Благими намерениями вымощена дорога в ад

Следующий день наступает неожиданно, будто не было перерыва на сон — просто моргнул и оказался в другом времени без ощущения отдыха. Кажется, что минуту назад Макс только закрыл глаза, а теперь ему приходится их открыть, но веки сопротивляются. Он устало смотрит на серый потолок; в глазах ещё рябь, как после долгого взгляда на солнце, и периодически ему приходится часто моргать, чтобы проморгаться и вернуть зрению чёткость. В комнате прохладно из-за голых бетонных стен, которые никогда не прогреваются по-настоящему, сколько ни топи печи в общем зале. Где-то в углу потрескалась штукатурка, обнажив кирпичную кладку, и Макс знает эту трещину досконально, когда нет дел, можно сидеть и ковырять её ногтем, расширяя углубление миллиметр за миллиметром, своеобразная терапия, почти медитация, если бы он верил в медитацию. Сегодня у Макса свободный день. На разведку идёт другая группа и хотя он по статусу обязан присутствовать на каждой вылазке, Кристиан настоятельно, почти с угрозой в голосе, рекомендовал ему отдыхать. «Ты не железный, Макс», — сказал он вчера, и Макс до сих пор не мог решить, было ли это проявление заботы или просто нежелание терять боеспособного солдата из-за глупой ошибки, которую совершает уставший человек. Для Макса эта навязанная передышка была сродни пытке. Там, за стеной и решёткой, была какая-никакая свобода — пусть опасная, пусть пропитанная смертью, но свобода, где оставались осколки старого мира: брошенные машины, витрины с выцветшими манекенами, надписи на стенах, оставленные отчаявшимися людьми. Здесь же, в лагере, почти всё было огорожено, пронумеровано и табуировано: от количества воды на душ до тем для разговоров в столовой. Хорошо это или плохо, Макс ещё не решил, но точно знал, что чувствует себя здесь как в хорошо охраняемой клетке, где кормят дважды в день и не бьют. Он ещё раз моргает, чувствуя, как сухость под веками царапает глазные яблоки, и предпринимает попытки встать, но кажется, всё его тело сопротивляется этому порыву. Может, ему и правда нужен отдых. Но отдых в их мире не приносит пользы, по крайней мере для окружающих, и эта мысль заставляет Макса резко приподнять корпус и свесить ноги с кровати. Металлические пружины под матрасом скрипят, напоминая в каком мире он живет. Мышцы спины неприятно ноют, вчерашний маршрут через лес дал о себе знать, и он потягивается, пытаясь их размять, закидывая руки за голову и выгибая позвоночник до лёгкого хруста. Футболка неприятно пахнет лесом, пылью и засохшей кровью, не его, кажется, но ручаться он бы не стал. Он снова уснул в униформе, даже не сняв ботинки. Дурная привычка, от которой следовало бы избавиться ещё в армии, но там она хотя бы имела смысл — по тревоге не до шнурков. Здесь тревоги не объявляют, здесь опасность просто всегда рядом. Её стоило бы постирать, эту футболку, а заодно и штаны, но новых вещей он себе не брал, принципиально оставляя их другим, тем, у кого нет военного прошлого и привычки спать в грязном. Может, и стоило взять что-то себе, в конце концов, он такой же житель лагеря, как и все, но что-то внутри каждый раз останавливало его руку, когда он проходил мимо стеллажа с одеждой. Не то гордость, не то глупость, не то нежелание признавать, что он тоже имеет право на комфорт. Макс шумно выдыхает, чувствуя, как утренний воздух холодит пересохшее горло, и встаёт на ноги. На большом пальце левой ноги налилась и лопнула мозоль. Он морщится, ощущая влажное прикосновение носка к открытой ранке, но не наклоняется проверить. Заживёт. Не самая страшная травма в его жизни. Не заправляя постель он выходит в