Behind Blue Eyes — За голубыми глазами

Гермиона поднималась по лестнице Площади Гриммо с решительным выражением лица, а Рон спешил за ней следом, настойчиво шипя: — Ты не можешь так поступить! У тебя будут неприятности! — Рон! — огрызнулась она, выходя на площадку. — Думаю, я вполне способна действовать тихо. — Даже так, — не сдавался он, — это неправильно! — Технически… — А вы двое чем это тут занимаетесь? Рон и Гермиона разом замолчали и виновато огляделись, пока не заметили Джинни, сидевшую, прислонившись спиной к перилам. У её ног тихо потрескивало маленькое волшебное радио. Она смотрела на них обоих подозрительно. — А ты чего там расселась? — спросил Рон, озадаченно заглядывая в коридоры. — Музыку слушаю, — сказала она, закатив глаза и снова смерив его взглядом. — А вы что задумали? — Ничего, — поспешно ответил он и злобно посмотрел на Гермиону. — Верно? Гермиона бросила на Рона мимолётный презрительный взгляд и обратилась к Джинни: — Мы пытаемся понять, что замышляет Гарри. Подозрительность на лице Джинни мгновенно исчезла. Она поднялась, отряхнула ладони о джинсы и выключила радио. — Как? — просто спросила она. — Джинни! — сердито воскликнул Рон и тут же набросился на Гермиону. — Мы этого делать не будем! Мне всё равно, как ты на меня смотришь, Гарри будет в бешенстве, когда он… — Да, только Гарри здесь нет, — резко сказала Гермиона, развернулась на каблуках и пошла по коридору. Джинни на секунду посмотрела на Рона и последовала за Гермионой, оставив его кипеть от злости. Спустя миг он фыркнул и двинулся за ними, бормоча себе под нос. Девочки исчезли в комнате, которую Гарри и Рон делили прошлым летом и на Рождество, и он метнулся туда, осторожно прикрыв дверь. Гермиона и Джинни стояли у кровати Гарри, скрестив руки. — Нам не следует этого делать, — тут же повторил Рон. — Ты хочешь найти Гарри или нет? — спросила Гермиона. — Это не поможет! — возмутился он, когда Гермиона направилась к двери. Она подняла палочку, и Рон схватил её за запястье: — Никакой магии, помнишь? — Да брось, Рон, — фыркнула она. — Мы в волшебном, непомечаемом доме. Министерство и понятия не имеет, кто здесь колдует. Она заперла дверь и наложила на неё чары непроницаемости, затем развернулась и создала из воздуха тяжёлую чёрную занавесь, повесив её на пустую раму картины над камином. Джинни молча села на кровать Гарри, а Гермиона подошла к сундуку у стены. Имя Гарри было отчётливо выведено на передней панели. — Его привезли от Дурслей, — объяснила она Джинни, заметив её недоумение. — Я подумала, что здесь может быть что-то, что подскажет, куда он ушёл. — А разве никто не проверял? — спросила Джинни, пока Рон неуверенно мерил шагами пространство у изножья кровати. — Я спрашивала у Тонкс, она сказала, что нет, — ответила Гермиона, опускаясь на колени. — Потому что он наверняка его зачаровал! — сердито бросил Рон. — Мы бы знали, если бы Гарри колдовал в маггловском доме, Рон, — отчаянно сказала Гермиона. — Всё равно должен был зачаровать! — огрызнулся он. — Чтобы всякие любопытные типы не рылись в его вещах! — Заткнись, Рон, — сердито сказала Джинни, и он зло уставился на сестру. — А ты вообще что тут делаешь? — огрызнулся он. — Иди отсюда. — Рон, не разговаривай так с сестрой, — сказала Гермиона, и он перевёл свой гневный взгляд на неё. Он подошёл к сундуку и сел на него как раз в тот момент, когда Гермиона потянулась к замкам. — Рон! — взбесилась она. — Ты хочешь его найти или нет? — Я уверен, Гарри не рисовал карту, куда он собирается, Гермиона! — выпалил он. — Это его вещи! Как бы тебе понравилось, если бы я начал рыться в твоих! — Ну, если у Гарри с этим такие проблемы, пусть он придёт и накричит на меня сам! — саркастически ответила она. — Ах да, забыла, его же здесь нет! И если, копаясь, я найду хотя бы малейшую зацепку, которая поможет нам его найти или хотя бы укажет направление, я не против разобрать по кусочкам каждую деталь секретной жизни Гарри, ясно? Последние слова она почти выкрикнула и выпрямилась, тяжело дыша, пока Рон смотрел на неё. — Ладно, — наконец сказал он, вставая с сундука. — Ройся. Я, очевидно, ничего не могу с этим поделать. Если это и была последняя попытка Рона пристыдить Гермиону и отговорить её, то она провалилась с треском. Гермиона лишь кивнула и откинула защёлки. Рон раздражённо вздохнул и скрестил руки, наблюдая, как она опускается на колени и поднимает крышку. Он понятия не имел, что она надеялась там найти и о чём думала, разглядывая содержимое целую минуту. — Ну давай же! — не выдержал Рон. — Чего ты ждёшь? Молча она потянулась внутрь и начала доставать вещи: свитеры, несколько футболок, мантии Хогвартса… Она аккуратно разложила всё за собой, затем вытащила толстую стопку пергамента. — По крайней мере, теперь мы знаем, что он получал наши письма, — наконец сказала она, глядя на знакомый почерк. Рон, вопреки себе, шагнул ближе и заглянул в содержимое сундука — и, разумеется, заметил среди пергаментов несколько своих коротких писем. Гермиона уныло отложила их в сторону и начала вынимать большую стопку учебников, а затем вытащила мерцающую ткань мантии-невидимки. — Хотела бы я, чтобы он взял её с собой, — сказала Гермиона с тревогой. — Но он бы не стал, если он в маггловском мире, правда? — предположила Джинни, тоже поднявшись и встав по другую сторону от Гермионы. — Наверное… — вздохнула та. — Но я всё равно надеялась, что он возьмёт её. На всякий случай… Она продолжила копаться, находя старые эссе, сломанные перья, квиддичную экипировку, ингредиенты для зелий и разные мелочи, накопленные за годы, в течение которых этот сундук служил ему чемоданом для всей жизни. — Здесь ничего нет, Гермиона, — теперь уже жёстко сказал Рон. — Может, хватит? Она его проигнорировала. — О нет… — тихо сказала Гермиона, вытаскивая книгу в кожаном переплёте и сразу мрачнея. — Что это? — быстро спросила Джинни. — Его фотоальбом, — сказал Рон, чувствуя, как и у него сжимается желудок. — Хагрид подарил ему его на первом