Благими намерениями вымощена дорога в ад

До лагеря они добрались только под вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую красную полосу на западе. Вылазка не должна была быть такой долгой, но пришлось обходить группу мародёров на Востоке и идти через лес. Ноги ныли от усталости, а спина под тяжестью рюкзака, казалось, вот-вот сломается. Макс чувствовал, как пот, смешанный с пылью, образовал на его коже неприятную корку грязи. Зато теперь у них есть две туши кроликов, которые несет Джордж, потому что проиграл в каменцы. Жилистые тушки болтались на веревке, привязанной к его рюкзаку, иногда задевая ноги и оставляя темные пятна на штанах. Этих кроликов всё равно бы кто-то съел, может быть те же зомби, а так, у них будет прекрасный ужин. Когда Макс подстрелил первого кролика, он почувствовал странное удовлетворение. Животное даже не успело понять, что произошло. Чистый выстрел, быстрая смерть. Без страданий, без крови, заливающей асфальт, как в случае с тем парнем, которого убил Джордж. Макс тогда подумал, что между кроликом и человеком разница не так уж и велика, когда дело касается смерти. Все умирают одинаково — с остекленевшими глазами и последним вздохом. Они остановились у входа в лагерь, который был окружен решетчатым забором и колючей проволокой. Ржавые спирали поблескивали в свете луны, а на проволоке кое-где можно было заметить темные куски — остатки зомби, которые пытались прорваться внутрь. Макс посмотрел в камеру, ожидая разрешения. Он чувствовал, как его рубашка прилипла к телу, и от него наверняка несло, как от бродяги. Яркий свет прожектора внезапно ослепил их, заставив Макса инстинктивно прищуриться и поднять руку, защищая глаза. Луч света скользнул по их телам, задержавшись на лицах и оружии. Калитка с громким лязгом открылась. Они проследовали по длинному решетчатому коридору, все ещё расположенному на улице, до следующей двери. Каждый шаг отдавался эхом, а металлическая сетка отбрасывала тени на лица, создавая ощущения возвращения в тюрьму. Коридор пах сыростью, металлом и едва уловимым запахом гнили. Путь им преградил Даниэль — крупный парень с квадратными плечами и массивной челюстью, некогда боксер-любитель, а теперь один из охранников внутренних ворот. — Погодите, у нас там новенькие, — его звонкий голос прозвучал громко в тишине ночи. Он кивнул вперед, и Макс сквозь два слоя решеток смог разглядеть Ландо, который досматривал какого-то мужчину. Новоприбывший стоял, расставив ноги и подняв руки, а Ландо методично проводил сканером по его телу. Одежда мужчины была изношена до дыр, а на правом боку виднелось темное пятно — кровь? грязь? В тусклом свете не разобрать. Макс перевел взгляд на Даниэля, чувствуя, как усталость превращается в раздражение: — Откуда он тут? — тон Макса был холодным, и даже уставшим. Они почти сутки были на ногах, а тут еще какие-то новенькие. Его ноги гудели, а организм требовал воды. В правом ботинке что-то натирало, скорее всего, маленький камешек, который он не мог выбросить уже несколько часов. Даниэль, казалось, усмехнулся, но из-за черной военной маски этого было не видно. Только глаза сузились, образуя морщинки по краям: — Пришли минут пятнадцать назад, с женой, говорят, что брели и наткнулись на наш лагерь. Макс ничего не ответил, вернул взгляд вперед, ожидая очереди. «Брели и наткнулись» — звучало, как дерьмовая отмазка. Никто не «натыкается» на лагерь такого размера. Его либо ищут целенаправленно, либо следят. Дерьмо. Еще две потенциальные проблемы. Его желудок скрутило от голода, напоминая, что он не ел почти сутки. Джордж скинул туши кроликов на землю, разминая запястья. Тушки упали с глухим стуком, поднимая маленькое облачко пыли. От них уже исходил легкий запах мяса и крови, который усилился в теплом воздухе проходной. Кишки были вычищены наспех, прямо в лесу, и на земле осталось несколько темных капель. — Нашли что-то стоящее? — спросил Даниэль, пытаясь заглянуть в рюкзак Джорджа. Его глаза жадно блестели в полумраке. Макс не обернулся, но услышал шорох