коридор и почти сразу сталкивается с Оскаром. Тот спешно, на ходу, извиняется, едва не задев Макса плечом, и бежит дальше, на бегу поправляя автомат, который подпрыгивает у него за спиной. От Оскара пахнет мылом и кофе, значит, столовая уже работает, и он успел позавтракать перед вылазкой. Макс провожает его взглядом, хмыкает и идёт в сторону душевых. Вроде бы сегодня в город должны отправиться Джордж, Оскар и Льюис — занимательная команда молчунов, которые за целый день не произнесут и десятка фраз. Может, и хорошо, что Макс остаётся в лагере; в городе он бы умер от скуки, а здесь хотя бы есть шанс на какое-никакое разнообразие. Коридор пуст, серые стены освещает солнечный свет, падающий из окон, заколоченных решётками с внешней стороны. Свет ложится на пол ровными прямоугольниками, почти напоминает тюрьму, только с относительной свободой передвижения. Макс ловит себя на мысли, что это сравнение посещает его не в первый раз. Его ботинки шумно ступают по бетонному полу, и эхо разносит звук шагов по пустому коридору, создавая иллюзию, что кто-то идёт за ним след в след. Он знает, что это не так, но всё равно, повинуясь инстинкту, разок оглядывается через плечо. Никого. Через пару поворотов он оказывается в душевой — общем помещении с четырьмя кабинками, отгороженными друг от друга видавшими виды пластиковыми шторками, когда-то белыми, а теперь серыми от времени и влаги. Воздух здесь влажный, пропитанный запахом хлорки и мокрого бетона. Макс сразу понимает, что сегодня он не один: в последней кабинке еле льётся вода тонкой струйкой. Судя по торопливому Оскару, которого он встретил в коридоре, сейчас около восьми утра, так что вариантов, кто именно принимает водные процедуры в это время, не так много. Либо кто-то из медперсонала, привыкший начинать день раньше всех, либо кто-то из столовой, кому нужно успеть к завтраку. В подтверждение его теории вода в кабинке внезапно выключается, и в наступившей тишине он слышит французский мат. Макс ухмыляется и прижимается плечом к дверному косяку, скрещивая руки на груди. Кажется, кто-то недомылся. Шторка с металлическим шорохом отъезжает в сторону, и из-за неё высовывается намыленная голова Шарля — мокрые волосы прилипли ко лбу, пена стекает по вискам, глаза зажмурены. Он морщится, то ли недовольный внезапным холодом от закончившейся горячей воды, то ли пытаясь избежать попадания шампуня в глаза, и, только повернув голову в сторону Макса, замечает его присутствие. Он дергается всем телом, едва не поскользнувшись на мокром кафеле. — Чёрт, ты меня напугал, — выдыхает он, но в голосе слышится облегчение. Макс позволяет себе улыбку чуть шире обычного, чувствуя, как трещина на губе напоминает о себе тупой болью. — У тебя проблемы? — спрашивает он. Шарль закатывает глаза, а потом резко трёт лицо ладонью, растирая шампунь по щекам. Видимо, пена всё-таки затекла в глаза. — Очевидно, — бросает он сдавленно, и в этом слове слышится вся его утренняя досада: недосып, холодная вода, а теперь ещё и зритель. — Тебе нужна помощь? — спрашивает Макс, отталкиваясь от дверного косяка и делая шаг вперёд. Шарль выдыхает: — Будь так любезен. Макс идёт по длинному коридору душевой, проходя мимо кабинки Шарля, но сознательно не поворачивая головы, хотя небольшой соблазн, конечно, есть — праздное любопытство, не более. В конце концов, между ними пыльная пластиковая шторка, достаточно плотная, чтобы скрыть всё, кроме смутного силуэта, так что подглядывать всё равно нет смысла. Он подходит к стене с бойлером, достаёт из кармана свой ключ с выгравированным номером, вставляет его в прорезь и проворачивает дважды. Внутри механизма