курсе… Гермиона раскрыла альбом — и, как и ожидалось, оттуда им замахали движущиеся фотографии родителей Гарри и их друзей. Целую минуту все молчали, прежде чем Гермиона озвучила мысль, которая была у них у всех. — Я была уверена, что он возьмёт его с собой, — сказала она расстроенно. — Как он мог забыть его? Здесь же фотографии его родителей… и Сириуса… и… — И нас? — мрачно добавил Рон. — Ну… да… — сказала она и небрежно уронила альбом на пол. Джинни наклонилась, подняла его и с любопытством начала листать, пока Гермиона повернулась к Рону. — Я не понимаю! — сказала она с надрывом. — Если ему было так плохо из-за Сириуса, что он сбежал, то разве он не хотел бы иметь что-то, что напоминало бы ему? — Может, он не мог взять его из-за той маггловской девушки… — неуверенно предположил Рон. — Или, может, мы были правы, и всё это связано с Пророчеством. Может, он действительно его слышал? — Возможно, — сказала она. — Но всё равно… его фотографии! Он что, совсем не хотел помнить нас? — Эм… ребята, — вдруг сказала Джинни. — Мне кажется, он всё-таки хотел… Они посмотрели на неё, и она перевернула альбом, показывая им: там явно виднелось пустое место — фотографию вытащили. Гермиона издала сдавленный вскрик и вырвала альбом у неё из рук, быстро перелистывая страницы. — Он взял три! — взволнованно сказала она. — Смотрите! Одну с его родителями — самую первую! Ту, что сделал Колин Криви, помните, в гостиной, где мы втроём? И вот эту… более новую… — Все остальные рядом — рождественские, — сказал Рон, заметив фотографию Тонкс, Люпина и Грюма в рождественских колпаках над пустым местом. — Значит, это… — Сириус, — прошептала Гермиона, кивая. — Но… что это значит? Он взял с собой наши фотографии, тогда, выходит… не знаю… — Ну, очевидно, ему нужно было что-то, что напоминало бы ему о вас, — сказала Джинни. — Так что вы не причина его ухода. Если вы именно об этом думаете. Рон и Гермиона молчали, оба тайно испытывая облегчение от её слов. Им обоим приходило в голову, что, возможно, именно так всё и было — что они недостаточно его понимали, не заметили раньше, ничего не сделали, когда он был несчастен. — Но, как бы ни было неприятно это признавать, по-моему, Рон прав. Здесь нет ничего, что помогло бы нам, — сказала Джинни, аккуратно положив альбом на пол. Плечи Гермионы заметно опустились, и она тоскливо оглядела скромные пожитки Гарри. — Наверное, ты права… — тяжело вздохнула она, начиная укладывать вещи обратно в сундук. — Я была так уверена, что он оставит нам какую-нибудь подсказку… — А с чего бы ему? — спросил Рон, тяжело опускаясь на кровать. — Не знаю… — с трудом сказала она. — Просто… если бы это не было нашей виной, он бы хотел, чтобы мы знали. Чтобы, если всё станет совсем плохо, мы смогли его найти… — Да, но вспомни, что я подслушал у того целителя, — мрачно сказал Рон. — Гарри совсем с катушек слетел… — Рон! Не говори так! Он не сумасшедший! — пискнула Гермиона. — Ладно, не в устойчивом состоянии или оторван от реальности, — раздражённо буркнул он. — Как там это называется. — Это значит, что он может не до конца осознавать, что делает, — сказала Джинни. — Да бросьте, вы правда в это верите? — фыркнул Рон. — Гарри, конечно, тяжело переживает Сириуса, но он не из тех, кто по этому поводу съедет с катушек! Ему просто осточертели Дурсли, он расстроен из-за Сириуса, до смерти напуган тем, что было в Пророчестве — а я уверен, что он его слышал, — вот он и дал дёру! — И как он думает, это должно помочь? — возмутилась Гермиона. — А ты правда думаешь, что Гарри сейчас рассуждает логично? Думает о самом разумном варианте? — Рон уже сам завёлся. — Ты же знаешь, каким он становится, когда злится или впадает в депрессию. Помнишь, как он надул тётю и сбежал? И это было всего лишь из-за того, что она оскорбила его родителей. Так что я считаю, он вполне способен исчезнуть со всем тем дерьмом, что навалилось в последнее время. Джинни и Гермиона несколько секунд смотрели на него с открытыми ртами — похоже, их слегка ошеломили логичность и неожиданная проницательность доводов Рона. — Я совсем забыла про тот случай, когда он надул тётю… — наконец сказала Гермиона. — Забыла, что он уже убегал… — Да, но тогда он хотя бы сбежал в магический мир, — возразил Рон. — А в этот раз мы знаем, что он был в Косом переулке только затем, чтобы снять все эти деньги… — А теперь он прячется в маггловском мире, — добавила Джинни, и в её голосе тоже зазвучала подавленность. — Где он знает, что мы его не найдём… — тихо закончила Гермиона. Несколько мгновений они молча обдумывали это. Джинни опустилась на кровать рядом с Роном, а Гермиона всё так же смотрела на раскрытый сундук Гарри. Рону понадобилось немного времени, чтобы заметить, как она изо всех сил сдерживает слёзы. И хотя он по-своему сочувствовал Гарри, в глубине души он проклинал его за всё беспокойство и боль, которые тот им причинил. Рон тоже уставился на сундук. Хотя он с самого начала был категорически против всей этой затеи, теперь он почти надеялся, что они найдут хоть что-то полезное. Сейчас же их вторжение в личное пространство Гарри казалось ещё более мерзким именно потому, что они не нашли ничего. Он поднял стопку писем и начал рассеянно перебирать их — их было так много: от него, от Гермионы, даже несколько от Люпина. Ему попалось письмо от Сириуса, и он долго смотрел на него, всё ещё не в силах поверить, что после всего пережитого Сириуса больше нет. Вот так. Просто нет. — Ну, по крайней мере, мы знаем одно, — наконец сказала Гермиона, положив вымпел Гриффиндора поверх уже уложенного сундука и тихо шмыгнув носом. — Палочка у него с собой. Это хоть что-то. — Он бы ни за что не оставил её, хоть за все богатства мира, — сказала Джинни. — Даже если он среди магглов. — По крайней мере, он может защитить себя, — добавила Гермиона, выпрямляясь и поворачиваясь к Рону. — Дай сюда письма, Рон, я их уберу. Но Рон стоял, уставившись в одно письмо с открытым ртом. — Рон? — громче позвала Гермиона. — Давай положим