Колыбель лилового тумана

      Просыпаться под песню соловья уже вошло в привычку — как и просыпаться по ночам в холодном поту, ощущая, как нечто смотрит из темноты. Свет золота, невероятная теплота, вера в то, что хорошо однажды настанет — как и всё в этом замке обернулось красивой, но от того ещё более болезненной ложью. Птица всё это время была приспешником главной твари, летала к нему от Соловья — и как предок только проглядел предательство? Возможно, думал Иллуги, залезая под одеяло с головой, чтобы спастись от вездесущего света.       — Уйди, — прикрикнул он из-под одеяла, раздражённый, что утро началось с Аэдона. — Кыш, иди к своему… Чудомировичу.       Вот казалось бы: птица ему ничего не обещала, только прилетала раз в день, привнося немного радости. И сделала куда как меньше, чем господин Флинс или даже безобидный с виду Дурин. Смысла обижаться не было, но всё равно хотелось куда подальше послать надоедливого Аэдона, который прилетел и сейчас. Хотя он явно был из настырных птиц: перепорхнул на одеяло, начав топтаться по спине Иллуги. Совсем невесомо, но слышно было, как его коготки скреблись о ткань одеяла. Пришлось даже его немного встряхнуть, однако раздалось только хлопанье крыльев, а потом Аэдон снова принялся ходить по одеялу.       — Ну чего тебе? — рывком поднявшись и в этот раз скинув птицу, спросил прямо Иллуги.       Кажется, к такому Аэдон готов не был: скатился по одеялу, издавая недовольное курлыканье — соловьи так вообще умеют? — запутался в складках одеяла. Это немного даже примирило Иллуги с тем, что он вновь прилетел зачем-то. Только вот выбрался очень быстро, в два взмаха крыльями вспорхнув к нему на оголённое плечо и усаживаясь на нём. Захотелось смахнуть его рукой, чтобы не устраивался, как на господине Флинсе, но не успел.       Стало понятно, что вообще имел в виду Кирилл Чудомирович, когда рассказывал о трюках. Перед глазами будто немного поплыло — Иллуги задохнулся на секунду, испугавшись за собственное зрение — а потом встала картинка, кажется, не двигающаяся, но очень мутная. Комната узнавалась только по стульям с подушками. Библиотека, наверное, но в других местах замка он не был, так что, может, это было где-то ещё, но явно в Кипумаки. Две фигурки, большая и поменьше, сидели на сдвинутых стульях, причём тот, что поменьше, опирался на подлокотник и немного привалился к чужому плечу, будто потираясь о него. Большая фигура узнавалась безошибочно — Кирилл Чудомирович, а та, что поменьше, кажется, напоминала Дурина. Прищурившись, пусть зрение и не стало лучше, Иллуги попытался разглядеть хвост или рога, но всё было больше похоже на густые размазанные пятна.       — Что мне, по-твоему, с этим делать? Порадоваться за них, или что? Пусть вдвоём идут нахер, — он дернул плечом, но всё же не стал спихивать Аэдона рукой. — Уйди, сказал же тебе.       Со второго раза птица послушалась и, как и в прошлые разы, исчезла, растворившись в воздухе. Настроение было испорчено с самого утра, и Иллуги принял нерациональное, по-детски глупое решение не идти на завтрак. А в идеале — и на обед, потерпев немного и поев позже, когда он точно не встретит ни Кирилла Чудомировича, ни Дурина. Ещё было бы неплохо узнать, когда они вообще появлялись в трапезной. Не сидели же они там круглосуточно? Может, стоило сначала сходить в библиотеку, прислушаться, нет ли там кого-то? Хотя всё равно как будто смысла особого не было, заметили бы точно, твари бездневские. Возможно, днём, в свете солнца удастся урвать немного спокойного сна, без постоянных побудок.       