что-то щёлкает, и время принятия душа Максом начинает свой отсчёт — три минуты, стандартный лимит на человека. — Готово, — бросает он через плечо, не оборачиваясь. Шарль исчезает за шторкой, видимо, чтобы повернуть кран до упора, и помещение снова заполняет шум воды, на этот раз ровный, напористый, не то жалкое подобие струйки, которое было минуту назад. Макс прислоняется спиной к стене рядом с бойлером, чувствуя, как холод бетона проникает даже через ткань футболки, и ждёт. Его ключ продолжает тихо тикать в прорези, отсчитывая секунды чужого душа, но по какой-то причине он не торопится его вынимать. Шарль наконец-то смывает остатки шампуня и выключает воду. Тишина возвращается резко, его собственный ключ в бойлере продолжает тикать: осталось около двух минут. Ему вполне хватит на то, чтобы помыться, он не из тех, кто тратит воду на медитацию. Прислонившись спиной к холодной стене, он скрещивает руки на груди и прислушивается к звукам за шторкой. Ему как будто интересно, в каком настроении сегодня пребывает доктор. Это не любопытство, по крайней мере, так он себе говорит. Просто информация, ещё одна переменная в уравнении дня. С Шарлем никогда не угадаешь: то ли он будет колючим и резким, то ли усталым и почти мягким. Вчера, когда он брал у Макса тарелку с супом, в его голосе промелькнуло что-то почти человеческое. Может, утро это испортило. Через пару минут Шарль отдёргивает шторку резким, нетерпеливым движением. Шарль предстаёт перед ним в одном полотенце, туго завязанном на бёдрах. Ткань прилипла к влажной коже, обрисовывая острые выступы тазовых костей. Макс замечает то, о чём вчера только догадывался, глядя на сутулую спину Леклера за микроскопом: Шарль выглядит худее, чем он его помнит. Шарль замечает его взгляд и недовольно скручивает губы, как будто не рад тому, что Макс ему помог, хотя помощь явно была нужна. Выражение его лица балансирует где-то между раздражением и смущением: спасибо сказать язык не поворачивается, а молчать уже неловко. Знакомая гримаса. Макс видел её каждый раз, когда Леклеру приходилось признавать, что он не справляется один. Они всё ещё неподвижно стоят: Макс у стены, скрестив руки, Шарль — в проёме кабинки, с мокрыми волосами, которые капают на плечи и ключицы. Никто не делает шаг. Между ними, кажется, натягивается какая-то невидимая нить — не враждебная, но и не дружеская, скорее оценивающая, как у двух животных, которые не решили, будут они драться или разойдутся миром. Затем Шарль выдыхает и ступает босыми ногами по бетонному полу. Его ступни оставляют мокрые следы на серой поверхности, если Макс наступит туда в ботинках, то разнесёт грязь, и душевая к вечеру превратится в болото. — Зайди ко мне после душа, — говорит Шарль, не оборачиваясь. Он идёт к скамейке, где лежат его вещи, аккуратно сложенные армейские синие штаны, простая серая футболка без единого пятна, носки, стоптанные, но чистые. Порядок даже в мелочах, машинально отмечает Макс. Макс кивает, хотя Шарль уже не смотрит, его спина, прямая даже сейчас, когда никто не видит, обращена к нему. Он идёт в сторону соседней кабинки, уже хватаясь рукой за пластиковую шторку, но краем глаза замечает: на полочке в душевой, где мылся Шарль, стоит пластиковая бутылка. Шампунь или гель, что-то тёмно-зелёное, явно не из стандартного набора, который выдают в лагере. Он окликает Шарля, пока тот натягивает широкие синие штаны. — Ты забыл шампунь. Шарль фыркает, не оборачиваясь. Его пальцы затягивают шнурок на поясе в слишком тугой узел. — Я не забыл. Он твой. От тебя воняет. Шарль натягивает футболку через голову одним движением, и когда его лицо снова появляется