их обратно. Через несколько секунд она и Джинни вопросительно посмотрели на него. — Рон? — окликнула его сестра. — Что такое? — Ты была права, Гермиона, — тихо сказал он. — Может, здесь и правда было что-то. — Что? — взволнованно спросила она, вскакивая и заглядывая ему через плечо. — По крайней мере… причина, по которой он ушёл. Она увидела письмо, написанное на вырванном листке из тетради — с ошибками, неровным, тесным почерком. Он был ей незнаком. Гермиона тут же села на кровать рядом с Роном, и все трое молча начали его читать. Дорогой Гарри, Ты получишь это письмо одним из двух способов, я так думаю. Либо мой гениальный план проникновения в твой дом провалился и кто-то вызвал полицию — тогда это письмо отправлено по почте. Либо мне всё-таки удалось попасть внутрь, и я оставила его у тебя в комнате. В любом случае, ты его читаешь, значит миссия выполнена (да, я знаю, что пишу как попало). Я просто хотела сказать, что я не сумасшедшая. Правда. И я не хочу, чтобы ты подумал, будто я какая-то странная сталкерша, которая заявляется к тебе домой. Я за тобой не следила или типа того — я узнала твой адрес от приятеля Дадли, Шейна Дэвиса. Это письмо — моя попытка быть серьёзной на случай, если сегодня у меня бы это не получилось (что, скорее всего, так и есть, да?). Я собиралась сейчас объяснить, зачем вообще пришла… но если честно, я и сама не до конца понимаю. Достаточно сказать, что мне просто хотелось тебя снова увидеть? Похоже на оправдание, но это правда. Я ужасно плохо пишу такие вещи. Есть же специальное слово, когда не можешь нормально выразить мысли, которые у тебя в голове? В общем, ладно, перехожу к сути. Я не поверила тебе в парке, когда ты сказал, что за нами могут следить или подслушивать. Я сказала, что ты параноик. Но я видела, как та женщина пошла за тобой сразу после того, как ты ушёл, и как ты с ней ругался, пока она тебя уводила. Я не притворяюсь, что понимаю, что вообще происходит и что ты такого мог сделать, чтобы за тобой следили или пасли. Может, это ты всё-таки сумасшедший? Но это не так уж важно. Всё, что я сказала тебе в парке, — чистая правда. Ты несчастен. Это видно любому, кто потратит две секунды и посмотрит на тебя внимательно. И я знаю, что дело не только в твоих тёте и дяде — иначе почему бы тебе не хотеть возвращаться в школу? Я ни секунды не поверила в эту чушь про оплату обучения. Будто они вообще стали бы тратить на тебя деньги! Ха. Я также знаю, что ты думал о побеге задолго до нашей встречи. Может, ты уже всё спланировал — и я хочу, чтобы ты знал: если ты всё-таки решишься, приходи ко мне, ладно? Я оставляю тебе свой адрес, чтобы, когда ты выберешься, ты мог прийти сюда сразу. Так что теперь моя репутация «сумасшедшей стервы» окончательно закреплена — решай сам. Если ты подумаешь, что я слишком лезу не в своё дело, учитывая, что мы знакомы совсем недавно, — просто забудь об этом, и я искренне желаю тебе удачи, что бы ни случилось. Но если ты решишь иначе — ты знаешь, куда идти. Ладно, мне пора. Китти P.S. Надеюсь, ты меня поцеловал. А если нет и я просто струсила — в следующий раз сделаю это сама. Рон уронил письмо к себе на колени, и на секунду они просто сидели в ошеломлённой тишине. А потом Рон наконец выразил — в своей, совершенно уникальной манере — базовую научную суть происходящего. — Чёрт побери.

***

В трёхстах милях отсюда, в квартире, настолько непохожей на дом на площади Гриммо, что само их сосуществование казалось почти невозможным, Гарри Поттер решительно не думал о магии. Или о друзьях. Или о Сириусе. Или о Волдеморте, его снах и любом другом из множества переживаний, что давили на него в последнее время. Потому что сегодня был хороший день. Китти — чьи настроения могли взлетать и падать за считаные минуты — вернулась с утренней смены в превосходном расположении духа, и Гарри, который пять часов подряд страдал исключительно от общества самого себя, был более чем рад её видеть. Она даже принесла с собой еду на вынос, потратив честно заработанные деньги на настоящий пир из китайской кухни, который они съели перед телевизором, смотря какой-то детский мультфильм про говорящую собаку. А раз Китти была в хорошем настроении, то и Гарри был в хорошем — а значит, на данный момент это был самый приятный день, проведённый вместе с тех пор, как они уехали из Суррея. Теперь они растянулись на диване, сытые и довольные, готовые провести вечер в блаженном ничегонеделании. Она ушла за напитками и провозилась так долго, что Гарри успел полностью погрузиться в телевизор, думая какие-то расплывчатые, спокойные мысли. Когда она наконец вернулась, она резко плюхнулась на диван, так что от неожиданности Гарри чуть не хватил сердечный приступ. — Не пугай меня так! — Прости, — ухмыльнулась она. — А как бы ты хотел, чтобы тебя напугали? — Ох-ха-ха, живот от смеха сводит, — монотонно, скучающим голосом ответил Гарри. — Ты просто комик. — Знаю, — рассмеялась она, подтягивая что-то к себе на колени. — Иногда мне кажется, что мой талант на тебе просто пропадает. Гарри посмотрел вниз и заметил, что это был её альбом для рисования — тот самый, из-за которого они поссорились в день, когда она узнала о своём брате. Он немного занервничал: неужели она сейчас снова поднимет тему о том, что он рылся в её вещах? Ему очень не хотелось — день складывался слишком хорошо. В руке у неё была ручка, которой она бессознательно постукивала по запястью — странная привычка, которую Гарри недавно за ней заметил, — пока она искала сигарету и зажигалку. — Ты рисуешь? — спросил он чуть робко. Она улыбнулась застенчиво, откидываясь на спинку дивана и выпуская струйку дыма. — Да. Гарри коротко рассмеялся — она звучала так оборонительно… — А что за рисунок? — спросил он, тянуясь к альбому. Она хлопнула его по руке и слегка ухмыльнулась: — Я его ещё не нарисовала… — А что это будет за рисунок тогда? Она тихо хихикнула, поджимая ноги и садясь по-турецки. Открыла альбом, пролистала, пока не нашла чистую страницу, и