и звон — Джордж что-то передает из рюкзака. Маленькое преимущество работы патруля: ты получишь подарки первым. Возможно, бутылка спирта или пачка сигарет, вещи, которые стали новой валютой. Или, может, таблетки — снотворное, обезболивающее. Все, что помогает забыться в этом аду. Мужчину впереди уводит Оскар, молчаливый парень с настороженным взглядом и шрамом через всю щеку, и судя по всему, мужику не повезло, его ведут не в безопасный блок, а в зону карантина. Значит, что-то в его сканах вызвало подозрение. Может, у него была повышенная температура или странный характер пульса. А может, просто не понравилось его лицо. Макс знал, что такое случается. — Следующий! — кричит Ландо, и Даниэль открывает дверь, пропуская Макса. Он кивает Джорджу на прощание и проходит вперед, оставляя рюкзак и автомат на столике для досмотра, который сразу же начинает проверять какой-то новый парень — молодой, слишком чистый и неопытный для этого мира. Наверное, из тех, кто всю первую волну отсиделся в убежище. Его руки, осматривающие вещи, казались почти детскими, без мозолей, без шрамов, которыми были покрыты руки Макса. Макс проходит через металлические рамки, и на секунду останавливается, чтобы устройство смогло считать его температуру. Рамка вспыхивает зеленым светом, издавая короткий писк. Чисто. — Я уж думал, вы сдохли, — говорит Ландо, подходя ближе и поднося пищащее устройство к Максу. От Ландо пахнет потом и чем-то похожим на старый одеколон. Также от него слегка несет чесноком, видимо, ужинал не так давно. Эта мысль снова напомнила Максу о голоде. Тому приходится поднять руки и расставить ноги — стандартная процедура. Он морщится, когда ткань униформы отлипает от подмышек, оставляя неприятное ощущение влажного холода. Его тело слегка покачивается от усталости, но он усилием воли удерживает равновесие. — Не дождешься, — отвечает Макс и осматривает территорию. В это время почти никого нет на улице, только пара людей выходят из теплиц, видимо проверяли урожай. В воздухе пахнет землей, растениями и дымом от костров — приятнее, чем запах смерти за пределами лагеря. Парень, который досматривал рюкзак Макса, достает пачку презервативов и, покраснев до корней волос, спрашивает: — Можно их забрать? — Макс отмечает, что парню вряд ли больше восемнадцати. Что он вообще делает на досмотре? Ландо оттягивает маску вниз и смеется, продолжая сканировать тело Макса на предмет радиации, которое начинает испускать зараженное тело. — Только если поделишься со мной, — говорит Ландо, подмигивая парню. Макс выдыхает, чувствуя, как последние крупицы терпения истощаются: — Забирайте, — короткое слово вырывается с едва скрываемым раздражением. — Круто, — отзывается парень и упаковывает оставшиеся вещи обратно в рюкзак. — Чисто, — произносит он, закрывая рюкзак. — Чисто, — говорит Ландо, убирая сканер. Макс кивает, подходя к столику с рюкзаком и автоматом. Он забрасывает рюкзак на спину, подавив стон, когда тяжесть вновь обрушивается на его плечи. — Леклер у себя? — спрашивает Макс, подтягивая лямки. — Не, — отзывается Ландо, поправляя свой автомат, — он сейчас в лаборатории торчит, вроде копается в теле мертвяка, что мы убили утром. Макс кивает, берёт автомат и проверяет предохранитель. — Доброй ночи, — говорит он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Доброй, — отвечает Ландо и кричит: — Следующий! — зовя Джорджа на проверку. Макс идет к зданию лаборатории. Сзади доносится свист, видимо, Ландо разглядел туши кролика, и следом одобрительный возглас вперемешку со смехом Джорджа. Макс усмехается, снова поправляя лямки рюкзака, и набирает код на дисплее. Пневматика отзывается мягким шипением, двери бесшумно разъезжаются, и его встречает темнота. Свет в коридоре, очевидно, так и не починили. Макс двигается осторожно, ведя левой ладонью по стене, шероховатая поверхность скребёт сквозь ткань перчатки, и он знает, что оставляет на ней невидимые в темноте грязные следы. Под ногами что-то хрустит, то ли осыпавшаяся штукатурка, то ли мышиный помёт. К тому