над воротом, он добавляет, уже чуть мягче, будто вспомнив, с кем говорит: — И найди новые вещи. Не заявляйся в медотсек в этом. Я тебе уже говорил. Макс по какой-то глупой причине улыбается, но ничего не отвечает. Глупой, потому что ничего смешного в словах Шарля не было, а было скорее раздражение пополам с заботой, которую тот по своему обыкновению маскировал под профессиональную придирчивость. Но улыбка всё равно появляется. Он не стирает её, хотя и не вполне понимает, почему. Может, потому что «от тебя воняет» в переводе с леклеровского на человеческий означает примерно «я заметил, что ты снова пренебрёг собой, и меня это беспокоит». Шарль уходит, не прощаясь, Макс остаётся один. К тому времени, как Макс заканчивает принимать душ, он также принял для себя решение. Не потому что Шарль велел. Просто старая футболка действительно провоняла, а чистых вещей на складе достаточно, и нет смысла разводить антисанитарию. Так он себе сказал. Новая футболка оказалась на размер больше, тёмно-серая, без пятен. Пахла чем-то отдалённо напоминающим старое средство для стирки. Штаны Макс менять не стал: они были относительно чистыми, если не считать пары капель кроличьей крови у колена, а тратить время на поиск новых ему не хотелось. Он вышел из комнаты и зашагал в сторону медотсека. Утро только наступало, солнце уже поднялось над стеной лагеря, но воздух ещё не прогрелся, и в тени зданий стояла прохлада. У теплиц уже копошились люди, слышался стук инструментов и приглушённые голоса. Лагерь просыпался, но медотсек, как всегда, жил по своему времени, то есть круглосуточно. У двери Макс на секунду задержался, проверяя ещё раз: чистая футболка, влажные волосы, запах мяты вместо привычного пота. Он не думал о том, зачем ему понадобилось оценивать себя перед входом. Просто убедиться, что Шарлю не к чему будет придраться. Он набрал код. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, и его снова окатило волной жёлтоватого медицинского света. Запах ударил следом: антисептик, лекарства, все по стандарту. Шарль уже работал. Он стоял у металлического стола в центре помещения, спиной ко входу, склонившись над телом. Белый халат был наброшен поверх вчерашней серой футболки; волосы, ещё влажные, уже успели высохнуть у корней, но концы всё ещё темнели от воды. Перчатки на его руках были свежими, но уже испачканными чем-то тёмным возле пальцев. Тело на столе было накрыто простынёй до пояса. Лицо мужчины с трёхдневной щетиной и застывшим выражением, которое не было ни умиротворённым, ни испуганным: просто остановившееся, как сломавшиес часы. Макс узнал его не сразу, а когда узнал, внутри что-то сжалось. Это был тот самый мужчина из карантина. Его жена превратилась вчера или сегодня ночью, а теперь и он сам лежал на столе Шарля, с аккуратным разрезом вдоль грудины. Значит, всё-таки заразился. Значит, 80% вероятности сработали, как и всегда. Макс отвёл взгляд от разреза и снова посмотрел на Шарля. — Ты его вскрываешь? — спросил Макс, хотя ответ был очевиден. Просто чтобы заполнить тишину. Шарль не обернулся. — Сравниваю с предыдущими образцами, — ответил он сухо, не отрывая взгляда от своей работы. — У него трансформация прошла быстрее. Почти на три часа. Мне нужно понять, почему. Сейчас только восемь утра. Макс прикинул в уме: если мужчина умер ночью, то Шарль, скорее всего, даже не ложился, и душ был единственной передышкой между ночной сменой и утренней. Эта мысль неприятно кольнула, Макс вспомнил, как Шарль выглядел в душевой: ключицы, слишком резко выступающие под кожей, рёбра, которые можно пересчитать даже через полотенце, запястья, которые стали тоньше, чем