подняла ручку прямо к его лицу. — О нет! Только не я! — в ужасе воскликнул он, закрывая лицо подушкой. — Эй! — рассмеялась она, оттаскивая подушку. — Это всего лишь маленький рисунок! И потом, ты мне должен за то, что я не сошла с ума из-за твоего шпионажа. — Ты как раз сошла, — заметил он. — Это было совсем по другому поводу! — возмутилась она. — Ну же, Гарри! Просто набросок — у меня никогда раньше не было добровольной модели! — Смотри, кого ты моделью называешь, — пошутил он. — Ну давай! — уговаривала она, а потом пробормотала себе под нос: — Модель… — Ладно, — сказал он, немного подвигаясь, чтобы ей было лучше видно. — Но будь добра. — Зависит от того, хорошая ты модель или нет, — предупредила она, эффектно снимая колпачок с ручки. — Если будешь дёргаться, получишь рога и усы бандита. Она повертела ручку ещё пару секунд — та не сразу хотела писать, — и наконец начала. — Не смотри на меня, — предупредила она. — Просто смотри телевизор или что-нибудь такое… не хочу, чтобы ты улыбался, как на дурацкой фотографии. — А зачем тебе рисунок меня, смотрящего телевизор? — слегка озадаченно спросил он, устраиваясь так, как она сказала. — Просто расслабься, — ответила она, проигнорировав вопрос. — Представь, что моего блуждающего взгляда тут вообще нет. Гарри лишь рассмеялся, а Китти погрузилась в молчание, яростно строча что-то в уголке его поля зрения. Поначалу быть «моделью» оказалось довольно легко: его внимание рассеянно скользило по мелькающей рекламе — клиффхэнгер в мыльной опере, средство для кухни, новый фильм, какая-то стильная машина… Но вскоре он понял, что поза, которая сначала кажется естественной, очень быстро становится неудобной, и начал поражаться собственной неспособности сидеть спокойно. — Не двигайся, — несколько раз предупреждала она в течение следующих десяти минут. — У меня задница онемела, — пожаловался он, когда начался очередной мультфильм. — Подумай лучше о том, каково бедному дивану — ты же распластался по нему, — рассеянно сказала она. Он тихо усмехнулся, украдкой взглянув на неё, когда она не смотрела. Косички начали выбиваться из хвоста, придавая ей слегка взъерошенный, почти «гермионин» вид, пока она с усердием заштриховывала что-то. Она внезапно подняла голову, и Гарри поспешно попытался вернуться в прежнюю позу. — Гарри! — рассмеялась она. — Перестань двигаться! Бо-же… Я никогда не встречала никого, кто так ёрзал! — Это скучно! — по-детски протянул он, и она встала, переключая канал. — Вот, пожалуйста! Здоровая доза унылых отбросов нашей страны — время ток-шоу. Гарри сосредоточился на передаче. За те дни, что он проводил после обеда, распластавшись перед телевизором, он уже видел несколько таких шоу и действительно поражался тому, насколько жалкими бывают жизни некоторых людей. Типа: «Моя мама думает, что ей шестнадцать — старая овца в овечьей шкуре» — и это, оказывается, настолько серьёзная проблема, что о ней нужно рассказать всей стране… Сегодняшний выпуск, впрочем, был другим. Тема касалась матерей, и в студии была девушка — не старше ни его, ни Китти, — которая изо всех сил старалась не расплакаться. Гарри нахмурился. Они говорили о наркотиках… или о чём-то таком. Потом мать девушки начала кричать и орать, мелькнули слова вроде «алкоголичка», «насилие», «наркоманка», посыпались ругательства. Гарри вдруг показалось, что в квартире стало пугающе тихо, а громкость телевизора, наоборот, выкрутили на максимум — в воздухе повисло какое-то странное напряжение. И как раз в тот момент, когда девушка закричала: «Лучше бы ты умерла!», телевизор внезапно погас. Забыв, что должен сидеть неподвижно, Гарри повернулся к Китти. Она с силой швырнула пульт на журнальный столик и молча посмотрела на Гарри, делая короткие резкие жесты ручкой, приказывая ему вернуться в позу. Выражение её лица было ужасным. Гарри уставился на чёрный экран, неожиданно думая о её матери — обо всём, что он сумел сложить из обрывков подслушанных разговоров, — и вдруг понял, что Китти никогда толком не рассказывала ему, что именно случилось. — Китти? — начал он нерешительно. — Нет, ты пока не можешь двигаться, — твёрдо сказала она. — Нет… вообще-то могу, — ответил он и замолчал на мгновение. Краем глаза он заметил, что движения её ручки стали резче, яростнее, с несколькими почти злыми штрихами. — Ты скучаешь по своей маме, Китти? — Что? — резко отозвалась она. В её голосе появилась такая острота, что Гарри чуть было не передумал продолжать. — Ты… когда-нибудь по ней скучаешь? — повторил он, глядя прямо перед собой. Она молчала так долго, что Гарри подумал, будто она его просто игнорирует. Он вспомнил, как тогда её отец кричал, что именно Китти виновата в её смерти… — Иногда, — вдруг сказала она, пожав плечами. — Мы, если честно, никогда особо близки не были. Гарри немного подумал — она врала. — Но ты всё равно по ней скучаешь, да? — упрямо продолжил он. Она слегка нахмурилась и снова пожала плечами. — Наверное. — Когда она умерла… — неловко начал он. — Это… было больно? Снова пауза — на этот раз мучительно долгая. — Я узнала не сразу, — сказала она, откидываясь на спинку дивана. — Это был шок… наверное, больно было, но… — Но что? — Я чувствовала в основном вину. Потому что это была моя вина, — призналась она, ковыряя нитку на обивке дивана. — Это ведь ужасно, да? — Почему твоя? — почти выдохнул он. Она тяжело вздохнула, собираясь с мыслями. — С ней было не всё в порядке… я не должна была оставлять её одну, — с трудом сказала она. — Но я всё равно ушла… — Почему ты ушла? — Потому что было Рождество, а я ненавижу Рождество, — сказала она с коротким, безрадостным смешком. — И я осталась одна с мамой… и я ненавидела свою маму. — Почему? — спросил он. — Сколько у тебя времени? Её неудачная попытка пошутить повисла в воздухе, и несколько мгновений слышался только звук того, как Китти вяло водит ручкой по бумаге. — Почему? — повторил он. — Потому что она была хреновой, — ровно сказала она. Гарри слегка нахмурился, глядя в пустоту. Что