Часть 6. Сердце.
5 марта 2026 г., 04:18
— Я тут узнал кое-что о Кирилле Чудомировиче. Ты же его давно знаешь, да?
Порой удавалось выхватить Дурина одного, без господина Флинса. Чаще — в библиотеке, где он мог просиживать до самой ночи. Сам Иллуги в этом не удостоверивался, поверив на слово — в ночное время бродить по замку стал бы только сумасшедший. Дурин в ответ склонил голову к плечу, очень напоминая этим господина Флинса, будто украл у него этот жест. Но если у того выходило казаться задумчивым или хитрым, когда он так делал, то Дурин скорее напоминал забавного воробья, который вертел головой из стороны в сторону.
— Сколько себя помню, — сообщил он, — но это всего несколько лет. Я просто появился три года назад где-то здесь недалеко, ходил какое-то время, а в итоге случайно его разбудил. Он тогда злющий просто был от этого, хотел даже сначала меня прогнать.
Изначальный вопрос был не в этом, но Дурин был болтлив и забавен. Он был всё ещё страшным драконом из Бездны, возможно, когда-то давно, и только потом стал самим собой — очаровательным мальчиком с чуть вьющимися на концах волосами и плавающим порой взглядом.
— Он спал шестьсот лет, — полуутвердительно произнёс Иллуги, и в его голове начало всё немного складываться. Альвы спят долго, Кирилл Чудомирович сам говорил об этом, и он говорил, что проспал именно столько — а то, что проснулся всего четыре года назад, ни слова не сказал. — И проснулся из-за тебя?
— Он так сказал, но вообще его Аэдон разбудил. Но Аэдон его разбудил из-за того, что я рядом где-то ходил, — Дурин помотал ногой, раздумывая о чём-то и хмурясь. — Я не так громко ходил, чтобы альва разбудить. Так что это Аэдон сделал, а не я. Вот и злился бы пусть на Аэдона.
— А как он… злился? — один раз Иллуги это уже увидел, и не хотел бы вновь наткнуться на такого господина Флинса. Как Дурин от него вообще не сбежал, когда он мог стоять и говорить тихо-тихо, а вместе с этим держать за горло одним лишь своим негодованием?
— Сказал, что невежливо будить никого только из-за того, что мне здесь не понравилось, — недовольно отозвался Дурин. — И вообще много всего наговорил. Ну, ты знаешь, он умеет начать говорить так, что во всех грехах себя виноватым чувствуешь. Не ругает, но недоволен очень сильно.
Иллуги даже выдохнул — так это Кирилл Чудомирович бубнил просто. Такого его он почти не встречал, только изредка маленькие колющие упрёки, которые можно было, если постараться, пропустить мимо ушей. Хотелось знать: как они вообще здесь жили все эти четыре года? Что Кирилл Чудомирович сделал в первую очередь, как проснулся? Почему Аэдон вообще решил его разбудить? Хотя был ещё один вопрос, который интересовал Иллуги до безумия, до зудящего любопытства, и он только хотел, чтобы господин Флинс не узнал про него.
— Дурин, а у тебя есть сердце? — тихо — казалось, даже стены замка слушали его, чтобы доложить своему господину — спросил он. Рука сама поднялась на уровень груди, осторожно ощупывая мягкую вязаную шерсть и прощупывая собственное сердцебиение.
— Наверное, — Дурин повторил его жест, копируя его жест, проходясь пальцами по собственной груди. — Господин Флинс говорил, что с виду у меня абсолютно человеческая анатомия. Бьётся, кажется, так что, наверное, есть. У него, кстати, сердце отдельно лежит, он мне показывал. Красиво так, вроде и выглядит, как обычное, но не в человеке. И само бьётся, представляешь?
Представлять такое оказалось ошибкой — к горлу подступила тошнота. Кусок чёрного — какое оно могло ещё быть? — мяса, бьющийся и живой, лежащий где-то на столе, и Иллуги почти вживую увидел, как оно постукивает, едва вибрируя. Мерзкая картина, и только моргнув, Иллуги избавился от наваждения. Только кому-то вроде Дурина — с виду безобидного, но всё же сутью дракона — подобная картина могла показаться красивой.
— А где оно у него лежит?
— О, а это знаешь… — Дурин сосредоточился, вспоминая, и на одном дыхании выдал: — Растёт дуб, на дубе ларец на цепи, в ларце заяц, в зайце утка… — он набрал ещё воздуха в грудь и продолжил очень быстро: — В утке яйцо, в яйце сердце, а сердце смерть Кириллочудомировская. Вот.
— Это же как… — Иллуги нахмурился, обдумывая. Дубов он не видел вообще нигде, мёртвые деревья скорее напоминали осину, достаточно тонкие и убитые деревья. А потом понял: — Ты надо мной пошутил. Эй, это нечестно!
Дурин тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью — тоже очень Флинсовский жест. Он буквально копировал его, причём неясно, специально или случайно, просто потому, что они жили под одной крышей. Четыре года — и за всё это время Кирилл Чудомирович не выходил к людям? Иллуги взял на заметку.
— Зато у тебя такое лицо было, будто ты уже начал продумывать план по поимке зайца, — как-то очень серьёзно сказал Дурин. — В комнате у него лежит, в шкафу. А тебе зачем?
— Сердце это же такая важная вещь. Вот и хотел узнать, как он его хранит, — сходу придумал не очень убедительную причину Иллуги, но Дурину сошла и такая. — Расскажи ещё немного про алхимию. У нас просто ею почти не пользуются, церковь не одобряет.
— Глупая у вас церковь, — заявил тот уверенно. — Тебя послушать, так она только жить мешает. Красивую шапку с рогами нельзя, алхимию нельзя. А что можно тогда?