моменту, как его пальцы нащупывают следующую кодовую панель, глаза так и не привыкают к темноте, и когда створки разъезжаются, его буквально окатывает волной неестественно белого флуоресцентного света. Макс инстинктивно прищуривается. Свет режет по глазам, выбивая на мгновение всю картинку, а когда зрение возвращается, первым приходит запах — медикаменты, спирт, а под ними тошнотворная нота разложения, которая, кажется, проникает через кожу. Лаборатория — большое помещение, по периметру заставленное металлическими стеллажами с идеально расставленными колбами, книгами и банками, одни пустые, другие наполненные жидкостями всех оттенков. Правее — небольшой кабинет с прозрачными стенами, сквозь которые видна спина Шарля в белом халате. Тот склонился над чем-то с таким сосредоточенным видом, что Макс не решается его сразу окликнуть. В центре комнаты, на металлической кушетке, лежит тело зомби. Живот вспорот аккуратным Y-образным разрезом, большинства внутренних органов не видно — кто-то методично вынимал их один за другим, и Макс знает, кто именно. Левая глазница пуста. Макс морщится, невольно представляя, как Шарль своими тонкими пальцами в латексных перчатках извлекает глазное яблоко из мёртвой плоти, как чёртов доктор Франкенштейн. Хотя, Шарль, может, и сумасшедший, но он их сумасшедший, единственный человек в лагере, кто действительно пытается понять природу заразы, а не просто отмахивается от неё автоматной очередью. — Принёс что-то интересное? — спрашивает Шарль, входя в помещение. Он подходит к телу, держа в руках хирургические инструменты. Его голубые перчатки измазаны черноватой кровью, которая в резком свете ламп отливает фиолетовым. Макс отступает в сторону, предоставляя доступ к телу, и ставит рюкзак на ближайший столик. — Всё как заказывал, — отвечает он, расстёгивая молнию. Шарль морщится, не отрываясь от своего занятия: — Ты снова пришёл в униформе. Я тебе тысячу раз говорил проходить дезинфекцию, прежде чем заявляться сюда. Голос звучит монотонно, как у учителя, который повторяет одно и то же правило которую неделю подряд и уже не ждёт, что его услышат. Оба знают: Макс проигнорирует эти слова. Так и происходит — он выставляет на стол таблетки, стерильно упакованные иглы, банки со спиртом. — На входе я всё прошёл, — наконец отвечает он, наблюдая, как Шарль исследует внутренности мертвеца. — Ни радиации, ни заражения. Шарль отрывается от тела и смотрит на Макса, будто оценивая психическое состояние перед постановкой диагноза. — Сканер проверяет общие показатели. Он не очищает твою грязную одежду от микробов, которые ты притащил с улицы. Он вдруг поднимает голову, и его взгляд задерживается на лице Макса — точнее, на нижней губе. — Что у тебя с губой? Макс машинально касается лица. Трещина снова открылась, он чувствует языком знакомый металлический привкус. — Пустяк, — отмахивается он. Шарль не отводит глаз. Теперь это взгляд дотошного врача: — В такой маске тебе вообще нельзя ходить. Лицо потеет, бактерии заносятся прямо в открытую рану. Хочешь заработать стрептококк? Или стафилококк? Может, сапа? — Он делает паузу, — Отличный способ сдохнуть, когда вокруг и так полно опасности. Макс только отмахивается, чувствуя, как раздражение наползает на усталость, а усталость — на всё остальное. — Брось, это просто царапина. Шарль качает головой — явно недовольный таким легкомысленным отношением к тому, что он считает своей юрисдикцией, стягивает запачканные перчатки и бросает их в контейнер для биологических отходов. Подходит к раковине, и начинает методично мыть руки, уделяя внимание каждому пальцу, пространству между ними, области под ногтями. Потом Шарль достаёт из шкафа маленький тюбик. Подходит к Максу — без предупреждения, не спрашивая разрешения, и наносит мазь на его потрескавшуюся губу. Его пальцы прохладные и удивительно мягкие, прикосновение осторожное, почти невесомое, но Макс всё равно замирает. Сердце ускоряет ритм — может быть, от неожиданности, а может, от того, что никто не касался его так осторожно уже