это вообще значит — «хреновой»? — Хреновая мать, делающая хреновые вещи, — пояснила она. — И с ней было не всё в порядке… — Что с ней было не так? — Проблем у неё было больше, чем у меня, — снова попыталась пошутить она. — Наркотики, маникально-депрессивная, и всё такое прочее… большую часть времени она будто была на другой планете — совершенно психованная… обычное дерьмо. Гарри попытался понять, что на это можно сказать. — Если верить моим усердным исследованиям дневных ток-шоу, — продолжила она, — люди, у которых были, ну, знаешь, абьюзивные отношения и всё такое, склонны к подобному. Они срываются на самых близких. Как будто мне от этого легче, — сказала она, и Гарри на мгновение опешил от горечи в её голосе. Он вспомнил, как её отчим хладнокровно толкнул её на стол, как пытался задушить, её ярость, когда он упомянул об этом позже, её крик: «Он и раньше так делал!», ночные страхи… — Теперь я понимаю, почему ты всегда хотела сбежать, — сказал он наконец. — Ага, веселье ещё то, — саркастично отозвалась она. — Но я же дура — всегда в итоге возвращаюсь. «Ой, мам, прости, я не хотела», бла-бла-бла. И всё начиналось сначала, по кругу. Новый приют, новая жизнь на две недели, пока ей не понадобится очередная доза. Больше денег, звонок отчиму, больше ссор… Иногда мне просто хотелось убить их, чтобы не терпеть всё это дерьмо. Или себя — лишь бы больше не приходилось это слушать… Китти внезапно оборвала свой поток слов — словно осознала, насколько громко говорила, — и Гарри тут же забыл про необходимость сидеть смирно для рисунка, резко повернувшись к ней. Она выглядела немного ошеломлённой самой собой. — Я не хотела этого говорить, — сказала она, бросив на него настороженный взгляд, будто испугалась, что напугала его. — Иди сюда, — просто сказал он, обнимая её за плечи, и она без слов прижалась к нему. Через мгновение она сухо, безрадостно усмехнулась. — Иногда я думаю, сколько всего я могу тебе рассказать, прежде чем ты поймёшь, какая я на самом деле сломанная стерва. — Да перестань ты так о себе говорить, — почти с досадой сказал он. — Иногда мне кажется, что вопрос не в том, сколько ты скажешь, а в том, сколько ты ещё сможешь держать в себе, прежде чем взорвёшься. Она снова тихо усмехнулась. — Большинство людей так бы не говорили, если бы только что услышали, как кто-то признаётся, что подумывал об убийстве. — Я уже видел, как ты подумывала об убийстве, помнишь? — ответил он, проводя большим пальцем по недавно зажившему порезу сбоку её лица. Он сам не понимал, как его жизнь дошла до этого… почему его почти не пугали её признания, как они могли так спокойно говорить о подобных вещах… Иногда Гарри поражался тому, сколько всего они оба выносили — он со своими тайнами, Китти со своим прошлым — и тому, как каждый из них по-своему пытался с этим справиться. Когда они наконец отстранились друг от друга, Гарри притянул её к себе и поцеловал — долго, неторопливо — пока ей не пришлось отмахнуться от него альбомом. — Так, обратно к искусству после этого краткого психотического эпизода, — скомандовала она, усаживая его обратно в нужную позу. Но теперь он был слишком взбудоражен. Он думал о прежней жизни Китти, о том, что она теперь свободна от неё… о том, как ему не хочется сидеть смирно… как он просто хочет целовать её до тех пор, пока она не поймёт, что рядом с ней есть кто-то, кто не собирается её ломать. А потом в голову закралась ужасная мысль — а вдруг он всё-таки сможет. — Почему ты всё это у меня спросил, Гарри? — вдруг сказала она, вырывая его из пугающих размышлений. — А? Что? А, э-э… — он попытался собраться. — Я просто хотел узнать. Если честно, я удивился, что ты вообще мне это рассказала. — Я тоже, — рассмеялась она. — Я никогда никому про неё не рассказывала. И про него. Гарри снова повернулся к ней, и она словно почувствовала, что он сейчас скажет. — Все, конечно, догадывались, — отмахнулась она. — Но есть разница между догадками и знанием… — Почему ты рассказала это мне? — спросил он с любопытством, внезапно чувствуя себя невероятно важным… и тем, кому доверяют. Она пожала плечами, избегая его взгляда. — Потому что хотела. Гарри едва удержался, чтобы не расплыться в довольной улыбке, снова уставившись вперёд и наслаждаясь мыслью о том, что она ему доверяет, что рассказывает ему такие вещи, что хочет, чтобы он знал… — И потом, — добавила она почти между прочим, — иногда мне кажется, что мы так много друг о друге не знаем. Понимаешь, о чём я? Она сказала это почти небрежно, но Гарри тут же ощутил ледяную хватку страха в груди. Он изо всех сил постарался сохранить лицо совершенно нейтральным. Китти прищурилась, глядя на альбом, её взгляд быстро метался между его лицом и листом, словно она пыталась запомнить каждую деталь. Гарри задумался, сколько тайн, по её мнению, он скрывает… и снова ощутил почти невыносимое желание всё ей рассказать. — Хотя, с другой стороны, — продолжила она лёгким тоном, — наверное, поэтому у нас всё так хорошо получается, да? Нам не обязательно всё знать. Кому вообще нужен этот прошлый хлам? Это всё позади. Гарри упрямо смотрел вперёд. — Да… наверное. Вот ещё одна идеальная возможность всё рассказать, — подумал он. — Почему я не могу этого сделать? Он попытался представить, как она отреагирует. Ему было одиннадцать, когда он узнал правду, и он помнил, что тогда почти не задавал вопросов… но шестнадцать — это совсем другое. К тому же, как бы он себя чувствовал, если бы оказался на её месте, а она вдруг повернулась и заявила, что она, скажем, инопланетянка? Она бы ему просто не поверила. Значит, пришлось бы как-то доказывать… И следующие несколько минут он прокручивал в голове момент истины — может, безобидное заклинание… или Патронус, он ведь красивый? Иногда Китти в его воображении реагировала хорошо — была ошарашена, но в восторге, — а иногда, в худших вариантах, кричала, срывалась, хватала сумку и исчезала в очередной, уже двенадцатый раз. Хотя нет… это был не самый худший вариант. Самый-самый