— Сидеть на посту и молиться, — рассмеялся Иллуги, чувствуя некую нервозность, которая выходила понемногу именно таким образом. — А если серьёзно, то она скорее полезная. Мне старик рассказывал. Мужики же пить сильно любят, почти все, а как напьются, так буянят. А в пост, например, пить нельзя. И буянят меньше, и проблем меньше. Или, там, знаешь, любят жён иногда бить. А не по церковному такое, за такое и отлучить могут. И все это знают. А до церкви можно было даже людей в жертву приносить, представляешь? Вашей же Бездне и приносили, кстати.
— Кирилл Чудомирович тоже пьёт, — задумчиво сказад Дурин, будто прослушавший последнюю часть рассказа, — но он же не буянит. Но его и напоить нелегко.
— А жертвоприношения? — уцепился за это Иллуги, пытавшийся понять, что об этом здесь вообще думали.
— Госпожа Рейндоттир писала же об этом, — с упрёком сказал Дурин, скрещивая руки на груди. — Курицу прирезать, чтоб энергии на преобразование хватило, можно, но смысла нет делать что-то ещё. Алхимик, который сам не умеет вкладывать свою силу, не сможет провести ничего. Только глупостей наделает, а потом нормальным алхимикам расхлёбывать.
Иллуги хотел было уже порадоваться: он был прав, алхимия это вовсе не мирные камни, превращающиеся в другие камни! Это чёртова дьявольская наука, которую стоило запретить. А потом споткнулся: где это вообще было написано?
— Подожди, я же читал. Не было там вообще ничего про жертвоприношения!
— Когда ведёте чужую силу поперёк своей, то есть глупость несусветная, потому как алхимик, не смысливший, что делать ему самому, есть существо неразумное и к алхимии непригодное, — процитировал, кажется, наизусть Дурин. — Всё же понятно она написала. Убиваешь кого-то ради преобразования — ты идиот, которому делать в алхимии нечего.
— Ага, идиот, — отозвался эхом Иллуги, задумываясь: а что ещё он мог прочитать и совершенно не понять, пока читал? — Ты же хорошо алхимию знаешь? Может, объяснишь мне кое-что из той книги?
— С большой… — он осёкся, но тут же поправился: — С превеликой радостью, Иллуги Никитич.
Кажется, они оба друг у друга чему-то учились. Дурин вообще хоть раз болтал вот так с кем-то, кроме Кирилла Чудомировича?
***
С того дня у Иллуги в голове зрел план. Приходилось ради него общаться с Кириллом Чудомировичем, причём так же осторожно, как и в самом начале, когда он только оказался в замке. Ничто не должно было выдать, что он хотел найти его сердце — даже не чтобы сразу на месте сжечь, но хотя бы посмотреть на него. Узнать точно, где оно лежит. И уже потом можно было принимать решение, что с ним делать. Возможно, думал он, удастся даже забрать его с собой, когда его всё же отпустят, а потом, уже дома, рассказать героическую историю о том, как он обхитрил нежить, украл её сердце, а потом ещё и сжечь прилюдно. — Кирилл Чудомирович, если можно, посидите сегодня немного со мной в библиотеке? — подал голос заспанный Дурин, который всё же выполз к обеду из своей комнаты — узнать бы ещё, где она. — Да, конечно, — тут же согласился господин Флинс. — Попытаемся разобрать бытовые человеческие ситуации, чтобы ты не попался на мелочи. Мне каждый раз боязно, когда ты к людям выходишь. Он ведь постоянно так делал — признавался в каких-то постыдных чувствах. То говорил о красоте, будто он имел право оценивать мужчин именно так, то бросал между делом, что чего-то боится. Иллуги постоянно пытался переложить это на себя, и понимал, что, скажи он сам подобное, до конца жизни стыдился бы, прокручивал вечно в голове то, что сказал. И очень сильно жалел. — Я, наверное, пойду к себе, — сказал он, чуть только доел. Каша, щи, пусть и очень мясные, жареное мясо, крупы — всё вроде и разное, а успело поднадоесть. Он невольно сочувствовал Дурину, который ещё и по утрам ел кашу по настоянию господина Флинса — хотя каша была как раз ничего, только Иллуги бы ещё масла и сахара добавил. — Почитаю, может, что-то. У себя. — Тогда доброго вам дня, Иллуги Никитич. Ему стоило быть тихим. Передвигаться едва ли не на носочках, чтобы стук его ботинок не разносился эхом по всему коридору. Но хотя бы замок ему не мешал — все двери открывались почти бесшумно, без лишнего скрипа, предупреждающего всех и каждого, что тут ходит незваный гость. Он бродил только по одному этажу, третьему, на котором точно не было библиотеки. Во всех комнатах заглядывал в шкафы, сундуки, даже под незастеленные кровати, но это казалось весьма пугающим. Каждый раз у него сердце замирало, потому что в одной комнате он мог найти всего лишь кучу старого оружия, а в другой — самые настоящие кости. Кажется, человеческие, но Иллуги не присматривался. Признаться, такая находка обнаружилась в предпоследней комнате, за которой уже была лестница вниз, и он настолько перепугался, что решил отложить собственные вылазки. Он сначала, правда, даже не понял, что это такое. Посчитал просто очередной кучей хлама и даже протянул руку к лежащей на кровати косточке, и тут же отдёрнул руку. Не закричал и вовсе лишь потому, что горло будто сжало невидимой рукой. Он мог сколько угодно убеждать себя, что это от страха, его самолюбие бы пострадало, но не смертельно. Думать же, что его действительно схватил за горло некто невидимый, пытаясь придушить, было ещё страшнее. И почти сразу выскочил из комнаты, намереваясь вернуться в неё позже, когда наберётся смелости хотя бы немного. Но только днём — в темноте он бы и вовсе со страха сошёл с ума, Иллуги это понимал. На свою беду после этого он пошёл не в комнату. Захотел лишь проверить, остались ли Кирилл Чудомирович с Дурином в библиотеке — а то вдруг его на самом деле