Иллуги только закутался в одеяло, потому что холодно было до ужаса. Он и так снимал на ночь только обувь и плащ, но без них замерзал до невозможности. Список того, что ему нужно было, рос как-то слишком быстро, начавшись с одного только нижнего белья, позже пополнившийся огнивом, а сейчас в него добавились ещё и тёплые носки, которые летом днём с огнём не сыщешь в Нашгороде. А ещё было бы неплохо хоть какое-нибудь мыло, потому что мыться только под проточной водой не особо помогало. Можно ли было вообще протопить комнату? Или хотя бы грелку какую класть под одеяло? Замерзал он страшно, камень совершенно не прогревался под тусклым мёртвым солнцем, да и зачем? Замок явно строился не для живых. Тогда появлялся вопрос: а печь это просто дань традиции, или когда-то это место всё же было обитаемым?       Зато почитать можно было при свете дня. Занавески пришлось, правда, отодвинуть, но смотреть наружу Иллуги не собирался, опасаясь увидеть нежить, топчущуюся под его окном. Его передёргивало от одного вида мёртвых, даже стоящих столь далеко. Покои, думал Иллуги, листая алхимическую книгу, ему явно выделили не в самой шумной части замка. За утро он не услышал, прошёл ли кто мимо них. Возможно, это опять были особенности мёртвых Дурина и господина Флинса — вдруг они ходили на самом деле беззвучно? Или и вовсе летали, когда он не видел? У Дурина даже крылья для этого были, хотя он ими и не пользовался до этого момента.       Книга была странной. Хотя этому Иллуги уже перестал удивляться. Она была написана скорее как руководство, что и в каких ситуациях делать, где применять те или иные растения, камешки, говорила об артефактах, но не объясняла, для чего это всё нужно было. Читать её, пытаясь осознать, что за коготь Андриуса, и почему он так важен для преобразования энергии высших уровней, было неимоверно тяжело. Книга писалась точно для человека, который уже был весьма просвещён в алхимии, очевидной лженауке, но раз Кирилл Чудомирович дал её почитать, стоило хотя бы попытаться разобраться в верованиях древних людей. Иллуги бы с радостью составил список вопросов, только даже маленького куска бумажки не предвиделось, как и пера с чернилами или хотя бы кусочка угля. Поэтому некоторые рецепты он почти целиком пролистывал, как только видел после названия незнакомых зверей или трав.       И в итоге пришлось перейти к самому концу — там были не столько рецепты, сколько рассказ о сути человека в алхимических преобразованиях. Уже больше напоминало человеческий язык и, пусть половина слов всё ещё не имела смысла, некоторые фразы можно было понять, если не вдумываться в названия необходимых вещей. Хотя бы предупреждения были ясными, и Иллуги мог понять, что означало нечто вроде: «При использовании искусства Кхемии человекоподобный голем с кровью и плотью, подобно тому, как мы имеем звёздообразные глаза, награждается золотой меткой в форме звезды на теле». Откуда у людей были глаза-звёзды оставалось неясным, но вот про метку было донесено понятным языком. В голове что-то такое вертелось, про золото и звёзды — не кресты, а именно звёзды, так что церковь не подходила — но не приходило в голову. Возможно, где-то подобное он видел, но за свою жизнь он встретил слишком много людей, чтобы говорить точно, у кого было что-то. Если вообще было, а не сыграла фантазия.       Он почти дочитал интересные и понятные ему моменты, когда в дверь постучались. Отвечать или, Куутар помоги, выходить он всё еще не собирался. Тактика игнорирования завтраков была приятной для разума — никто не пытался его обмануть — но тяжёлой для тела. Возможно, когда незваный гость уйдёт, можно будет выждать немного и попробовать пробраться в трапезную.       — Что такое? — всё-таки отозвался он, когда стук повторился, заматываясь в одеяло до самой шеи. Голые руки лишний раз демонстрировать не хотелось, нравы нечисти ему всё ещё казались странными.       — Я принёс вам огниво, Иллуги Никитич. Позволите войти?       