ужасный сценарий — если бы она его испугалась. По-настоящему. До ужаса. — Так… учитывай, что это моя первая попытка, — донёсся откуда-то издалека её голос. — А? — Готово, — с гордостью сказала она, прижимая рисунок к груди, словно защищая его. — Но только попробуй засмеяться — я тебя ударю. — Да ну? — сказал он, наконец выпрямляясь и поворачиваясь к ней. — Я знаю, что не буду смеяться. Давай, показывай. — И без ухмылок, — строго добавила она. — Я не ухмыляюсь, — рассмеялся он. — Тебе не понравится, — ровно сказала она. — Хватит тянуть время, показывай! — А-а, прокрастинация… помню это слово, — задумчиво протянула она, копаясь в памяти. — Это же значит тратить время впустую, да? — И ты в этом чемпион мира, — заметил он. — Ну же! У Китти было очень тревожное выражение лица, и на мгновение Гарри подумал, что она просто выскочит из комнаты, но внезапно, собравшись с духом, она почти швырнула в него альбом. Он удивлённо поймал его и посмотрел вниз — на странице расползалось изображение, будто проявляясь из телевизионных помех: он сам, собранный из безумной массы вихрящихся линий. И да, это был он. Стиль Китти был совершенно уникальным. Он никогда не видел, чтобы кто-то заполнял целую страницу одними только линиями — но при этом каким-то образом из них вырастали лицо, волосы, воротник рубашки… — Тебе не нравится, да? — ровно сказала она. — Ты шутишь? — выдохнул он, всё ещё пытаясь осмыслить увиденное. — Это… потрясающе! — Ты просто так говоришь, потому что я угрожала тебя ударить, — сказала она, и он едва не рассмеялся вслух — такой тревожной она звучала. — Нет! Правда! Это… это невероятно… Он не мог подобрать слов, потому что ему казалось: глядя на рисунок, он видит то, что она видит, когда смотрит на него. То, каким она его на самом деле видит. И там не было Мальчика-который-выжил, не было видимого шрама — был просто… он. И от этого становилось немного не по себе. — Но глаза не получились, — продолжала она жаловаться. — У тебя под конец изменилось выражение лица, так что глаза не совпадают с остальным. У Гарри сжалось в животе — он подумал обо всех своих страхах: о признании, о том, что Китти может испугаться его, уйти… Она была права. Лицо выглядело расслабленным, почти скучающим, но всё — всё было в глазах. Как она вообще это сделала? — Это потрясающе, — повторил он рассеянно. — Хм-м, — неопределённо хмыкнула она. — Иди сюда, — сказал он, ухмыляясь, сдвинулся по дивану и поцеловал её долгим поцелуем. Какие бы сомнения или придирки ни крутились у Китти в голове, они исчезли почти мгновенно. Она улыбнулась в поцелуй, и рисунок выскользнул у неё из рук на пол. Они устроились поудобнее, пока Гарри почти не прижал Китти к дивану, и оба были бы вполне счастливы так и остаться… если бы Донна не вернулась домой — внезапно и совершенно не вовремя. — Фу, ребята, давайте перерыв, — только и сказала она, входя. — Вы вообще разговариваете когда-нибудь или вот так и проводите целые дни? Гарри резко отстранился, нахмурившись. Китти тоже выглядела раздражённой. — Не обращай внимания, — беззвучно сказала Китти и снова потянулась к нему, целуя. Но он уже не мог сосредоточиться, зная, что Донна со всей своей жутковатостью болтается где-то рядом, и, конечно же, через секунду она снова подала голос, заставив их вздрогнуть. — Руки убрал оттуда, Гарри, — пошутила она. — Тут вообще-то дети. Гарри отпрянул, чувствуя, как заливаются краской щёки. Китти слегка покачала головой, а он тяжело опустился обратно на диван. — И тебе привет, дорогуша, — саркастично сказала Китти, застёгивая рубашку. — Эй, — весело отозвалась Донна, будто только что не была хамкой. — День тяжёлый? Китти усмехнулась. — Чаю, ребята? — устало предложил Гарри, уже поднимаясь. Все дружно согласились, и он поплёлся на кухню, проклиная Донну за то, что она вечно всё портит… прежде чем напомнил себе, что вообще-то это её дом. Он включил чайник и нарочно не спешил — доставал кружки, молоко, сахар, отчаянно стараясь сократить дозу общения с Донной. Он как раз наливал кипяток в заварочный чайник, когда прислушался к их разговору. — А это что? — спрашивала Донна. — Да так, ничего, — отмахнулась Китти. — Не... Раздался звук лёгкой возни. —…смотри, — вяло закончила Китти. Гарри понял, что Донна вырвала у неё альбом. — Классный рисунок, — раздался впечатлённый голос. Это не было похоже на Донну… — Хотя глаза какие-то странные. А, вот теперь — она. Вечно находила, как опустить Китти на ступеньку ниже. — Да, я тоже так сказала, — призналась Китти. Почему она ей доверяет? — с раздражением подумал Гарри. Почему она вообще её любит? Насколько он видел, кроме того, что Донна позволила им здесь жить, подругой она была отвратительной — вечные колкости, сарказм и ехидные замечания исподтишка. — Гарри понравилось, — с надеждой сказала Китти, всегда давая второй шанс, и Гарри устало покачал головой. — Ещё бы, — грязновато хохотнула Донна. — Неплохо он тебя отблагодарил, а? Гарри сердито уставился на чайник — она начинала серьёзно его бесить. Слава богу, они скоро уезжали… — Ревнуешь? — небрежно спросила Китти, хотя он слышал в её голосе ту самую нотку… Ту, которая говорила, что Китти вовсе не так наивна, как притворяется. Донна просто расхохоталась, а Гарри взял кружки, натянул на лицо фальшивую улыбку и вернулся в гостиную. — О, вот это волшебство, — благодарно сказала Китти, забирая у него кружку. От этих слов у него неприятно дёрнуло в животе, но он молча протянул вторую Донне. — Я и не знала, что ты умеешь рисовать, Каз, — задумчиво сказала Донна, и Гарри взглянул на Китти — та выглядела неловко. Очевидно, она не хотела, чтобы об этом знали. — Просто хобби, — пожала она плечами. — Единственное, в чём я была хоть сколько-нибудь хороша в школе. — Правда? И как ты сдала GCSE? — с интересом спросила Донна. Китти коротко рассмеялась: — Ну… я, скажем так, пропустила экзамены, дедлайны по курсовым… и сами уроки, так что вот она я — неаттестованный правительственный статистический показатель! Донна