Макс их помнил по прошлой жизни. Шарль ненадолго оторвал взгляд от трупа и повернул голову, скользнув по Максу быстрым, оценивающим взглядом. Это был профессиональный осмотр, почти как на проходной, только без сканера. Его глаза задержались на футболке (чистая), на штанах (те же), на ботинках (грязные). Он недовольно покачал головой, но ничего не сказал — по крайней мере, не сразу. — Штаны и ботинки те же, — констатировал он наконец. — Я просил полностью переодеться. — Я не расслышал, — соврал Макс без особого старания. — Ты прекрасно всё расслышал, — Шарль вернулся к работе, но уголок его рта, кажется, слегка дрогнул. Или это была тень от лампы. Макс прошёл чуть дальше в помещение, остановился у стеллажа с медицинскими принадлежностями, стараясь держаться на достаточном расстоянии от стола. Он не был брезглив, за годы службы и месяцы апокалипсиса он видел достаточно тел, чтобы они не вызывали у него тошноты, но ему не хотелось мешать Шарлю, и не хотелось вдыхать запах формалина ближе, чем необходимо. — Ты меня звал, — сказал он, складывая руки на груди. — Зачем? — Присядь, — сказал Шарль, кивнув на стул рядом с рабочим столиком, заваленным бумагами и пустыми пробирками. Макс подчинился, опускаясь на жёсткое сиденье. Шарль подошёл ближе и наклонился, взяв его за подбородок, двумя пальцами поворачивая лицо к свету, и принялся молча осматривать губу. Макс замер, стараясь дышать ровно и не думать о том, как близко сейчас находятся их лица. — Мазал вчера? — спросил Шарль, всё ещё разглядывая губу. Его большой палец завис в миллиметре от трещины, не касаясь. — Да, — ответил Макс. И добавил, потому что Шарль явно ждал уточнения: — Один раз перед сном. Шарль кивнул, отпустил его подбородок и отступил на шаг, возвращая себе профессиональную дистанцию. — За два дня заживёт, — сказал он. — Если продолжишь мазать. Не один раз, а два, утром и вечером. — За два дня? — переспросил Макс. — Вчера ты говорил, что я могу сдохнуть от стафилококка или сапа. — Не помню такого, — отрезал Шарль, отворачиваясь к своему столу, и Макс готов был поклясться, что он прячет улыбку. Повисла пауза. Шарль, кажется, перебирал бумаги или делал вид, что перебирает, а Макс сидел на стуле и ждал. Что-то в этой заминке подсказывало ему, что осмотр губы был предлогом, а настоящее дело ещё не началось. Он решил подтолкнуть: — Это всё, что ты хотел? Шарль замер на секунду, и Макс увидел, как его плечи слегка напряглись. Затем он выдохнул и сбивчиво, нерешительно заговорил: — Нет, не всё. Я… — он замолчал, подбирая слова, и Макс вдруг осознал, что никогда раньше не видел Шарля запинающимся. Обычно тот говорил либо отрывисто и резко, либо монотонно, как лектор. Сейчас же он будто пытался произнести что-то на незнакомом языке. — Я хотел сказать… насчёт воды в душе. Я благодарен. Ты не обязан был этого делать, и вода сейчас ценный ресурс, и я понимаю, что потратил твоё время… Он резко замолчал, будто сказал уже слишком много, и уставился в бумаги перед собой, словно искал в них подсказку, как закончить предложение. Макс пожал плечами: — Это пустяк. Фильтры работают исправно, вода восполняется. Там, — он неопределённо кивнул куда-то в сторону, — есть озеро, насосы качают. Ничего особенного. Шарль резко вскинул голову и оборвал его: — И всё же. Я могу выдать тебе обезбол или что-то ещё. Ландо периодически просит спирт, если тебе надо… в качестве благодарности. Последние слова он произнёс так, будто пробовал их на вкус и остался недоволен. «В качестве благодарности» — это звучало как транзакция, как списание долга, и, кажется, Шарль сам это понимал. Его пальцы машинально теребили край