искали в покоях. А так ещё сможет как-то придумать, почему они разминулись. Не говорить же, что он искал сердце господина Флинса, чтобы его сжечь? И ведь даже огниво прихватил, лучшей улики даже не сыскать. Так и нашёл их двоих, сидящих в библиотеке, как они и планировали. Это было так похоже на то, что показывал Аэдон, пусть Иллуги и не вспоминал о той размытой картинке давно. Два стула, Дурин, мирно привалившийся к чужому плечу, господин Флинс, расслабленный и спокойно рассуждающий о чём-то. Очень семейная картина, и как будто сам Иллуги был в ней лишним — и куда ему? На колени к обоим лечь? Или с другой стороны к Кириллу Чудомировичу сесть? Он слишком не вписывался, и хотел было тихонько уйти, пока его не заметили, но господин Флинс его окликнул: — Иллуги Никитич, вы как раз вовремя. Нам бы пригодилась ваша консультация. Некоторые мои речи можно назвать в некотором роде уж больно устаревшими, а вы всё-таки очень молодой юноша и прожили среди людей достаточно времени. — Слегка? — переспросил он, не зная, как можно было настолько преуменьшить любовь Кирилла Чудомировича к вычурной манере речи. — Как вы только в книгах пишут, уж простите. В жизни так никто не говорит. — А я говорил, — влез со своим мнением Дурин, даже не отстраняясь от плеча, только пытаясь потереться о него рогом. — Особенно про милостивую барышню. Представить вежливого Дурина, говорящего как господин Флинс, Иллуги ещё мог. Но вот то, как он подобным образом разговаривает с торговкой выпечкой, да ещё и весившей центнера так полтора, уже не получалось. Возможно, его помощь действительно требовалась. — Но ведь любой девушке будет приятно, если к ней обратиться подобным образом. Это же подчёркивает в её глазах и глазах окружающих её прекрасную юность. — Вот если вы так скажете девушке в городе, там из-за угла тут же выйдет её жених и придётся убегать, — уверенно сказал Иллуги, сам в своё время споткнувшийся на вежливости, когда начал выбираться в город. — Лучше уж «извините, пожалуйста». Тоже не очень хорошо, особенно если девушка правда молодая, но на такое не обижаются. И проблем никаких не будет. А «милостивая барышня» может сказать только кто-то вроде моего отца, а он просто ужасный пример. Господин Флинс, кажется, последней фразой заинтересовался больше всего, даже не пытаясь спорить по поводу обращений — хотя очень хотел, по нему было видно. Он почему-то интересовался всем личным, что говорил Иллуги, хотел узнать именно про его семью, но будто давил в себе любопытство. — А к юноше в таком случае как стоит обращаться? — «Молодой человек», но лучше тоже «извините, пожалуйста», — немного настороженно ответил Иллуги. — Но это всё равно для рынка слишком вежливо. Лучше вообще никак не обращаться тогда уж. — А можно со мной теперь Иллуги будет по поводу общения заниматься? — Дурин всё же мягко оттолкнулся от плеча Кирилла Чудомировича, заглядывая ему в глаза. — Вы же альв, у вас эти штуки сами собой получаются, а мне лучше попроще говорить как будто. — Долгие годы практики, — отозвался Кирилл Чудомирович, покачав головой. — Когда долго разговариваешь слишком сложно, это становится в некоторой степени приятным и непринуждённым. В этот момент Иллуги и задался вопросом: а что, в сущности, он знал об альвах? Пока что лишь то, что один из них украл его, а ещё что он мог вытащить своё сердце из груди и хранить отдельно от себя. Вот и все знания, которые он принял, не особо пытаясь разузнать больше. — Кто такие вообще альвы? — всё же спросил он, не надеясь на слишком честный ответ. Хотя если рядом был Дурин, можно было и понадеяться, что он снова где-то проговорится. — Я от вас впервые такое слово услышал. — Знаете, Иллуги Никитич, я уже упоминал, что был знаком с вашим предком, Соловьём, — как обычно очень издалека начал Кирилл Чудомирович, и стоило лишь терпеливо дождаться, когда он перейдёт к сути — если вообще перейдёт. — Так вышло, что мне удалось оказать ему одну небольшую услугу… — Небольшую? — перебил Дурин почти возмущённо, но сразу же прикрыл рукой рот. — Извините, это было невежливо. Простите. — Я оказал ему небольшую услугу, а в ответ он оказал мне сразу две, причём очень крупных, — продолжил он, как ни в чём не бывало. — История Нод-Края была достаточно серьёзно переписана, как вы уже поняли, но не только лишь в угоду потомкам Соловья. Он смог позаботиться и об альве, который всего лишь помог ему однажды. Возможно, вы когда-то слышали про вил? — Духи, — припомнил Иллуги, не зная даже, он перебил или нет. — Вилы же вообще буквально русалки, только не утонувшие. Красивые девушки, которые завлекают путников. К чему это вы вообще? — Вот и Соловей долго голову ломал, — кивнул удовлетворённо Кирилл Чудомирович, — но придумал-таки. Мы, альвы, всю свою историю были немногочисленны, так уж вышло. Ещё во времена Белого Царя мы были весьма близки ко двору, пусть и не все, но после его кончины стали казаться опасными для дворянства. — Белый Царь это сказка, — уверенно сказал Иллуги, но тут же понял: раз уж он сидел в таком месте, как замок Кипумаки, то и Белый Царь мог существовать в реальности. — А как же Куутар? — Она пришла уже позже, — покачал головой Кирилл Чудомирович, — и я к тому моменту уже почти не выходил в люди. Когда Белый Царь погиб, у нас начались неприятности. Люди распускали слухи, что мы можем даровать бессмертие, поскольку сами живём весьма долго по человеческим меркам. А кто бы не хотел жить вечно, имея под рукой альва? Разные слухи ходили: некоторые говорили, что в нашей крови надо искупаться, другие — что её надо пить на полнолуние, третьи считали, что надо