только рассмеялась: — Ну да, ты всегда была так себе в подобных вещах. Улыбка Китти на мгновение дрогнула. — Я всё равно не думаю, что экзамены нужны, чтобы быть потрясающим художником, — сказал Гарри, бросив на Донну многозначительный взгляд. — Ага, я прям второй Ван Гог, — хмыкнула Китти, благодарно глянув на него. — Именно, — подхватил он, — только без всей этой истории с ухом… — Мне больше нравится, когда оно остаётся при лице, — пошутила она. — Я не фанат асимметрии. — Не знаю, было бы о чём поговорить, — пожал он плечами, стараясь сохранить серьёзное лицо. — Хотя не обязательно так радикально… можно, например, сделать темой для разговоров волосы. — У Каз волосы уже тема для разговоров, — вставила Донна, поднимая малыша Джейсона из кроватки. — А ты знаешь, какого у неё на самом деле цвета волосы, Гарри? — Знаешь что… не знаю, — сказал он и рассмеялся, с удивлением прищурившись и разглядывая отросшие корни. — Вот этот грязноватый блондинисто-коричневый, у которого даже названия нет, — нахмурилась Китти, выдёргивая розовую прядь и разглядывая её. — Где тут веселье? — Блондинка? — прыснул Гарри. — Серьёзно? — Не такая блондинка, как ты, перекисный мальчик, — поддразнила она, взъерошив руками его крашеные волосы. — У тебя корни тоже уже лезут. — Как бы ни был захватывающ этот разговор, — внезапно сказала Донна, поднимаясь, — мы с Джейсом идём ужинать к старикам, так что мы побежали. Увидимся. Они помахали на прощание и замолчали, пока она ушла в спальню. Гарри повернулся к Китти, приподняв брови. Та выглядела немного озадаченной поведением подруги. — Что… — начал он, но Китти яростно замотала головой. И точно — Донна снова прошла через гостиную, схватила ключи и махнула рукой, выходя за дверь. Они подождали пару секунд, чтобы убедиться, что она действительно ушла. — Что это вообще было? — наконец спросил он. — Не знаю, — сказала Китти, всё ещё слегка растерянная. — Наверное, у неё из-за чего-то сильный стресс… Ты сегодня мыл посуду? — Да, — ответил он, — и это точно не повод быть с тобой такой гадкой. — Она не была со мной гадкой, — рассмеялась Китти, и Гарри так и не понял, верит ли она в это сама. — Она сказала, что ты была хреновой в школе! — Ну так и была, — пожала плечами Китти. — Я туда почти не ходила, а если и ходила, то меня обычно отчисляли! — Да, но… — запнулся Гарри. — Она не обязана была это говорить. И про твой рисунок она тоже сказала гадость. — Она сказала, что глаза странные, Гарри, — заметила Китти, снова поднимая альбом и разглядывая рисунок. — А они и правда странные. — Нет, — возразил он. — Это то, что ты увидела. Она всегда находит способ тебя принизить! — Она так не делает, — сказала Китти, заметно удивлённая. — Ладно, не верь мне. Просто в следующий раз обрати внимание, как она с тобой разговаривает. Китти слегка покачала головой, но он видел — она это запомнила. Молча Гарри допил чай, наблюдая, как Китти кое-где подправляет рисунок, а потом в конце нацарапала подпись и дату. Вид у неё был всё равно недовольный. — Я не понимаю, почему он тебе не нравится, — заметил Гарри, видя, что она всё ещё хмурится. — Он не такой хороший, как я хочу, — тяжело сказала она. — Я просто недостаточно хороша. — Слушай, — с ухмылкой сказал Гарри, забирая у неё альбом и карандаш. — Сейчас я докажу, что ты потрясающий художник, самым унизительным способом, который только могу придумать. А теперь — позируй. — Что? Ты собираешься меня рисовать? — спросила она, уже почти смеясь. — Конечно, — ответил он, поёрзав и устроив альбом на коленях. — И ты увидишь, что тебе абсолютно не о чем переживать. Китти старалась не смеяться, усевшись в такой же позе, как он раньше, с загадочной улыбкой Моны Лизы на лице, пока Гарри пытался совершить невозможное. Рисование всегда было его самым худшим предметом в маггловской школе, и хотя с тех пор прошло немало лет, он видел достаточно своих каракуль на уроках профессора Биннса, чтобы знать: он точно не Пикассо. И хотя его рисунок довольно быстро начал приобретать форму, больше подходящую для репы, сам процесс оказался неожиданно успокаивающим, а пристальное изучение чьего-то лица — странным опытом. Ему казалось, что он знает, как выглядит Китти, но он никогда раньше не рассматривал её лицо вот так… и вдруг понял, что на самом деле видит много нового. Правда, перенести всё это на бумагу оказалось куда сложнее, чем выглядело со стороны, и даже он сам удивился, насколько ужасным вышел результат, когда он посмотрел на законченное творение. — Ну всё, готово. — Давай посмотрим, — с нетерпением сказала Китти. — Только прежде чем я покажу, — строго предупредил он, — ты должна помнить: это доказательство, да? Что я рисую ужасно, а ты — великолепно, договорились? — Договорились? — рассмеялась она. — И что мой рисунок не имеет никакого отношения ни к тому, как я тебя вижу, ни к тому, как ты выглядишь, ясно? — Принято! Хотя это вообще-то убивает весь смысл рисования меня, — заметила она. — А теперь не смейся, а то я тебя ударю, — передразнил он её интонацию. — Хватит тянуть и показывай, — сладко сказала она. Гарри перевернул страницу и показал ей рисунок. Он едва не сорвался тут же — на лице Китти промелькнули сначала шок, затем недоверие, потом бешеное желание расхохотаться… и, наконец, тревожный взгляд на него — явно из опасения его обидеть. Гарри прищурился, молча бросая ей вызов: ну давай, скажи что-нибудь. — Это… ну… это определённо человек, — сдержанно признала она. — И мои косички и правда немного похожи на миниатюрных змей… Она сдалась, бросила на Гарри ещё один взгляд — и разразилась оглушительным, неконтролируемым смехом. Гарри тут же забыл и про обиду, и про суровый вид, прыснул и присоединился. В конце концов они оба уже задыхались от смеха, а Китти, безумно ухмыляясь, подняла рисунок. — Но мне нравится! — воскликнула она. — Он настолько монументально ужасен, что становится гениальным! — Я приму это в самом выгодном для себя смысле, — хмыкнул он. — Нет, серьёзно! — захихикала