бумаги на столе, сгибая и разгибая уголок. Макс почему-то улыбнулся и трещина на губе снова напомнила о себе лёгкой болью. Он видел, что Шарль пытается сделать: рассчитаться, закрыть тему. И он понял, что не хочет позволять ему этого. Просто потому что… — В качестве благодарности? — переспросил Макс. Шарль закатил глаза, явно узнав интонацию, с которой Макс в душевой спрашивал «у тебя проблемы?». — Забудь, — отрезал он и повернулся, чтобы отойти к столу с инструментами. — Нет-нет, — Макс подался вперёд, не вставая со стула, но выпрямив спину. — Мне нужна благодарность. Шарль замер на полпути и медленно выдохнул. Когда он повернулся обратно, на его лице было выражение, которое Макс не мог до конца расшифровать, кажется раздражение пополам с обречённостью. — Ну конечно, — сказал Шарль, и в его голосе прозвучала такая искренняя усталость от этого диалога, что Макс почти почувствовал угрызения совести. Макс встал со стула и сказал то, что собирался сказать с самого начала: — Мы идём на завтрак. Шарль покачал головой и снова потянулся к перчаткам, висевшим на краю стола: — Мне сейчас не до завтрака. Макс ожидал этого ответа. Он знал, что Шарль откажется, и у него уже был заготовлен следующий ход. — Ты спрашивал про благодарность, — сказал Макс спокойно. — Совместный завтрак подойдёт. Шарль замер, не донеся руку до перчаток. Его пальцы зависли в воздухе, и Макс видел, как по его лицу пробегает целая гамма микроэмоций: осознание, что его загнали в ловушку; раздражение на себя за то, что сам дал повод; попытка найти достойный контраргумент; и, наконец, смирение перед неизбежным. Макс выжидал. Он стоял, не двигаясь, давая Шарлю время дойти до нужного вывода самостоятельно. Если он надавит сейчас — Шарль упрётся и останется. Если промолчит — может, согласится. Это была старая тактика, которой Макс научился не на войне, а в общении с сослуживцами: иногда единственный способ заставить гордого человека принять помощь — это сделать вид, что помощь нужна тебе. Шарль вывернул перчатки, которые так и не успел надеть, и положил их обратно на край стола. Затем обошёл Макса, двигаясь к двери медотсека. Шарль не обернулся, когда дошёл до двери, и бросил через плечо только одно слово: — Пошли. Макс улыбнулся и тут же спрятал улыбку, на случай если Шарль всё-таки обернётся. У выхода в коридор Шарль на секунду притормозил, и Макс едва не врезался ему в спину. — Только быстро, — сказал Шарль, всё ещё не глядя на него. — У меня через час нужно быть в лаборатории. — Быстро, — согласился Макс, зная, что они оба понимают: «быстро» не получится. Но Шарлю нужно было сохранить лицо, и Макс был готов дать ему эту маленькую уступку. Макс шагал чуть позади Шарля, позволяя ему задавать темп, и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не думает ни о вылазках, ни о патронах, ни о том, сколько зомби они встретят завтра. Он думал о том, что повариха, наверное, будет рада увидеть Шарля в столовой. И о том, что нужно будет проследить, чтобы тот взял двойную порцию. И о том, что его собственная забота — это просто практичность, ничего больше, потому что Шарль нужен лагерю, и позволить ему свалиться с истощением было бы преступной глупостью. Он повторил это себе ещё раз. И ещё. К тому моменту, как они дошли до столовой, он уже почти в это верил. В нос ударил запах разогретой каши, хлеба и слабого, почти выветрившегося кроличьего бульона. Вчерашний суп уже съели, а новый приготовят только к вечеру, когда вернётся группа из города. Столовая жила своей утренней жизнью. Олли и Кими сидели за столом у окна и громко болтали, перебивая друг друга. Олли размахивал ложкой, что-то