съесть наше сердце. Чушь по большей степени болтали, но против толпы людей даже альв не хотел выходить. Поэтому мы понемногу начали разбредаться по миру. Ещё во времена вашего предка подобные легенды ходили, пусть уже меньше, но ещё были. А вот он смог немного сменить терминологию, если можно так выразиться. — Это же чушь, — помотал головой Иллуги, уже начиная путаться, причём вообще был Соловей, и каким боком он был причастен к альвам. — Нельзя просто сделать так, чтобы люди забыли. — Нельзя. Но если совсем немного подправить церковную риторику, то может выйти очень даже неплохо. Например, может, вы помните, как звучит церковный указ «О ересях и тварях выдуманных»? — Там же просто говорится, почему нежити не существует, — припомнил Иллуги — тот указ стал едва ли не основоположником для сказочников. — Что-то вроде «если встретили лешего, то он не леший, а просто мужик, живущий в лесу, и не надо его убивать». Довольно улыбнувшись, Кирилл Чудомирович кивнул, будто вспомнив что-то очень приятное — хотя и так стало всё ясно. Ни о каких альвах там и речи не шло. — Там моя любимая строчка даже есть, — поделился он, прикрывая глаза и цитируя: — «А ежели встретите существо прекрасное, слепящее своей красотой, говорящее высокопарно, то не вилы, и не следует подобных убивать, а поначалу следует разговориться и узнать, не блуждающий ли это путешественник из дальних краёв». Про меня нечасто такие приятные вещи говорили последние столетия, я был весьма польщён. Там ещё потом очень подробные описания, что не надо их кровь пить и уж тем более съедать части наших тел. Настолько подробные, что я даже ужаснулся, какие в церкви затейники сидят. С богатой фантазией. — Вилы это женщины, — уже менее уверенно сказал Иллуги, понемногу понимая, что к чему было. — Но всё равно получилось. И никаких альвов, верно? — Вообще там не уточнялось. Просто люди сначала как-то умудрились в устных сказаниях это смешать, уж простите, я не следил за этим, а потом и вовсе пришли к выводу, что раз прекрасные — то только женщины. Даже немного обидно, верите? Иллуги замолчал, пытаясь как-то свести в голове то, что он с детства знал — про вил мало, конечно, но какие-то сказки точно были — и то, что услышал сейчас. Переписывание истории он ещё принять мог, но вот такие манёвры были как-то слишком. И ради кого? Смерив Кирилла Чудомировича недоверчивым взглядом, он вновь задумался: и кем же на самом деле был его предок? Уж не подобной ли тварью, смешавшую кровь с людской и породив нормальных людей? — А вторая услуга какая была? — это как будто было важнее того, что же на самом деле сделал господин Флинс его предку. — Позвольте сохранить это в секрете, юный господин, — улыбнулся тот. — Я даже не знаю, удалось ли ему выполнить обещание, так что рассказывать вам то, чего и вовсе могло не случиться, я бы не хотел. Вы же не в обиде на меня? — Тогда что вы для него сделали? За какую услугу можно было предать род человеческий? — вышло резко, даже слишком. Уж если альвы так и не вылезли за пять столетий, вряд ли это было столь опасным, но прямо сейчас именно их представитель удерживал Иллуги — потомка того, кто ему помог — у себя в замке. — Он немного заплутал здесь недалеко. Я бы даже сказал, он попал в весьма неприятную историю, и я временно приютил его у себя, — очень расплывчато сказал господин Флинс, и Иллуги уже знал: если уж тот так не хотел говорить об этом, то легче было подождать случая, когда захочет. — Если вам станет легче, то он и жил в тех же покоях, что и вы. И Аэдон к нему тоже впервые именно здесь прилетел. Он вообще больше почтовая птица, но и компаньон весьма хороший. Присмотритесь к нему, пожалуйста, а то вы, кажется, его чем-то ненароком обидели и он прилетал ко мне жаловаться. Если прилетит ещё раз, угостите его какими-нибудь ягодами. Лучше подсушенными, конечно, но и свежие сгодятся, возьмите сегодня с ужина себе в комнату немного. Дурацкая птица и правда не прилетала больше — хотя можно было попробовать договориться. Вдруг она бы вывела его к людям, если очень попросить и понравиться ей. Хотелось как Соловей: идти по пустошам, проходить мимо мёртвых, но без Кирилла Чудомировича, и чтобы птица вокруг вилась, отпугивая их. Тем постыднее было знать, что его предок спокойно это всё принимал, мог идти в одиночку по пустошам, только лишь с Аэдоном, и наверняка смеяться ещё над мёртвыми. Вряд ли Иллуги хоть когда-то так сможет. — Не печальтесь, Иллуги Никитич, — очень мягко сказал господин Флинс, уловив его настроение весьма верно, — за каждым правителем есть разные грехи. От этого всего ваш предок не стал хуже. Он как был, так и остаётся в памяти людей великим правителем, принесшим с собой много хорошего. А сейчас, если позволите, нам всё-таки надо с Дурином по поводу человеческого уклада жизни поработать. Но если вы останетесь, я буду весьма благодарен.***