Да, конечно, конечно, кто бы это ещё мог быть, раздражённо подумал Иллуги, садясь так, чтобы подмять под себя ещё и ноги. Дурин выглядел существом, которое не стучится, а уведомляет о том, что вошёл в комнату громким ойканьем и фразой про то, что забыл постучать в дверь. Хотя ему было простительно, он был настолько похож на маленького встрёпанного воробушка, что его нечеловеческая сущность порой отходила на второй план. Вежливое вторжение от господина Флинса же воспринималось совсем иначе, так же разительно по-другому, как отличались его липкие комплименты от нежного «он красивенький» от Дурина.       — Да, конечно.       Кирилл Чудомирович словно был единым с его замком — весь какой-то холодный, неприветливый, вынуждающий кутаться от холода его присутствия. И он не просто оставил огниво на столе, но и неспешно подошёл к окну, касаясь занавески и отодвигая её ещё сильнее.       — Вы сегодня пропустили завтрак, — отметил он, посматривая в окно. — Решили последовать примеру Дурина и поспать побольше?       — Да, вроде того.       — Может, вы хотели бы ещё погулять? После обеда, если хотите.       Иллуги посмотрел на него взглядом, слишком прямолинейно говорящим, что он думал и об обеде, и о прогулках в лесу нежити. Ему хотелось пристроиться у печки, согреваясь ею, а не кутаясь в одеяло, и даже печка была — а дров не было. Может, получится утащить к себе чайник, раз ему даже драгоценные камни таскали просто так, чтобы задобрить, и пить что-то горячее?       — Хорошо, я вас понял, — улыбнулся Флинс и — о, Куутар, он так умеет? — присел на край камня подоконника. Иллуги стало от этого зрелища ещё холоднее. — Если позволите, можем кое-что обсудить?       Это было плохо. Он всё ещё был уверен: несколько дней в плену — это отсрочка перед чем-то ужасным по-настоящему. Пытками, может быть. Или ему отрежут палец с печаткой, чтобы доказать Никите, что Иллуги действительно в плену. Хотя можно было и прядь волос отдать, и дурацкий костюм, который его раздражал. А когда господин Флинс говорил про «обсуждение», ещё и осматривая его своим липким взглядом, останавливаясь там, где одеяло не до конца закрывало шею, ассоциации пошли совсем невесёлые. Хотя себе Иллуги пообещал: если к нему сейчас полезут, он будет выбиваться, кричать, звать на помощь и, на худой момент, попытается заняться совсем грязными вещами, вроде удара коленом по паху или выцарапыванием глаз.       — Что-то важное?       Невесело хмыкнув себе под нос, Кирилл Чудомирович посмотрел в окно, и даже от этого стало легче. Возможно, Иллуги просто накручивал себя, накладывая свою мораль на отсутствие морали чудища, что ворвалось в его комнату.       — Нет, наверное, — пожал он плечами, немного качнувшись назад и пытаясь рассмотреть внимательнее, что там творили мёртвые под окнами. — Я просто очень удивился, как порой могут проявиться кровные связи сквозь века. Я давно не наблюдал за людьми. У нас с вами слишком разные дороги, по-хорошему мы вообще не должны соприкасаться или даже разговаривать, но сейчас мы сидим тут и говорим. Так странно, верно?       Сначала Иллуги не понял, что ему стоило ответить. Вопрос был чисто риторическим, и он просто ждал, когда господин Флинс продолжит, но пауза немного затянулась, становясь совсем неудобной, такой, что впору было краснеть от собственной непонятливости — и, возможно, румянец немного проступил на его щеках, но не так, чтобы жечься. И пришлось ответить, всё так же глупо, но зато честно:       — Я не понимаю, о чём вы.       — А, да я так, больше о своём, — Кирилл Чудомирович снова повернулся к нему, начиная по новой разглядывать его, но хотя бы, кажется, только лицо. — Я больше хотел поспрашивать вас о нынешних нравах в Нод-Крае. Если позволите, не могли бы вы рассказать о нынешних традициях или, может, каких-то вещах, в которых я недостаточно сведущ? Или хотя бы о том, какой быт был в вашем замке, чтобы мы попытались помочь вам устроиться у нас, пусть вы здесь и совсем ненадолго.       — Я не знаю, что вам рассказать, — честно ответил Иллуги.       