доказывая, Кими смеялся, запрокидывая голову назад. Казалось, они обсуждают что-то совершенно не важное: может, прошлую вылазку, может, сплетничают о ком-то, а может, просто несут чушь. На них никто не шикал — привыкли. Утренняя смена в столовой была едва ли не единственным местом в лагере, где ещё позволялось шуметь. За другим столом сидел Карлос. Он ел медленно, почти машинально поднося ложку ко рту, и читал какую-то потрёпанную книгу с загнутыми уголками страниц. Что-то на испанском, Макс смог разглядел обложку, когда они проходили мимо, но не стал вчитываться. Больше в столовой никого не было. Утренняя суета ещё не началась. Повариха стояла у раздаточного стола и протирала половником край большой кастрюли. Когда она подняла голову и увидела Шарля, её лицо на мгновение смягчилось. — Доктор, — сказала она вместо приветствия. — Дважды за двое суток. Я уж думала, ты решил нас всех пережить. Повариха налила овсяной каши и положила сверху ломоть хлеба, отрезанный чуть толще, чем обычно. Макс заметил это, но ничего не сказал. Шарль, кажется, тоже заметил, но промолчал из вежливости или из нежелания вступать в спор, который заведомо проиграет. — Я слежу за ним, — сказал Макс поварихе негромко, протягивая свою тарелку. — Хорошо, — одобрительно ответила она. Они взяли подносы и направились в дальний угол, подальше от Олли и Кими. Макс выбрал стол у стены, откуда просматривался весь зал. Шарль сел напротив, спиной к остальным. Он поставил поднос перед собой и какое-то время просто смотрел на тарелку, будто не вполне понимая, что с ней делать. Первые минуты прошли в молчании. Макс ел, не торопясь, каша была горячей, чуть пересоленной, но после вчерашнего супа с кроликом она казалась почти пресной. — Тот мужчина, — произнёс Макс, когда тишина за столом затянулась. Он говорил негромко, почти вполголоса, хотя музыкального фона из болтовни Олли и Кими хватило бы, чтобы заглушить их разговор от чужих ушей. — Которого ты вскрывал. Когда проявились первые симптомы? Шарль поднял голову, и на секунду завис, но быстро взял себя в руки. — Ночью, — ответил он, возвращая взгляд к тарелке. — Через шесть часов после её трансформации. Он проснулся с температурой, а через два часа начались судороги. Ещё через три — остановка сердца. — Значит, он был заражён уже при входе, — сделал вывод Макс. — Или заразился от неё в карантине, — ответил Шарль. — Вентиляция в камерах общая, я говорил об этом Кристиану, но… Он не закончил, махнув ложкой в воздухе. Кристиан, как всегда, решил, что ресурсы нужнее на другие нужды. Все в лагере знали эту историю. — Ты не ответил, — спокойно сказал Макс после паузы. — Он был заражён, когда пришёл в лагерь? Шарль аккуратно отложил ложку поперёк тарелки, как будто они всё ещё были в приличном ресторане, а не в лагерной столовой за колючей проволокой. — Я не знаю, — кажется Шарль понимал, к чему идет этот разговор. — Инкубационный период варьируется. Мог быть заражён. Мог заразиться после. Я не знаю, Макс. Олли и Кими на другом конце столовой взорвались новым приступом смеха, кажется, Олли опрокинул кружку с водой, и теперь они оба пытались вытереть лужу салфетками, продолжая смеяться. Макс смотрел на Шарля и ждал. Он знал, что Шарль ещё не закончил. — Иногда, — сказал Шарль, не глядя на Макса, — мне кажется, что ты рад, когда оказываешься прав насчёт людей. Вот оно. Макс уловил перемену тона — лёгкое, почти незаметное смещение от профессионального к личному. Шарль не упомянул тот случай. Не назвал имён, не сказал «тогда», не произнёс «незнакомцы». Но Макс услышал это в его голосе. — Я не рад, — ответил Макс. Он отломил ещё кусок хлеба, но