очень, очень давно. — Не облизывай. Дай средству впитаться. Голос Шарля звучит неожиданно близко. Макс чувствует запах его кожи, он чистый, но с нотками какого-то сладкого одеколона. Странно интимно — стоять так близко, чувствовать тепло чужого тела, видеть детали, которые обычно скрадывает расстояние: усталые морщинки в уголках глаз, лёгкую щетину, которую он, видимо, не успел сбрить. — И выброси маску. Она воняет. Макс фыркает, но не спорит. Мазь на губе ощущается прохладной и успокаивающей, унимает жжение, которое он до этого даже не осознавал. Оказывается, оно жило с ним последние часы, просто встроилось в общий шум, как встраивается всё, что не убивает сразу. — Спасибо, — говорит он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — За лекарство. Шарль кивает, убирая тюбик обратно в шкаф: — Это моя работа. Хотя обычно я лечу болезни посерьёзнее, чем потрескавшиеся губы. Тень улыбки едва заметно трогает его голос, и Макс чувствует, как что-то внутри слегка смягчается. Редкая удача — увидеть Леклера без его обычной брони из холодности и профессиональной отстранённости. — И как пациент? — спрашивает Макс, кивая на тело. — Мёртв. Но полезен для науки. Шарль вздыхает и прикусывает губу, всматриваясь в тело, будто решая что-то для себя, а затем накрывает его белой тканью. Материя медленно опускается на изуродованную плоть и мгновенно пропитывается тёмной жидкостью, которая расползается пятнами. Пальцы доктора задерживаются на краю ткани, чуть дрогнув. — Макс, раз ты тут, поможешь мне. Макс тем временем стягивает маску и направляется к мусорному ведру у стеллажа. Чёрная ткань пропитана потом и грязью, кое-где — засохшей кровью, его собственной и, возможно, чужой. Он бросает её в ведро и чувствует странное облегчение, как будто избавился от чего-то большего, чем кусок материи. Кожа шеи сразу ощущает прохладу, влажную и раздражённую, с красными следами от долгого контакта с грубой тканью. — Что тебе нужно? — спрашивает он, потирая шею. Шарль кивает на накрытое тело. Глаза у него покрасневшие от напряжения. — Его нужно отвезти в холодильник. И сходить в зону карантина. Макс замирает. Зона карантина. Чистилище, где люди теряют последнее, что делает их людьми, — надежду. Почти все они превращаются. 99,9 процентов. Исключений он не видел. — Хорошо, — кивает он, возвращаясь к рюкзаку. — Оставь. Его нужно продезинфицировать. Макс закатывает глаза, но подчиняется. Закидывает автомат на плечо и открывает дверь, придерживая её для Шарля, который уже выкатывает каталку с телом. Они выходят в тёмный коридор, колёсики скрежещут, звук множится эхом от стен, и Макс ведёт левой рукой по стене. — У тебя нет фонарика? — спрашивает Шарль, щурясь в темноту. — Последний отдал на южную вышку. — Когда тут, чёрт побери, починят свет? — Когда найдут нового электрика, — отвечает Шарль. — А что случилось с Джеймсом? — Сейчас увидишь. Они обходят здание, Шарль набирает код, и Макс первым входит в морг — по привычке, автомат наизготовку, хотя здесь не может быть никого, кроме мертвецов. Три морозильные камеры у дальней стены, стерильный холод, запах формалина. Вдвоём они перекладывают тело на металлический поддон без церемоний, трупам всё равно, и Шарль задвигает ящик. — Пойдём, покажу Джеймса. Карантинная зона — четыре камеры с прозрачными стенами и отдельной вентиляцией. В первой лежит женщина без движения, но даже сквозь стекло видны тёмные пятна, расползающиеся по коже, и нервный тик, заставляющий её пальцы подёргиваться. Во второй камере сидит мужчина, обхватив колени руками, и смотрит на женщину. Макс узнаёт в нём того самого бородача с проходной. Тот наблюдает за трансформацией собственной жены, и в его глазах застыла настоящая животная паника. — Не повезло ему, — бормочет Макс. Шарль подходит к консоли третьей камеры, и та освещается ярким светом. К прозрачной стенке мгновенно прижимается существо — искажённая пародия на человека. Чёрные пятна и язвы на коже, губы стянуты в неестественный оскал, обнажающий пожелтевшие, заострённые, как у