Достичь того же уровня жизни, что и дома, когда рядом была куча людей, много любимых или просто полезных вещей в этом замке было попросту невозможно. Абсолютно всё было не так и никогда не станет. Даже если Иллуги здесь «ненадолго» — сколько это? Пятьдесят лет? Семьдесят? Он вообще сможет столько ещё прожить? Или после смерти он тоже останется в замке, развлекая Кирилла Чудомировича в форме нежити?       — Как у вас праздновали Рождество? Или другие праздники? Я бы хотел знать, что изменилось за такой срок.       — Я не понимаю, зачем это вам. Вы собираетесь украсть ещё кого-то?       Снова раздался тёплый смех — он ведь наверняка так сам никогда не умел, а только подражал людям. Но даже это удивляло, что господин Флинс так мог. Иногда Иллуги казалось, что о нём думали, как о совсем глупом ребёнке, но потом вспоминал: что его двадцать с копейками лет в сравнении с сотнями лет жизни Кирилла Чудомировича? Наверняка он и правда говорил глупости, но слишком привык, что обращались к нему как ко взрослому, требуя так же. В этом замке же всё было как-то по-другому: с него ничего не требовали, только давали.       — Я смеюсь не над вами, извините, — покачал головой он, всё ещё улыбаясь. — Я думаю, нам и втроём здесь неплохо, верно? Мне просто интересно узнать, что изменилось за те годы, что я не выходил к людям.       — Я расскажу, — медленно произнёс Иллуги, обдумывая свою мысль, — а вы расскажете, почему не выходите к людям сами.       — Мне немного льстит, что я интересен вам как личность, Иллуги Никитич, — он снова отвернулся к окну, опять не скрыл свою улыбку, чему-то радуясь или веселясь. Это немного помогло — Иллуги даже потерялся от того, как его слова вывернули, и у него снова заалели щёки. Он же ничего такого не имел в виду. — Я очень долго спал. У нас, альвов, такое бывает. Иногда, когда у нас происходят некоторые конфликты, с собой или обществом, мы принимаем решение взять перерыв. Как медведи пережидают зиму в спячке, так и мы можем порой отправиться на покой. И примерно последние шестьсот лет я пребывал в такой же спячке.       Вопросов оказалось больше, чем ответов. У Иллуги не до конца сходилось в голове, как такое вообще было возможным, но едва ли не каждая фраза вызывала недоумение. Наверное, Кирилл Чудомирович закончил рассказ — он замолчал, но он вообще часто так делал, беря паузу, чтобы подумать. В такие моменты он становился печальным, напоминая принца из заморских сказок — тонкого, изящного, глядящего сквозь вещи, стены, даже сквозь Иллуги порой. Он был очень красив, и хотя бы себе можно было признаться, но не той красотой, которая была принята в Нод-Крае, нет. В нём не виделось невероятной силы, он стоял у окна как красивая ваза или что-то столь же хрупкое.        — А кто такие альвы? — всё же задал самый непонятный ему вопрос. Иллуги даже не помнил, встречал ли такое понятие где-то в книгах или сказках. Или оно оказалось забыто за давностью лет. Казалось, что в этом и скрыты все ответы, почему он был здесь, что такое Бездна, какие тайны ещё скрывал этот мир.       — Чтобы так просто это рассказать, нужно рассказать историю Нод-Края задолго до вашей и даже предыдущей династии, — качнул головой Кирилл Чудомирович, вновь приходя в себя и становясь показательно-мягким, без своей печальной отстранённости. — А вы сегодня не завтракали. Я думаю, и Дурин уже проснулся, он будет рад вас видеть, как и всегда.       — Отвернитесь.       У него были голыми только руки, но всё равно без плаща казалось ходить попросту неприличным. Да, вещи сели на него хорошо, да, были очень удобными, но где он их взял вообще? Кто носит свитер, у которого рукава отрезаны? Выглядело как-то даже непристойно. Хотя хилым Иллуги себя не считал, показывать всем подряд свои руки казалось лишним. С одной стороны, Кирилла Чудомировича стоило поругать: где он это извращение вообще взял? А с другой, она была тёплой, по размеру, и в ней было удобно делать вообще что угодно. Ему казалось, что он мог перетаскать кучу тяжестей, и нигде ничего колоть или натирать точно не будет.       — Доброе утро, — Дурин помахал им обоим рукой. То, что был уже полдень, его явно не смущало. — Кирилл Чудомирович, — вышло очень старательно, почти по буквам, и он сам был доволен тем, как вышло, — а вы мне сегодня будете что-то по истории рассказывать? Я прочитал уже эту… «О государственности и основах». Можно что-то интереснее? Пожалуйста?       — Может, после обеда, — предположил Кирилл Чудомирович. — У вас же не было никаких планов со мной или Дурином на это время?       Иллуги понял, что это к нему обращаются, не сразу. А какие у него вообще могли быть варианты? Сидеть на голове у них обоих, пропитываясь Бездной? Вдруг они вообще высасывали из него силы, пока он ходил рядом? Какие-то предположения строились с невероятной скоростью, но подтверждения им было не найти.       — Нет, спасибо. Я, наверное, что-то почитаю. У себя, — он покачал головой, отмечая, что стал совсем невнимательным.       — У тебя синяки под глазами, — Дурин провёл пальцем по своей щеке, показывая, где именно. — Совсем не спится?       — Спится, — отозвался Иллуги, невольно потирая глаза. — Просто плохо и мало. Я привыкну, всё нормально.       — Вас беспокоит что-то? — господин Флинс склонил голову к плечу, тоже всматриваясь в его лицо.       От такого пристального внимания от них обоих Иллуги почувствовал себя неуютно. Как, наверное, и всё время пребывания в замке, но только ещё сильнее. Иногда ему казалось, что он способен заснуть уже в любом месте, но всё равно ощущение взгляда из тёмных углов, куда не добирался тусклый солнечный свет, не давало прикрыть глаза, чувствуя себя в безопасности.       — Я привыкну, — неохотно повторил он. — У вас тут просто всякое водится в замке и не даёт спать.       Флинс — само понимание и радушие дорогому гостю — кивнул в ответ, благо, ничего не сказал об этом, и к этой теме они больше не возвращались за ужином. Кажется, Дурин хотел что-то сказать, но Кирилл Чудомирович коротко качнул головой в предупреждающем жесте. Эти переглядывания тоже не приносили особой радости, но вторгаться в общение этих двоих, требуя пояснений, Иллуги всё ещё не решался. Ему столько раз уже повторили, что ответят на все вопросы, но как же не хотелось их задавать, путаться в чужом вранье, которое обязательно будет сказано, искать несостыковки. А уж нечисть перед ним сидела точно опытная и старая, в его лжи наверняка можно было запутаться легко. Жить после этого, зная какую-то кривую версию, которая шла вразрез с сутью мира, он бы не смог, постоянно задавая себе вопросы без ответов.       — Я пойду, — он уже знал, что до последнего сидеть не было смысла. Дурин мог очень долго ковыряться в ужине, порой отвлекаясь и задавая вопросы, на которые Кирилл Чудомирович отвечал очень обстоятельно и долго. Они отвлекались и почти не ели, а вот вслушиваться в разговоры было опасным.       — Хорошего вам дня, Иллуги Никитич.       Наверное, если Дурин и правда собирался что-то читать, в библиотеку стоило поспешить, чтобы взять что-то себе. Его очень интересовало, как вообще могли переврать историю, что она дошла до него в столь искажённом варианте — хотя ему позволялось читать вообще всё, что стояло в библиотеке дома. Возможно, удастся даже на ужин не выйти, а провести вечер в компании самого себя и какой-никакой летописи. Уже совсем вечером, периодически пряча то одну руку, то другую под одеяло, чтобы согреть их, к нему вновь постучали.       Получалось, что даже если он не встречался с Кириллом Чудомировичем в трапезной, он сам приходил к нему.       — Войдите, — отозвался он вяло, закрывая книгу и откладывая, чтобы целиком завернуться в одеяло.       — Добрый вечер. Вы не против, что я нарушил ваш покой?       — Да нет, всё хорошо, — пытаясь оставаться в рамках приличия сказал Иллуги, надеясь, что разговор предстоял короткий и без нравоучений на ночь.       