есть не стал, просто держал в пальцах. — Я не хочу, чтобы мы умерли из-за того, что кто-то слишком добрый. Слово «добрый» он произнёс без сарказма, и это, кажется, задело Шарля сильнее, чем если бы он откровенно издевался. Шарль поднял голову и посмотрел на Макса в упор. — Это не доброта, — сказал он. — Это базовый принцип. Мы не можем перестать быть людьми только потому, что мир рухнул. Если мы начнём отказывать всем, кто стучится в ворота, мы станем не лучше того, что живёт за стеной. Просто ещё один вид хищников, только с автоматами и системой пропусков. Макс положил хлеб на край тарелки и вытер пальцы о салфетку. Он понимал, что сейчас балансирует на тонкой грани. Скажи он слишком жёстко — Шарль уйдёт в глухую оборону и замолчит окончательно. Скажи он слишком мягко — это будет выглядеть как уступка, а уступать в том, в чём он был прав, Макс не собирался. — Тот парень, — сказал он наконец, — у него был укус. Я не знал этого наверняка, когда отказал им. Но я знал, что шанс высок. Если бы я впустил их, он бы заразил ещё пятерых. Может, больше. Может, кого-то из тех, кого ты знаешь. Он сделал паузу и добавил, глядя Шарлю прямо в глаза: — Я не рад, что оказался прав. Но и не извинюсь за это. Шарль отвёл взгляд первым. Его ложка лежала поперёк тарелки, каша остывала, и он больше не делал попыток есть. Макс видел, как желваки ходят под кожей на его скулах. — Ты думаешь, я этого не понимаю? — спросил Шарль, и теперь его голос звучал тише, будто он говорил не Максу, а себе самому. — Я каждый день вижу, во что превращаются люди. Я вскрываю их тела и считаю часы до трансформации. Я знаю статистику лучше тебя. Но если мы перестанем хотя бы пытаться, хотя бы проверять, хотя бы изолировать на карантин вместо того, чтобы стрелять на подходе, то ради чего всё это? Ради того, чтобы сдохнуть сытыми и с чистой совестью? — Мы не стреляем на подходе, — сказал Макс. — Мы проверяем. Ты проверяешь. Ты сам поместил того мужчину в карантин. И ты сам знаешь, чем это кончилось. — Но я хотя бы попытался, — тихо сказал Шарль. И вот здесь Макс замолчал. Шарль не спорил с ним сейчас. Он спорил с реальностью, которая не оставила места для его принципов. На секунду Максу захотелось сказать что-то еще. Что-то, что не было бы логичным аргументом в их бесконечном споре. Но он не успел. Шарль резко пододвинул к себе тарелку, зачерпнул ложкой остатки каши, доел в три быстрых движения, и встал. — Спасибо за завтрак, — Шарль бросил это слишком формально, не глядя в глаза. И в этот самый момент, будто по какому-то дьявольскому сценарию, мимо их стола проходил Ландо. Он только что вошёл в столовую, в руках он держал пустую кружку, видимо собираясь налить себе кипятка, и когда увидел Шарля, его лицо расплылось в улыбке. — Док, — сказал Ландо, проходя мимо и хлопнув Шарля по плечу, — тебя в столовой видно только когда Макс приводит. Я уж думал, ты фотосинтезом питаешься. Он засмеялся собственной шутке и направился дальше к раздаче, не дожидаясь ответа. Он не имел в виду ничего плохого. Он просто был Ландо. Шарль на секунду замер, его плечи, по которым только что хлопнула ладонь Ландо, напряглись, затем он выдохнул через нос, и, не оборачиваясь ни к Ландо, ни к Максу, пошёл к выходу. Макс остался сидеть. Его собственная тарелка была почти пустой, хлеб доеден, кружка с чаем, которую он так и не выпил, стояла нетронутой и уже остыла. Ландо уже налил себе кипятка из общего чайника и теперь болтал о чём-то с Олли, Кими продолжал смеяться. Макс вышел из столовой на пять минут позже Шарля, и утреннее солнце уже поднялось над стеной лагеря, заливая двор светом, который ничего не согревал.