хищника, зубы. Существо бросается на стекло с такой силой, что мужчина в соседней камере дёргается и кричит что-то истерическое. — А вот и Джеймс, — произносит Шарль отстраненно. Макс подходит ближе. Его дыхание оставляет на стекле облачко пара. Он рассматривает существо без страха, только с любопытством. Ничего от того Джеймса, молчаливого электрика, любившего возиться с проводами и подремать в обед в тени генераторной. В этих пустых глазах больше нет человека. — Сколько времени? — Двенадцать часов от первых симптомов до полной трансформации. На два часа быстрее, чем в прошлый раз. Мужчина в соседней камере подползает к стеклу и начинает колотить по нему ладонью: — Эй! Эй, вы! Я не заражён! Выпустите меня! Вы не люди, если держите нас в клетках! Голос тихий, но отчаяние прорывается даже сквозь толстое стекло. Макс смотрит на него мельком, без сочувствия. Это чувство атрофировалось за ненадобностью — сострадание в новом мире убивает так же верно, как пуля или укус. — Когда появились первые симптомы у женщины? — Около трёх часов назад. Судя по рассказам Оскара и этого парня. Шарль говорит об этом так же отстранённо, как Макс. Данные, которые нужно собрать, систематизировать, понять. — Он тоже заражён? — Макс кивает на мужчину. — Анализы пока чистые, но я держу его для наблюдения. Они были вместе, когда она заразилась. Вероятность передачи — около 80%. — Пожалуйста! — мужчина уже не кричит, а хрипит, и в его глазах стоят слёзы. — Я вам клянусь, я не заражён! У меня дети… дети остались… пожалуйста… Макс отворачивается. Ему не нужно знать о детях этого человека. Скорее всего, они уже мертвы или, что хуже, заражены. Лишнее знание только мешает делать то, что необходимо. — Они нашли помощь, — сухо замечает он. — Просто не ту, на которую рассчитывали. Существо за стеклом — уже не Джеймс, а просто номер, очередной образец — продолжает биться о прозрачную преграду, оставляя размазанные следы почерневшей крови. Макс задерживает взгляд на этих следах, отмечая их густоту и вязкость. Даже кровь меняется. Становится чем-то иным. — Ладно, ты тут справишься? — спрашивает он, игнорируя вопящего мужчину, словно тот — фоновый шум, не более значимый, чем гул вентиляции или скрежет колесиков каталки. Шарль отрывается от планшета: — Конечно. Иди отдыхай. И ради бога, отнеси униформу на дезинфекцию, я знаю, что завтра у тебя выходной. Макс усмехается, чувствуя, как трещина на губе снова открывается, и слизывает тёплую каплю крови. — Как скажешь, доктор. Он разворачивается к выходу, решая не спрашивать, откуда Шарль знает его расписание. Может, у того параноидальный контроль, а может, он просто запомнил — такая мелочь, такой незначительный факт о Максе, который почему-то остался в его памяти среди всех данных и формул. Мысль вызывает странное тепло где-то под рёбрами, и Макс тут же его подавляет. И снова темный коридор. На этот раз глаза привыкают быстрее, ноги сами несут тело к выходу. По дороге к жилому блоку он пару раз сталкивается с крысами. Они что-то несут в зубах. Одна пробегает прямо по его ботинку, оставляя мокрый след. Макс отмечает: крысы стали крупнее и наглее. Кормятся хорошо. Он предпочитает не думать, чем именно. Переодевшись в своей комнате и всё-таки отнеся униформу в прачечную, где стоит резкий запах самодельного мыла и хлорки, он направляется к столовой. На улице у входа в столовую несколько человек — кто-то жадно доедает, судя по запаху, рыбу, кто-то курит самокрутки из чего-то, что лишь отдалённо напоминает табак, возможно, сушёные листья растений из теплицы. Воздух наполнен смесью запахов еды и едкого дыма, и Макс чувствует, как рот наполняется слюной, а желудок сжимается в болезненном предвкушении. На него чуть не налетает Ландо с двумя тарелками супа, рискуя пролить жидкость на чистую рубашку Макса. От неожиданности Макс делает полшага назад, и Ландо каким-то чудом удерживает равновесие вместе с тарелками. — Чёрт, Макс, извини, я тороплюсь. Он выпаливает это скороговоркой и почти бегом направляется к выходу — видимо, несёт ещё