Ему хватило того, что господин Флинс с утра заглядывал, пусть и ненадолго. Да и цель у него была благородная — сделать так, чтобы Иллуги не ломал глаза по вечерам, пытаясь разглядеть буквы в закатном лиловом отсвете ненастоящего солнца.       — Вы говорили, что у нас здесь есть незаметные жители, — Флинс украдкой улыбнулся, будто стараясь сдержаться, но у него не совсем вышло. Как отец, которого забавляли шалости его ребёнка, но на него всё равно жаловались другие. — Давайте я вам с ними немного помогу?       — Они не мешают. Просто иногда… Кажется всякое. Не знаю, как объяснить.       — Да, я понимаю. Вы их не видите, но они смотрят на вас. Такое, наверное, и правда может пугать людей, — согласился господин Флинс, понимающе склоняя голову. — Хотите, я немного побуду с вами, пока вы не уснёте?       — Они меня не пугают, — Иллуги вздёрнул подбородок, слишком резко для того, кто не боялся теней, ползущих по комнате. — Я просто не привык к такому.       — Ничего страшного, что вы опасаетесь оставаться здесь в одиночку ночью, — кажется, Кирилл Чудомирович постарался сказать это как-то обтекаемо, но всё равно вышло ужасно. — Если вам станет легче, ваш предок тоже не приветствовал местных жителей. Он, конечно, очень храбрился, но по нему было видно, как ему от них неудобно.       «Не приветствовал», «неудобно», «опасаетесь». Всё, лишь бы не говорить того самого «боишься», но подтекст улавливался очень легко. И раздражающе. Всё было ужасным здесь: от «слегка нервирующего» Дурина, который водил хвостом по полу с едва заметным скребущим звуком и до «я сейчас умру от страха», когда ночью начинал завывать ветер и Иллуги подскакивал, прерывая некрепкий сон. В такие моменты он как мог уговаривал себя, что он здесь в безопасности, зачем-то он нужен живым и убивать его не собираются, но это не помогало. Стук сердца, слишком быстрый и громкий, бьющий по ушам, отдавался по всему телу, вызывая дрожь. Всё хотелось списать её на холод, только вот он обливался потом в такие моменты.       — Я не боюсь, — раздражённо сказал Иллуги, захлопывая книгу. — Мне просто здесь не нравится.       — В страхе нет ничего плохого. Он не делает вас слабее или менее мужественным.       — Нет, делает, — злость никак не унималась — и на себя, и на Кирилла Чудомировича, который зачем-то трогал тему, которой касаться вообще не стоило. — И нет, я не боюсь. Хватит.       — Тогда я просто посижу недолго с вами.       На самом деле, присутствие даже нежити, но уж больно похожей на человека, успокаивало невообразимо. Иллуги злился, хотел кинуть в гостя книгой, чтобы тот, наконец, скрылся за дверью. Он очень бы хотел прогнать господина Флинса, но то, что он снова останется один, в тишине и в темноте, заставляло молчать, принимая такое одолжение. Будь это не Кирилл Чудомирович, он бы попросил сесть рядом, чтобы, если вдруг опять проснётся, он мог ухватиться за кого-то живого и настоящего. Хотя, наверное, не попросил бы, слишком стыдно было бы хоть перед кем-то, что ведёт себя как ребёнок, боящийся темноты.       — Только не говорите ничего, — попросил Иллуги, утыкаясь в подушку. Смотреть по сторонам, даже перед сном, было опасным — пока он не смотрел на тени, они будто и не смотрели на него.       — Разве не легче, когда кто-то что-то рассказывает на ночь? — мягко спросил господин Флинс, устраиваясь у окна. Иллуги был уже благодарен, что он не сел к нему на кровать, не пододвинул стул или не нависал над ним со своим пугающим взглядом. — Вы, как я понял, не очень стремитесь узнать, как видим мир мы. Но, может, вас устроят какие-то рассказы, в которых нет ни слова правды?       — Я не маленький, чтобы слушать на ночь сказки. Перестаньте.       Наверное, господин Флинс понимал только когда на него срывались, потому что у Иллуги со злости одеяло с плеча сползло, открывая его. На деле он бы хотел покричать: о том, что устал, что ему хочется домой. Но это всё уже было, никаких последствий не имело, и приходилось только переживать это всё внутри себя.       — Извините, — сказал Кирилл Чудомирович в ответ, и, что делало ему честь, взгляд его ни разу не упал на оголённое плечо, что Иллуги понял лишь когда ему стало холоднее и он снова укутался, хмурясь. — Вам станет лучше, если я скажу, что все живые люди для меня совсем немного старше Дурина по личным ощущениям?       — Но ко мне не надо относиться как к Дурину. Я умею запоминать имена и не читаю сказки.       — В сказках нет ничего плохого. Для таких, как мы, это хорошее подспорье, чтобы узнать о человеческих душах, — отозвался Кирилл Чудомирович. — Дурин среди людей бывает чаще меня, ему, возможно, удалось бы устроиться среди них насовсем, если бы не его особенности. А мне удаётся пообщаться с живыми только если они забредают сюда, а такое случается хорошо если раз в столетие. Могу вам рассказать, что я наблюдал, пока это место было ближе к людям и у меня была возможность смотреть на вас буквально из-за забора.       — Вы же будете там со своей точки зрения всё пояснять, — пробормотал Иллуги, натягивая одеяло повыше.       Кирилл Чудомирович был очень вежливым, беспрекословно учтивым, но всё равно было в нём что-то, что заставляло прятаться от него хотя бы за тканью, набитой пухом.       — Я не могу этого понять. Неужели вам вообще неинтересно? — предположил он, забираясь на подоконник с ногами и скрещивая их. — Когда ко мне забредали люди, они всегда пытались расспросить меня о разных вещах.       — Да делайте уже что хотите, я и так посплю.       — Когда-то давно, ещё задолго до вашего рождения, в Нод-Крае не было ни Куутар, ни куувяки…

***

      Это стало их новой рутиной. Нет, Кирилла Чудомировича всё ещё хотелось перекрестить, если Иллуги видел его, защищая себя от нечистой силы. Только вот вдруг действительно бы испустил дух, и что тогда? Дурин, привязанный к нему как к родному отцу, явно такое бы не одобрил, а проверять в действительности, есть ли у него когти и что он мог сделать шипастым хвостом, очень не хотелось. Выбраться как будто после такого было бы трудно, а пожить ещё очень и очень хотелось, пусть и в компании нежити. Только вот всё равно в компании господина Флинса засыпалось проще, и даже посреди ночи не вскакивал, чувствуя чей-то взгляд. Может, он с ними поговорил на своём, бездневском и они отстали? И теперь можно было спать спокойно и в одиночестве? Проверять Иллуги не собирался.       Он всё ещё старался уснуть как можно быстрее, когда Кирилл Чудомирович приходил к нему в комнату, не заглядывая никуда. Он негромко читал что-то детское, и это помогало заглушить свист ветра или скрип чего-то, что Иллуги даже боялся представить.       — Давайте сегодня без сказок, — попросил он, укладываясь. — Я не против, если вы просто помолчите. Я уже даже… — он широко зевнул, правда, в подушку, — уже почти не боюсь. Спасибо.       Кирилл Чудомирович так привычно уже сидел на подоконнике, что и прогонять его не хотелось. Он был частью этой комнаты, привносящей какое-то спокойствие в жизнь. К нему не изменилось отношение — это всё ещё нечисть, что украла его, врала без остановки, наверное. Подловить, правда, так и не вышло, но это мелочи. Но когда он спокойно рассказывал ему какие-то мелочи, становилось спокойнее и страхи перед фиолетово-черной ночью отступали. Он был стражником его сна, позволяющим выспаться, не мешающим. С его рассказами удавалось совсем незаметно заснуть, где-то посередине рассказа, не особо волнуясь, что пропустил конец — Иллуги плохо запоминал, на какой истории отключался, но следующим вечером всё было понятно и дополнительных пояснений не требовалось.       — Вам здесь холодно? Я заметил, что вы из-под одеяла почти не показываетесь, — в один из вечеров проявил учтивость господин Флинс.       