— Расскажите, почему вы не выходите к людям, — рассматривая чёрный потолок — в свете дня он был скорее серым, но по ночам до него не добивали крохи света от свечей — спросил Иллуги, кутаясь в одеяло. — Потому что вас в каждой церкви знают и сразу же сожгут? — Меня порой поражает ваша фантазия, Иллуги Никитич, — господин Флинс, качнув головой, немного сменил позу — это было видно боковым зрением — но, слава Куутар, вообще не двинулся со своего места. — Мне просто не очень комфортно среди людей. А вам не очень комфортно, когда я нахожусь рядом. И у меня к тому же нет дел где-то за пределами замка. Да и уйти от него надолго я не смогу. — Как будто тут у вас очень много дел, — со скепсисом сказал Иллуги, закатывая глаза. Совсем немного подумав, он перекатился на бок, чтобы можно было рассмотреть Кирилла Чудомировича. — Пьёте, рассказываете что-то и со мной вот теперь сидите. Он уже не казался совсем страшным. Если не думать — это оказалось главным правилом в замке, не думать и не вспоминать — то даже приятным. Иллуги не совсем понимал, о каком «некомфортно» вообще шла речь, если Кирилла Чудомировича можно было долго-долго слушать, а когда он шёл, немного отвлекаться, разглядывая блестящие ремешки и цепочки на его плаще, которые чуть-чуть звенели при ходьбе. Наверняка среди людей он мог спокойно подыскать себе и друзей, и невесту, обзавестись какой-нибудь семьёй. Встреть он его в Нашгороде, сходу бы поверил, что перед ним какой-то обеспеченный дворянин или, на худой конец, купец из дальних стран. Да и то только потому, что уж больно не по их традициям одевался. — Я ещё камни собираю, — отозвался он, улыбаясь очень тепло. — У меня целая коллекция в покоях. Хотите как-нибудь посмотреть? Нечисть уже звала его к себе в покои — и ведь даже не стеснялась. Такой неприкрытый намёк до глубины души его возмутил, почти оскорбил — и сделать Иллуги всё ещё ничего с ним не мог. — Обойдусь без этих ваших… Предложений, — буркнул он, накрываясь одеялом с головой. — Вы вообще понимаете, что и кому предлагаете? — Наверное, понимаю. Предлагаю посмотреть на красивые камни. Рубины, изумруды, есть попроще — мне очень нравятся аметисты. Иллуги ненавидел больше всего в жизни собственную кожу, которая на каждую чуть отходящую от нормы ситуацию реагировала яркими красными пятнами, такими, что даже при свете пары свечей было заметно. Лучше было задохнуться под толстым одеялом, решил он, чем показывать собственные красные щёки. И как объяснять глупой, бесчеловечной нежити, что он сказал не так в этот раз? — Никогда больше такого не говорите, — приглушённо из-под одеяла попросил Иллуги, ещё и держа края, чтобы, если его решат раскрыть, вышло бы не сразу. — И Дурина этим гадостям не учите. — Каждый думает в меру своей испорченности, Иллуги Никитич, — тихо просмеялся он. — Но если вы так не хотите приходить ко мне, я могу принести что-то в трапезную. Тогда посмотрите, может, и вам какой-то камушек приглянется. — Дьявольские у вас все камни, — сказал он подушке. — Ни один не возьму. Красивые камни и так уже лежали на его столе в мешочках, но Иллуги так и не нашёл в себе сил даже открыть его. Дурин говорил, что в тех, лиловых, была сила Бездны — казалось попросту боязно касаться их голыми руками, пусть сейчас у него и были перчатки. — Давайте сегодня вам расскажу что-нибудь о вооружении семисотлетней давности, — принял решение господин Флинс — выбор темы для рассказов перед сном так и лежал на нём. — Как я уже говорил, раньше граница с людьми была ближе и, когда ваши погибали на моих землях, у них в руках оставалось много разных копий, топоров, даже порой вилы…***
Комнату было найти не столь трудно. Их было мало, но каждая оказывалась огромной изнутри — бедно обставленные, будто не предназначенные для людей. Хотя замок и на крепость не был похож: он был с огромными окнами, в которые по-хорошему должно было проникать много солнца, а не с маленькими бойницами, как следовало сделать по всем правилам. Возможно, на боевых площадках даже места не было, чтобы устроиться с луками, или ещё что-то такое же абсурдное. Весь замок был непрактичным — красивым, но не имеющим ни единой полезной для обороны детали. По комнате господина Флинса сразу было ясно, что она его, хотя Иллуги ожидал, что там будут раскиданы человеческие кости и паутина по углам. В ней просто было не столь пыльно — в укор самому Иллуги, который у себя даже не пытался прибраться — и кровать была застелена чистым бельём. Ни книг, ни каких-то мелочей, делающих место уютным. Не комната — келья, весьма аскетичная. Подойдя к одному из двух шкафов, он открыл его, увидев только немного однотипной одежды и несколько маленьких коробочек, и тут же закрыл. Копаться в чужом белье ему не хотелось, пусть и в чистом. А вот во втором шкафу уже были полки, заставленные всяким. Иллуги ожидал, что хотя бы там будут какие-то пугающие вещи, но нет: только куча разномастных украшений, рассортированных по полкам, но валяющиеся как попало. Особенно много было колец, и добрая половина из них были грубовато погнуты в местах, где наверняка раньше стоял камень. Камни, в зависимости от цвета, лежали уже кучками, удивительно небрежно сваленные в одну кучу. А наверху, занимая целую полку, лежал на боку фонарь, немного светившийся — и места рядом с ним было полно, хотя всё остальное едва ютилось на своих полках. — Вы всё-таки решили посмотреть на мою коллекцию камней? — у Кирилла Чудомировича вышло сказать это мягко, тихим-тихим голосом, в котором слышалась улыбка, но Иллуги всё равно подскочил на месте. И ведь сам виноват — даже дверь не закрыл за собой. — Д-да. На неё. Господин Флинс не был идиотом. Он же явно всё сразу понял — дотошные вопросы про убийство, про сердце, всё лежало на поверхности. Собственная глупость Иллуги стала причиной, что его так быстро поймали — мог же дождаться, когда Дурин уговорит Кирилла Чудомировича уйти вместе в библиотеку, и копался бы в вещах сколько влезет. Хотя, наверное, тот ожидал чего-то такого. Огниво едва ощутимо оттягивало карман, и от этого было никак не отговориться, наверняка оно было жутко холодным — но Иллуги всё ещё не вернул перчатки, хоть так согреваясь. — Я рад, что смог вас хотя бы немного заинтересовать своим небольшим увлечением, — он тепло улыбнулся, видимо, пытаясь сгладить неловкий момент. — Подождите секунду, я