горячий суп Оскару, который остался на карауле. Запах бульона, густой и насыщенный, тянется за ним шлейфом, и Макс сглатывает, чувствуя, как громко урчит желудок — настолько громко, что стоящий рядом Алекс оборачивается и улыбается. Внутри столовой запах еды ударяет в ноздри с новой силой, проникая во все поры, в каждый уголок сознания и вытесняя оттуда другие мысли. Макс быстрым шагом направляется к очереди, периодически здороваясь с людьми. Он встаёт в очередь за Кими, который оживлённо обсуждает с Олли какие-то сплетни — что-то о новой паре в лагере, или о ком-то, кто нашёл тайник с алкоголем на последней вылазке, или и о том, и о другом сразу. Макс не вслушивается. Его внимание приковано к большой кастрюле, от которой поднимается пар, обещающий насыщение, тепло, временное забвение. Всё, чего он хочет, — поесть и отправиться спать, погрузиться в темноту без сновидений, без Джеймса с его вываливающимися внутренностями, без отчаянных криков мужчины в карантинной зоне. Хотя он знает: эти образы всё равно найдут его во сне. Очередь подходит быстро. Повариха, полная женщина с красными от жара щеками и руками в старых ожогах, наливает ему суп в металлическую тарелку. Она не улыбается, но кивает с каким-то одобрением, словно признавая за ним право на еду. Макс берёт тарелку и направляется к ближайшему столику, где уже сидят Льюис и Карлос. Они едят молча, периодически поднимая головы на детские голоса в углу — там несколько малышей играют с самодельными игрушками, и снова опускают глаза в тарелки, словно боясь, что еда исчезнет, если они отвлекутся хоть на секунду. Тишина за их столом — именно то, что сейчас идеально подходит Максу. Ни вопросов, ни необходимости говорить. Суп получился неплохим. Помимо свежей рыбы, в нём даже плавает немного овощей — видимо, из теплицы: морковь, лук, что-то зелёное, возможно, укроп, чудом выживший в этом сезоне. Бульон жирный, с радужными кругами на поверхности, и Макс чувствует, как тепло разливается по телу с каждой ложкой. Столовая живёт своей жизнью: разговоры, перебивающие друг друга, стук ложек о металлические тарелки, смех. Макс ест слишком быстро, почти не жуя, и желудок, отвыкший от такого количества горячей пищи, наполняется, отдавая приятной тяжестью под рёбрами. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, чувствуя шероховатость обветренной кожи, и морщится, когда трещина на губе снова напоминает о себе тупой болью. И именно тогда он ловит себя на том, что выискивает взглядом среди сидящих белый халат, пытается найти среди множества лиц одно конкретное — с усталыми глазами и вечно нахмуренными бровями. Интересно, Леклер уже ел? Его это не должно беспокоить. Но доктор выглядит не лучшим образом — ещё чуть-чуть, и его самого можно будет класть на кушетку и препарировать, а врачи у них на вес золота, так что если он забывает поесть, это не просто личная проблема, это стратегическое упущение. Так Макс объясняет себе свой внезапный интерес, свою озабоченность благополучием конкретного человека в мире, где благополучие — редкость для всех. Он встаёт со скамьи, относит грязную тарелку на стол с посудой и, повинуясь импульсу, который категорически отказывается анализировать, берёт с соседнего стола чистую тарелку и снова встаёт в очередь. Повариха смотрит на него, подняв бровь. В мире, где еда строго нормирована, попытка получить вторую порцию рассматривается как преступление, сравнимое разве что с воровством патронов. Прежде чем она успевает открыть рот, Макс опережает её: — Для Леклера. Собственный голос звучит твёрже, чем он ожидал, как будто это не импульсивное решение, а продуманный план. Женщина кивает, моментально смягчившись, и наливает двойную порцию: суп с кусками рыбы покрупнее и боольшим количеством овощей, чем обычно дают. — Проследи, чтобы он съел всё, — говорит она, передавая тарелку. — Не помню, когда он вообще последний раз сюда приходил. Макс кивает и движется к выходу. Суп слегка плещется в тарелке при каждом шаге, и он старается идти медленно, чтобы не пролить ни