднес стакан к губам, сделал глоток. Рука не дрожала. — Я не помню, как оказался на кухне. Не помню, как взял нож. Помню только, как стоял над ним и смотрел, как уходит жизнь из его глаз. Ударил раз. Второй. Третий. Не считал. — Флинн... — выдохнула Кейли. — Потом пришли соседи. Потом полиция. Потом суд. А потом я оказался здесь, — он обвел рукой бар, но имел в виду, конечно, не его. — В Аду. За убийство. Хотя какое это убийство? Я просто... Он не договорил. Кейли молчала, только слезы текли по щекам. Аластор смотрел на нее и не понимал, почему она плачет. Это была не ее история. Не ее боль. — Ты зачем плачешь? — спросил он. — Не знаю, — всхлипнула Кейли. — Просто жалко. Тебя жалко. И маму твою жалко. — Меня не надо жалеть, — сказал Аластор. — Я убил человека. Я в Аду. Все правильно. — Неправильно! — Кейли вдруг стукнула кулаком по столу, расплескав свой коктейль. — Он убил твою мать! Он заслужил! — Может быть, — равнодушно ответил Аластор. — Но легче не стало. Они сидели молча. Музыка играла, народ веселился, а за столиком в углу плакала длинношеяя певичка и смотрел на нее пустыми глазами демон, который когда-то давно, в другой жизни, убил своего отца. Третий коктейль они пили уже почти молча. Кейли всхлипывала, вытирала слезы тыльной стороной ладони и периодически повторяла: "Это так грустно, Флинн, так грустно". Аластор сидел, глядя в одну точку, и пытался понять, зачем он вообще всё это рассказал. Алкоголь. Точно алкоголь. Иначе он бы никогда не открыл рот. — Слушай, — Кейли вдруг подалась вперед, и от нее ощутимо пахнуло перегаром, смешанным с приторными духами. — А ты вообще… ну, ты как сюда попал? В смысле, в Ад? — Убил человека, — ровно ответил Аластор. — Ты же слышала. — Нет, я помню, — Кейли махнула рукой, едва не сбив стакан. — Я про то, как ты здесь оказался. Ты же после этого… ну, после суда… ты что, сразу сюда? — Не сразу. — Аластор покрутил в пальцах пустой стакан. — Сначала тюрьма. Потом вышел. Какое-то время пытался жить дальше. — И как? Получилось? — Нет. Он замолчал, вспоминая те годы. Серые, пустые, бессмысленные. — А радио? — тихо спросила Кейли. — Ты вернулся на радио? Аластор кивнул. — Вернулся. Через полгода после выхода. Думал, это поможет. Что если снова начать говорить в эфире, если снова услышать свой голос из динамиков, то всё станет как раньше. — Стало? — Нет. — Он усмехнулся — криво, одними уголками губ. Швы отозвались тупой болью. — Голос был тот же. А я — другой. Каждый раз, открывая микрофон, слышал её. "Улыбайся, сынок". А улыбаться не получалось. Ни в эфире, ни в жизни. Кейли шмыгнула носом. — Но ты продолжал? — Продолжал. Это было единственное, что я умел. Единственное, что осталось. Аластор посмотрел на пустой стакан. В голове всплывали обрывки воспоминаний — ночные улицы, запах крови, лица, которые мелькали и исчезали. — А по ночам, — сказал он всё тем же ровным голосом, — я убивал. Кейли замерла. — Чего? — Убивал, — повторил он. — Сначала тех, кто был похож на отца. Пьяных мужиков, которые били своих жен. Тех, кто смотрел на меня так же, как он смотрел. А потом просто тех, кто попадался под руку. Не мог остановиться. Кейли смотрела на него, приоткрыв рот. — Это было как голод, — продолжил Аластор. — Как дыра внутри, которую нужно чем-то заполнять. Днём я был ведущим. Говорил в микрофон, ставил музыку, отвечал на звонки. А ночью выходил на улицы и искал. И находил. Он говорил и сам удивлялся, как легко это слетало с языка. Никогда раньше он не рассказывал этого никому. — Сколько? — прошептала Кейли. — Не считал. Много. — И никто не поймал? — Поймали. — Аластор пожал плечами. — Но не за это. Я умер раньше, чем успели доказать. Убили в лесу. Он не стал рассказывать как именно его убили - подорвало бы и без того шаткую репутацию. Кейли молчала несколько долгих секунд. Потом вдруг выдохнула: — Охренеть, Флинн. Ты просто… охренеть. — Теперь ты боишься, — сказал Аластор. — Понимаю. — Боюсь? — Кейли моргнула. — С чего бы? — Я только что рассказал, что убивал людей. Много. Систематически. — Ну да, — Кейли пожала плечами. — А я тебе рассказывала, как довела второго мужа до инфаркта? Правда, не специально, но он сам виноват — нечего было изменять. И ничего, ты же не боишься сидеть со мной за одним столом. — Это другое. — Почему? — Кейли наклонила голову. — Ты убивал плохих людей. Ну, или не очень плохих, но явно таких, по которым никто не плакал. А я просто была стервой. Кто из нас хуже? Аластор смотрел на неё и не находил слов. — Слушай, Флинн, — Кейли подалась вперёд. — Ты, может, и убивал. Может, ты реально псих. Я в этом не разбираюсь. Но сегодня ты мой