достану их. В шкафу они не такие красивые, как при свете. Иллуги сделал шаг в сторону, чтобы даже случайно не коснуться Кирилла Чудомировича. Тот очень точно выхватывал какие-то камушки — из некоторых кучек едва ли не отгребая половину, а из других забирая только пару-тройку. И тут же переносил на стол, раскладывая, как они лежали в шкафу, по цветам. Но в этот раз не кучей, а давая каждому камню место, чтобы можно было их рассмотреть как следует. — Я порой могу их часами разглядывать, — поделился Кирилл Чудомирович, двигая некоторые камни и будто выделяя некоторые из них, чтобы за них зацепился взгляд. — Есть очень дорогие, есть с историей, а есть просто красивые. Мне они все нравятся. Он говорил так просто, без бесконечных попыток заменить одно слово какой-нибудь вычурной фразой, и глаза ещё опустил, что Иллуги видел в нём человека, самого обычного. Просто увлечённого своим делом. Вновь промелькнуло в голове что-то знакомое, как последнее время случалось просто бесконечно, и дело было даже не во внешнем сходстве, а просто будто на душе тепло стало. Отошли немного в сторону все планы на чужое сердце — ведь можно было просто послушать что-то лёгкое и не вывернутое. — Вот, смотрите, — он передвинул пальцем на центр стола какой-то гладкий оранжевый камушек, — это сардоникс. Около тысячи лет назад его привезли в Нашгород сумерские торговцы. Он не очень дорогой, но завораживает, верно? Или вот, например… — он выдвинул ближе к центру другой, но совсем рыжий, — я думал подарить вам что-то с ним. Это опал. Мне казалось, что он вам очень подойдёт, может быть, какая-то диадема или что-то на голову. — Уж простите, Кирилл Чудомирович, — Иллуги невольно улыбнулся, пытаясь думать об этом хотя бы равнодушно, — но корона мне не светит ни в каком случае. У моих братьев отменное здоровье, а отец даже кашлял последний раз лет десять назад. Господин Флинс тут же отвлёкся от камней, поднимая бездонные глаза без зрачка на Иллуги — и всё человеческое очарование тут же пропало. Невозможно было спрятать его суть, как выходило у Дурина, под косынку, или обернуть его плащом так, чтобы не показывались крылья и хвост. Всё было написано в глазах, и он невольно вздохнул, на секунду даже пугаясь их бесконечной глубины. — А вам правда так нужна корона? — с некоторой печалью, прорвавшейся в голос, спросил он, поджимая губы. Но тут же его лицо разгладилось, возвращаясь к привычному, вежливому спокойствию. — Нет, наверное, — покачал головой Иллуги. — Я давно смирился, что мне она не достанется. Так что думал жениться, завести ребёнка, чтобы отстали, и в армию. Желательно насовсем. Он увидел, как плечи Кирилла Чудомировича после его слов даже немного опустились, расслабляясь. Совсем непонятное что-то творилось, и Иллуги не понимал, как к этому разговору пришло. — Совсем не греют мысли о тихой семейной жизни? — тихо рассмеялся господин Флинс, вновь поворачиваясь к камням и осторожно проводя пальцем по краю камешка, о котором говорил. — Я думал подарить что-то с ним вам. А потом понял, что он же вам совсем не подойдёт. Он вам просто не нужен. Посмотрите лучше на это. Он выдвинул ещё один камень, совсем блеклый на фоне остальных. Что-то похожее на тот, первый, но не испещрённый прожилками и длинными полосами, а совсем нежный, будто тот камень окунули в молоко на долгие и долгие годы. Так, что он пропитался им, стал похож на плохо обожжённую глину, которая, возможно, позже станет тем самым опалом. — Почему его? — Просто так кажется, — пожал плечами Кирилл Чудомирович, немного поворачивая голову, и было слышно улыбку в его голосе. — Это самый красивый из тех, что у меня есть. Возьмёте себе? — Мне даже деть его некуда, — мотнул головой Иллуги, кажется, снова обижая господина Флинса отказом. — Я заберу его, но позже. Перед тем, как вы меня отпустите. Вы же отпустите, да? — Кстати, об этом, — поворачиваясь к нему, сказал Кирилл Чудомирович, но уже безо всяких улыбок. Только смурная немного серьёзность, какой обычно на его лице не бывало, если всё хорошо. Он очень бережно отодвинул камни, но всё равно немного перемешивая их, и подошёл к шкафу. — Вы же хотели найти моё сердце, верно? — Не сейчас, — мотнул головой Иллуги, не понимая, как они на этот разговор вышли. Казалось, эту тему они оба решили не поднимать пока что. Всё же было хорошо: разговор о камнях, даже пара шуток. Настоящий, человеческий разговор с равным, а не с маленьким Дурином, и даже не обычный с самим господином Флинсом, с его вечным забалтыванием нагромождёнными фразами. Можно ведь было остановить всё на этом моменте, распрощаться, и Иллуги честно бы не полез никуда. Хотя бы до своего отбытия. — Я знаю, что о доверии между нами и речи не шло. Я украл вас, вы хотите меня убить — не очень хорошая почва для доверительных отношений, верно? — господин Флинс попытался улыбнуться, но вышло совсем криво, вынужденно. Всего за один разговор он выдал настоящих эмоций столь много, сколько от него ещё не было видно. — Но давайте я вам его покажу? Совсем немного, но Иллуги дёрнуло на слове «отношения». Ничего подобного, никаких, ни доверительных, ни дружеских, ни, упаси Куутар, любовных отношений с Кириллом Чудомировичем он иметь не хотел. Но очень хотелось только одним глазком глянуть на его сердце — увидеть воочию, что оно и правда бьётся, как и говорил Дурин. Увериться, что он сделает всё правильно, когда настанет время, что его рука не дрогнет от тошнотворного вида куска мяса, слишком долго лежавшего отдельно от хозяина. — Вы настолько хотите подружиться? Даже готовы дать мне его? — недоверчиво уточнил Иллуги, едва сдерживаясь, чтобы