Говорить, что на самом деле ему не хотелось показывать голые руки, так он уже почти привык к вечной прохладе и сквозняку, очень не хотелось. Он и так иногда задумывался, а что мог делать Кирилл Чудомирович, пока он спит, и от подобных мыслей по всему телу проходила крупная дрожь. Иллуги, наконец, удалось выспаться, крепко-крепко, и он не знал, не скидывал ли случайно с себя одеяло. Знать, что в моменты его спокойного сна господин Флинс мог смотреть на него, не скрываясь, рассматривать, может даже подходил ближе, чтобы лучше видеть. Такие мысли Иллуги отгонял от себя всеми силами, потому что вызывали они тревогу, уходя куда-то вниз вместе с сердцем — и признаваться, что ему от этого тоже страшно, не меньше, чем ото сна в одиночестве, тоже было неприятно. Но это была какая-то другая тревога, не похожая на панический ужас от Дикой Охоты или того, что он видел по углам. Или ему казалось, что он видел что-то.       Господин Флинс оказался знакомым злом, дело было наверняка в этом, думал Иллуги, не чувствуя рядом с ним никакого страха. Тревога приходила только моменты, когда он задумывался о нём, и решение было простое: не думать. Но когда его столь прямым текстом спрашивали, почему он кутался в одеяло, придумывать что-то даже не пришлось.       — Да, мне прохладно, — послушно согласился он. — Но я уже почти привык.       — Потерпите ещё одну ночь? Сейчас, думаю, не очень удобно будет топить печь. Но если хотите, я принесу горячего чаю.       — Нормально, — Иллуги качнул головой. — Всё до завтра терпит.       — Зимой будет совсем холодно, — отметил Кирилл Чудомирович. — Те, кто тут оставались до зимы, обычно предпочитали сидеть в этой комнате, около печки. Но можно будет растопить и в трапезной, что думаете?       — Думаю, что всё равно будет холодно, — буркнул Иллуги, подминая под себя одеяло, подтыкая его. И сам же поперёк своим прошлым словам добавил: — Расскажете что-нибудь про Дурина. Кто он вообще такой?       В этот раз Кирилл Чудомирович не смеялся, но выдохнул немного громче обычного. Иллуги уже был готов расстроиться, но было слишком сонно — по ощущениям, он отсыпался за те пару-тройку дней, когда толком не спал, и всё никак не удавалось доспать.       — Скорее всего, он порождённый Бездной дракон, — отозвался Кирилл Чудомирович. — Но что-то пошло не так, и он оказался связан с миром живых немного сильнее, чем должен был. Ему комфортно среди людей, если не считать того, что он вас побаивается…       — Это Дурин людей побаивается? — не удержался и перебил Иллуги. — Он же хвостом одним раскидать взрослых мужиков может.       А вот сейчас рассмеялся. Звук этот, как казалось Иллуги, и отпугивал странных духов, живущих в замке и не показывающихся на глаза. Он, поначалу казавшийся таким странным, был на деле очень согревающим и настоящим. В нём постоянно приходилось искать подвох — а не над самим ли Иллуги смеются? — но он как-то не находился и становилось просто тепло. Когда Кирилл Чудомирович смеялся, можно было и отложить некоторые страхи — как человек, который умел делать это так искренне, мог навредить?       — Ваши сказки, в которых драконов поднимают на вилы, отрубают им головы и потом носят на своих мечах для него очень страшные, просто поверьте. Поэтому он и к людям вышел первый раз совсем недавно, буквально полгода назад. Но если он скрывает свои особенности, к нему люди будут относиться даже скорее с некоей симпатией, а не как ко мне, — покачал головой Кирилл Чудомирович.       — А почему к вам должны плохо относиться? — уже совсем тихо спросил Иллуги, которому даже шевелить губами казалось очень сложным, когда его обволакивало в тёплый голос господина Флинса и тянуло в сон.       — Я, Иллуги Никитич, по определению не могу вызвать симпатии у людей. Это заложено на уровне вида, мы с вами слишком разные и вы очень хорошо ощущаете нашу нечеловеческую сущность, сами того не осознавая…       Что там Кирилл Чудомирович говорил дальше, Иллуги уже не запомнил. Он спал.