друг, который выслушал мою болтовню и не сбежал. И которому явно хреново. Так что мы будем пить дальше, а завтра, если ты захочешь меня убить — ну, придешь и убьешь. А пока — давай просто посидим. Аластор взял стакан, посмотрел на мутно-зеленую жидкость, потом на Кейли. Она сидела напротив, лохматая, пьяная, с размазанной косметикой, и смотрела на него с каким-то дурацким доверием. — Ты ненормальная, — сказал он. — Знаю, — улыбнулась она. — За это меня все и любят. --- — И долго ты так? — спросила Кейли после паузы. — Ну, убивал? — Годы, — ответил Аластор. — Пока не умер. — И на радио всё это время работал? — Да. Днём — голос в эфире. Ночью — другое. — И никто не замечал? Коллеги, слушатели? — Замечали, что я странный. Но кто в Аду не странный? — Аластор усмехнулся. — К тому же, ночной ведущий — сама должность располагает к тому, чтобы считать тебя немного чокнутым. Кейли задумалась. — А ты жалеешь? — спросила она вдруг. — О чём? — Ну, что убивал. Аластор задумался. Он редко задавал себе этот вопрос. Жалости не было. Ни тогда, ни сейчас. — Нет, — ответил он. — Совсем? — Совсем. Единственное, о чём жалею — что мать не увидела, как я стал тем, кем стал. Она хотела, чтобы я улыбался. А я… — он коснулся пальцами уголка губ, где под кожей чувствовались швы. — Я теперь вообще не могу улыбаться. Ирония. Кейли посмотрела на него долгим взглядом. — Ты поэтому сюда попал? Из-за убийств? — Наверное. Из-за всего сразу. Из-за отца, из-за тех, других, из-за того, что не жалел. В Аду это суммируют. — А ты знаешь, за что я попала? — Кейли вдруг стала серьезной. — Ты говорила — пела в кабаках. — Это не причина. Это просто работа. А причина — я мужа довела. Второго. Он изменял, я его пилила каждый день. Утром, днём, вечером, ночью. Не давала проходу. Он в итоге сердце и посадил. Инфаркт. Прямо за ужином, представляешь? Сидим, едим, я ему очередную лекцию читаю, а он хлоп — и лицом в тарелку. Аластор молчал. — Я не хотела, чтобы он умирал, — продолжила Кейли. — Я просто хотела, чтобы он понял, как мне больно. А он взял и умер. И меня сюда отправили за моральное разложение или что-то такое. — она махнула рукой. — Так что мы оба убийцы, Флинн. Просто ты действовал руками, а я — языком. — Это разные вещи. — Ага, разные. Но результат один — трупы. — Кейли вздохнула. — Так что не парься. Я тебя не осуждаю. Аластор смотрел на неё и не понимал. Совсем. Почему она не боится? Почему сидит здесь, пьёт с ним, разговаривает, будто он рассказал ей о том, что любит готовить по выходным, а не о том, что убивал людей годами? — Ты странная, — повторил он. — Ты уже говорил, — улыбнулась Кейли. — Давай лучше выпьем за то, что мы оба здесь. И что нашли друг друга. Ну, как друзья. — Мы друзья? — А кто же? — Кейли округлила глаза. — Я тебе всю подноготную рассказала, ты мне — всю свою. После такого только друзьями и остаётся быть. Или врагами. Но враги обычно не пьют вместе. Аластор поднял стакан. Чокнулся с ней. Сделал глоток. В голове шумело, мысли путались, но где-то глубоко внутри, под слоями боли, ненависти и пустоты, шевельнулось что-то тёплое. Совсем маленькое, почти незаметное. Он не знал, как это называется. И не хотел знать. --- Они просидели в баре еще часа два. Кейли рассказывала о своих бывших мужьях — их было трое, и каждый, по её словам, был "редкостным козлом, но с хорошим вкусом". О кошке, которая живет у неё в Аду и которая, кажется, её ненавидит. О том, как она в детстве мечтала стать великой певицей, а вместо этого стала просто грешницей, но всё равно продолжает петь, потому что петь — это единственное, что она умеет по-настоящему. Аластор слушал. Не перебивал, не комментировал, просто слушал. И впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Когда они вышли на улицу, адское "солнце" уже почти взошло — небо над городом окрасилось в багровые тона. Кейли пошатнулась и ухватилась за его плечо. — Ой, — сказала она. — Кажется, я перебрала. — Кажется, — согласился Аластор. — Ты как? Дойдешь? — Дойду. — Ну да, ты у нас крепкий. — Кейли хихикнула. — Ладно, Флинн. Спасибо за вечер. Правда. Давно так не отдыхала. — Не за что. Она отпустила его плечо, покачнулась, развернулась и побрела в противоположную сторону, напевая что-то себе под нос. Аластор смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом развернулся и пошел к отелю. Голова гудела, мысли путались, но внутри было странное, почти забытое чувство — будто он не один. Будто есть кто-то, кто знает о нём правду и не отвернулся. — Алкоголь, — пробормотал Аластор себе под нос. — Больше никогда не буду пить. Он знал, что соврет. Но сейчас это не имело значения.