не согласиться сразу. И, получив согласный кивок, добавил: — В чём подвох? — Наверное, просто пытаюсь сказать вам, что я не бессердечный, как вы думаете. Оно просто не внутри меня, но оно же существует, — извиняющимся тоном сказал Кирилл Чудомирович, дотягиваясь до верхней полки — и даже так смог лишь поднявшись на носочки достать фонарь, лежавший там в одиночестве. Сам Иллуги, если бы и хотел, не допрыгнул бы до него, не смог бы взять без стула. Но как будто было ожидаемо — пугающий, фиолетовый фонарь, который светился сквозь непрозрачное стекло, оказался хранилищем для чьего-то сердца. Щёлкнув замочком, господин Флинс осторожно приоткрыл его, бережно перекатывая сердце себе на ладонь и подходя снова к столу. Положил его, отходя немного назад, и оставляя Иллуги в испуганной нерешительности. Он ожидал, что это будет омерзительно. Только вот почему-то не было — склизкий, поблёскивающий от влаги кусок мяса, будто его только что вытащили из груди и положили на стол перед ним. От него даже не пахло никак, не было ощущения, что он стоит перед разделанным быком или курицей, имеющим свой особенный мясной запах. Только никак не подходящая ситуации лёгкая симпатия — если бы Иллуги думал, что сделать с сердцем, скорее просто решил бы не трогать. Но и не сжигать. Возможно, это было частью магии альвов? Чтобы люди не хотели убивать их? Потому что в голове было лишь одно несмелое любопытство, пугающее именно тем, что оно никак не отторгало. Хотелось немного приблизиться, рассмотреть получше, понять, что вообще перед ним лежало и как оно могло быть живым. А оно точно было — Иллуги бы мог сказать, что оно дышало, но на деле лишь мерно билось, очень редко, но с характерным стуком, который он, кажется, даже слышал. Немного страшно, конечно — это же настоящее сердце, отдельно от человека! С мягкими округлостями аорт, выходящими из него, покрытое чуть белесой плёнкой, но до испуга не отталкивающее. В нём было что-то, из-за чего Иллуги хотел рассмотреть получше, понять, как оно устроено, потому что, кажется, по прожилкам вен даже текла кровь — или это было уже его воображение. В лучах тусклого солнца оно казалось совсем живым, и хотелось даже, возможно, перевернуть его, посмотреть, какое оно снизу. — Вам нравится? — голосом, сниженным почти до шёпота, спросил Кирилл Чудомирович, немного наклонившись к нему. Его подбородок немного мазнул Иллуги по макушке, и он ощутил, как волосы по всему телу встали дыбом. — Хотите потрогать? Огниво ощущалось в руке как никогда отчётливо — он чувствовал ручку кресала, рядом лежал кремень. Неудобно, что оба в одном кармане, так просто даже не вытащить. Сердце перед ним лежало настолько открыто, а в руке было самое главное оружие — только один раз успеть чиркнуть. Вряд ли липкий кусок мяса бы охватило огнём мгновенно, но разве не стоило хотя бы попробовать? Он так призывно блестел, будто был смазан маслом каким-то, уже готовый к тому, чтобы его поджарить как следует. Возможно, от маленькой искры бы загорелось или хотя бы с одной стороны обуглилось. Может, Кирилл Чудомирович стал бы инвалидом после такого. Наверное, было не время — другого объяснения Иллуги не видел, выпуская из ладони кресало, вынимая руку из кармана и приподнимая её над столом. Между ними было всего ничего расстояния, но он так и замер, не зная, что сподвигло его вообще делать что-то подобное. Стоило бежать, не оглядываясь, строить потом по-тихому планы, как сжечь гнилой изнутри — не мог он оставаться живым вне тела! — кусок мяса. Только Иллуги остановился где-то между двумя вариантами, застыл, не решаясь ни на один из них. — Позвольте я вам помогу, — раздался сзади негромкий голос, и Кирилл Чудомирович осторожно перехватил его руку за запястье, немного приподнимая, почти на уровень груди. — В них вы ничего не поймёте, просто поверьте. Он одним только пальцем сдвинул перчатку, ведя им по голой коже, будто специально, давая ей соскользнуть с руки самой. Весьма нежное, невесомое касание, от которого мурашки по коже прошли до самого локтя, и отдались дрожью в пальцах. Перчатка, немного большая для его руки, но обычно хорошо согревающая, упала вниз, на пол. Иллуги даже не посмотрел туда, наблюдая за чужой рукой, которая вновь взяла его запястье в аккуратный захват — Куутар, помилуй, если господин Флинс захочет, он же только большим и указательным пальцем сможет его обхватить — и направила немного вперёд. Кирилл Чудомирович не настаивал, но подталкивал, уговаривая коснуться того, что заставляло сердце испуганно биться. Иллуги дёрнул рукой, скидывая чужие пальцы, и сам протянул её вперёд. Возможно, ему удалось бы поцарапать сердце ногтями, содрать жилистую плёнку сверху, разодрать его на куски. Но выходило совсем по-другому, и без участия самого Иллуги. Пальцы бережно, словно в ответ на то, что делал господин Флинс с его запястьем, коснулись чего-то липкого, но неожиданно тёплого. Он ожидал почувствовать холодный, мёртвый шматок мяса, отдалённо напоминающий человечину — а оно было лишь слегка влажным и даже не совсем противным. Парой пальцев он проскользил по поверхности, цепляя вены, и остановился на одной из самых крупных, пытаясь понять — это его собственное сердцебиение отзывалось на кончиках пальцев, или оно на самом деле было живым? — Оно бьётся, — неверящим шепотом сказал Иллуги, ведя пальцами всё дальше, добавляя третий, четвёртый, а следом накрывая его всей ладонью, отчётливо понимая, что ритм совсем другой, отличный от его собственного. — Если бы оно не билось, думаю, я бы тут не стоял, — таким же шёпотом ответил Кирилл Чудомирович. Иллуги мог бы