капли. На улице всё те же курильщики, всё тот же едкий дым. Макс останавливается на секунду и понимает, что понятия не имеет, куда идти. Леклер может быть где угодно: в лаборатории, в медотсеке, у себя — хотя последнее маловероятно, учитывая его одержимость работой, его неспособность остановиться, которая одновременно восхищает и бесит. Макс прикусывает губу в раздумье и тут же чувствует тёплую капельку крови. Дурная привычка, от которой он, кажется, не избавится до конца жизни — какой бы короткой эта жизнь ни оказалась. Он сворачивает к медотсеку — соседняя дверь от лаборатории, наиболее вероятное местонахождение доктора в это время, и набирает код. Дверь пищит, впуская внутрь. Здесь свет другой — не тот неестественно белый, как в лаборатории, а более жёлтый, успокаивающий, тёплый. Но воняет всё так же ужасно: смесь антисептика, лекарств и человеческих выделений, которые невозможно выветрить до конца, сколько ни мой полы хлоркой. Шарль сидит за столиком, склонившись над микроскопом. Его спина прямая, плечи напряжены — он держит эту позу усилием воли, и Макс по опыту знает, что, когда Леклер наконец расслабится, его позвоночник отзовётся болью за каждый час такого испытания. Волосы на затылке слиплись от пота, халат наброшен небрежно, один рукав закатан выше другого, открывая бледное предплечье с выступающими венами. Макс прокашливается, объявляя о своём присутствии. Шарль поднимает голову, и в его глазах мелькает удивление, на долю секунды, прежде чем смениться непониманием, когда он переводит взгляд на тарелку в руке Макса. Макс ставит тарелку на стол. Он складывает руки на груди, чувствуя странную неловкость, как будто его застукали за чем-то постыдным, за чем-то, что выходит за рамки их привычного нейтралитета. — Повара жалуются, что ты не ешь, — говорит он чуть грубее, чем планировал. — Говорят, не помнят, когда ты последний раз там появлялся. Шарль хмыкает, но уголки его губ чуть приподнимаются. — Спасибо. Макс не двигается. Тарелка медленно остывает, на поверхности бульона начинает затягиваться тонкая плёнка жира, но Шарль не прикасается к еде, словно ждёт, что Макс уйдёт и оставит его наедине с микроскопом и мёртвыми образцами. — Будешь стоять и смотреть, как я ем? — спрашивает Шарль с весельем в голосе. Макс кивает, не меняя позы: — Так мне и сказали сделать. Повариха, конечно, ничего подобного не говорила, но по какой-то причине ему хочется остаться, убедиться, что Леклер действительно поест, а не вернётся к образцам, забыв о тарелке, как только дверь за Максом закроется. Шарль оценивающе кивает, рассматривая парня напротив. Макс чувствует, как этот взгляд скользит по нему: отмечает чистую одежду вместо грязной униформы, влажные волосы после наспех принятого душа, следы усталости на лице. А потом Шарль останавливается на губе Макса, и тот закатывает глаза, предчувствуя очередную лекцию. — Губу на ночь помажь той мазью, что я тебе давал, — говорит Шарль. — Я знаю, что ты ею не пользуешься. В его голосе проскальзывает что-то почти нежное, хотя и тщательно замаскированное профессиональной строгостью. Или, может быть, Максу просто хочется так думать, хочется видеть что-то личное в этом беспокойстве, которое легко объясняется врачебным долгом. Макс ничего не отвечает, продолжая стоять. Ему не то чтобы важно станет ли доктор есть под его наблюдением или его упрямство перевесит голод, но что-то в этой ситуации заставляет его оставаться на месте, как будто уйти сейчас значило бы признать что-то, чему у них нет названия. — Доброй ночи, Макс, — говорит Шарль, всё же пододвигая тарелку к себе. Это не капитуляция, а молчаливое признание перемирия. Макс кивает, чувствуя странное удовлетворение, словно выиграл партию в игре, правила которой оба они только начинают понимать. — Доброй ночи. Он разворачивается к выходу, и за спиной слышит тихий скрежет ложки о металлическую тарелку. Макс позволяет себе не улыбнуться, но что-то внутри него слегка отпускает, как будто ослабла пружина, которую он даже не замечал, пока она была сжата.