трогать это сердце ещё очень долго, ощупывая слишком грубыми на контрасте подушечками пальцев каждую вену, каждый изгиб. Его тёплая липкость совсем не смущала, наоборот — было что-то очень приятное в том, что сердце не оказалось сухим. Рука свободно по нему скользила, и, стоило лишь немного приподнять ладонь, оставляя на сердце только пальцы, тут же становилось прохладно от влаги на коже. Доходить до места, откуда шли аорты, он не решился — ближе к концу они истончались, морщились, будто их когда-то давно прижгли, и не ощущались такими живыми. Только раз за разом водил пальцами от самого кончика и строго до аорт, не желая их касаться и чувствовать что-то менее приятное. И то, что оно медленно — медленнее, чем у него — билось, чувствовалось совсем диким. Иллуги пытался поймать этот ритм, задерживая дыхание, чтобы не пропустить короткий стук, позволяя себе дышать только после него. Даже, к его собственному стыду, Иллуги пропустил момент, когда Кирилл Чудомирович немного отвёл край его плаща в сторону, распахивая — даже сквозняка по маленькому кусочку голой кожи не почувствовал, увлечённый чужим сердцем. Понял только то, что чужая рука легла ему на грудь на уровне соска, и только от этого дёрнулся, пытаясь повернуться. — Тише, — нажимая рукой чуть сильнее, попросил Кирилл Чудомирович, не повышая голоса от шёпота. Спиной Иллуги ощутил его грудь, как его почти прижали к ней и совсем замер в испуге — поймали, ему теперь не выбраться. — Я просто хочу послушать, как бьётся ваше. Если вы против, я отпущу. Холод шёл по всему телу от его руки, испугом подгоняемый — и сердце, лежащее на столе, уже не казалось таким тёплым. Иллуги зажмурился, сжал губы плотно, не зная, что сказать. Да что там, он, наверное, навсегда забыл, как говорить, разучился просто. Хорошо хоть дышать получалось, пусть и через раз, и в этот раз чужое сердцебиение было не причём. — Я просто подумал, что было бы честно — вы трогаете моё, а я послушаю ваше, — продолжил Кирилл Чудомирович, не убирая руку с его груди, но уже и не давя — просто держа её сверху. — Мне убрать? — Нет, — вытолкнул из себя Иллуги, не открывая глаз. Голос был убедительным, аргументы тоже, и это правда было честно. Пусть и совсем не нравилось ему. — Не прижимайтесь только. Господин Флинс немного провёл рукой, пытаясь найти, где точно было его сердце, и снова прижал её плотнее. Прощупал рёбра, и в его тонкой, как у девушки, руке оказалось неожиданно много сил, когда он надавливал. Даже не оголённое сердце, стучащее отдельно от него выдавало его нечеловеческую сущность — Иллуги, ощути он от столь эфемерного существа подобную силу, ещё долго мог бы сомневаться, человек ли вообще перед ним. — Не так сильно, — попросил он, приоткрывая глаза и пытаясь не так сильно сосредотачиваться на руке, трогающей его. Только благодарил Кирилла Чудомировича, что он не полез рукой под свитер. Сначала подумал, что наверняка она была бы настолько холодной, что хотелось от неё отстраниться. И только потом вспомнил, что это было бы совсем неприлично, и так обычно не делают. Особенно мужчины по отношению к другим мужчинам. И в самом конце подумал о том, что это точно было бы очень мерзко, более мерзко, чем трогать живое сердце. — Вы же хотите его сжечь, верно? — продолжил шептать Кирилл Чудомирович, устроив, наконец, руку на его груди так, как ему было удобно. — Вы ведь даже не знаете, зачем я здесь живу, и какие проблемы это принесёт. — И не хочу знать, — отрезал Иллуги, осторожно поднимая руку. Хотелось её обо что-то вытереть, но он только опустил её, чуть отвернув ладонь, чтобы не пачкала плащ. — Уберите руку. Если бы не убрал, то… То что? Иллуги бы снова устроил истерику? За это было бы безумно стыдно после. Попытался бы сжечь сердце прямо сейчас? Вряд ли, не хватило бы решимости. О, был ещё просто великолепный вариант, просто стоять на месте и краснеть как девица, терпеливо ожидая, когда господин Флинс налапается. Но он и здесь поступил омерзительно-вежливо, послушавшись и даже отойдя на один шаг. Всё ещё слишком мало. — Я думаю, я уже достаточно привык, чтобы спать в одиночестве. И Аэдона ко мне присылать тоже не надо, — стараясь смотреть куда угодно, но не на Кирилла Чудомировича, сказал он. — И не буду я пока что трогать ваше сердце, спите спокойно. Потом когда-нибудь. Наверное, стоило это прекращать. Господин Флинс позволял слишком многое, такое, что Иллуги никогда в жизни и ни с кем не должен был делать. Даже думать о подобном не следовало, потому как даже это было неприемлемо и непростительно. Он и так находился в самом сердце тьмы, и падать во грех даже здесь не собирался. — Я пойду, наверное? — Доброго вам вечера, Иллуги Никитич. Если вам вдруг что-то понадобится… Ну, теперь вы знаете, где меня искать, — со смешком сказал господин Флинс, не удерживая его. Уже вечером, лёжа в одиночестве в пугающей — но уже не настолько — комнате, слушая тихие шорохи и завывания сквозняка, Иллуги пытался понять, зачем он позволил этому случиться. Наверняка мог ведь только посмотреть, сказать что-то вежливое и не нарываться сразу на столько безумных вещей. С некоторой неловкостью он провёл себя по груди рукой, так же, как сделал господин Флинс — и сердце, слава Куутар, всё ещё билось, и даже гораздо ровнее, чем тогда, в его спальне. Точно лучше, чем сердце самого Кирилла Чудомировича, которое стучало сильно реже. Подобных вещей допускать не стоило: он всё ещё просто человек, который волею случая попал в лапы к мерзкому отродью Бездны. И касаться чего-то, исторгнутого той же Бездной, ему не стоило. И он не только про сердце господина Флинса.