она. — Это вполне сошло бы за современное искусство! Я буду беречь его вечно. — Пожалуйста, не надо, — только и сказал он. — Подпиши, — приказала она, всовывая ему в руку ручку. — И если ты когда-нибудь станешь знаменитым, я продам его и сколочу состояние! Гарри рассмеялся, подписывая лист и думая о том, что бы она сказала, узнай она, что он уже знаменит. Китти забрала у него альбом и следующие несколько минут хихикала, тыкая пальцем в свои «любимые» худшие места рисунка. — Ну что, теперь ты признаешь, что ты потрясающий художник? — спросил он. — Ну… по сравнению с тобой — да, — рассмеялась она, листая альбом дальше. — По сравнению с большинством людей! — настаивал он. — Я должен сводить тебя в одну из городских галерей, и тогда ты сама увидишь, насколько ты лучше большей части того, что там висит. — О-о, значит, ты ведёшь меня в галерею, Гарри? — протянула она фальшиво-аристократическим тоном. — Как изысканно с твоей стороны. — Просто пытаюсь привить тебе немного культуры, — поддразнил он. — Я вообще ничего не понимаю в искусстве! Все картины, которые мне нравятся, двигаются, — подумал он, представив реакцию Китти, если бы она столкнулась с сэром Кадоганом или Толстой Дамой. — Ты же не всерьёз поведёшь меня в художественную галерею? — рассмеялась она, словно идея была совершенно нелепой. — Ты только представь! — Тогда бери пальто, — просто сказал он, вскакивая. — Что? — Бери пальто. Пойдём за культурой, — сказал он, поднимая её на ноги. — Что? — Ну же, пошли. В галерею! — Что, сейчас? — растерянно переспросила она. — Нет, в следующем веке, конечно сейчас! — ответил он. — Гарри, не будь смешным! — рассмеялась она. — Бери. Своё. Пальто! — повторил он, подхватывая своё и кошелёк. — Ладно, ладно, хорошо! — уступила она. — Я признаю, что ты считаешь меня блестящим художником, если ты перестанешь вести себя странно. — Кэтрин Эрл! — строго сказал он. — Если ты прямо сейчас не возьмёшь своё пальто, я буду вынужден закинуть тебя на плечо и вынести из этого здания! Он начал подталкивать её к двери, а она только смеялась, совершенно не понимая, что вообще происходит. — Мы правда идём в художественную галерею? — спросила она. — Да! — воскликнул он в отчаянии. — Но зачем? — Потому что можем! — ответил он, протягивая ей пальто, убирая в карман кошелёк и ключи и практически выталкивая её из квартиры. — Ну, я тоже могу переплыть Ла-Манш, если захочу, но я же этого не делаю! — захихикала она. — Не говори глупостей, тебя бы там просто переехали все паромы, — ответил Гарри, запирая дверь. — Мы правда идём в галерею? — спросила она снова. — Ты сегодня ещё и глухая, или просто тормозишь? — ответил он, переплетая свои пальцы с её. — Конечно идём. — Но зачем? — повторила она, и Гарри закатил глаза. — Не знаю. Считай это первым свиданием. — Ты ведёшь меня на свидание? — спросила она, приподняв бровь. — Ага. Она на мгновение замолчала, словно переваривая услышанное, а потом вдруг рассмеялась. — Давно пора!

***

Пока Гарри и Китти бродили по крупнейшей художественной галерее Вулверхэмптона, смеясь и время от времени тыкая пальцем в понравившиеся работы и, нарочито важничая, обсуждая «великолепное использование цвета» напыщенными голосами, Ремус Люпин думал о Нимфадоре Тонкс. Сразу после их долгого разговора, плавно перетёкшего в ссору, он поднялся к себе в комнату и выбросил все бутылки огневиски и любого другого алкоголя, какие только нашёл. Потом зашёл в комнату Сириуса и просидел там несколько часов, просто думая. Вся злость, которую он носил в себе с той роковой ночи, когда они говорили о Хранителях Тайны, вся накопившаяся боль и разочарование из-за Лили и Гарри… он понял, что должен это отпустить. Иначе это в конце концов сожрёт его изнутри. А он не мог позволить себе потерять тех немногих друзей, что у него были. Он не мог позволить себе потерять Тонкс — не теперь. Он знал: это был её способ сказать, что у него остался последний шанс, что он должен всё исправить, иначе она больше никогда с ним не заговорит. И потому он решил всерьёз постараться загладить вину перед Тонкс за всё, через что заставил её пройти за последние несколько дней. Именно это внезапное решение и привело к тому, что на следующий вечер он стоял в вестибюле Министерства магии, уже совершенно не понимая, какие разумные доводы вообще привели его сюда в такой поздний час. Однако, подойдя к стойке охраны, Ремус тепло поприветствовал дежурного страж-волшебника — тот же без лишних слов потребовал его палочку для взвешивания и измерения. Ремус вздрогнул, когда на распечатанном квитке внизу красными буквами значилось: Ограниченный доступ, — и мужчина окинул его пристальным взглядом. — Могу я увидеть вашу карту регистрации вида? — спросил он. В его голосе отчётливо слышалось отвращение. Ремус протянул маленькую карточку, и тот стал внимательно и подозрительно её изучать. Чаще всего Ремусу удавалось игнорировать откровенный видовой шовинизм, с которым он сталкивался как зарегистрированный оборотень, но иногда это по-настоящему злило — словно он был каким-то полулюдским чудовищем, к которому нельзя подойти и на десять футов с метлой. — У вас ограниченный доступ к Министерству, — важно сообщил мужчина, и Ремус с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. — Куда вы направляетесь? — В Отдел мракоборцев. Я навещаю Нимфадору Тонкс, — ответил он, показывая гостевой пропуск. — Она работает допоздна. Мужчина сверился с чем-то на столе, и Ремус вытянул шею, чтобы посмотреть, — его рот чуть приоткрылся, когда он увидел разложенную перед ним большую карту, на которой был изображён план первого этажа Министерства. По всей странице двигались разноцветные точки, рядом с каждой плавали маленькие подписи с именами. Карта Мародёров. Ошибки быть не могло — всё было там: люди, помещения, коридоры. Охранник перелистнул страницу, показывая следующий этаж. Людей там было меньше, и Ремус с тайным самодовольством отметил, что они так и не додумались уместить несколько этажей на одной карте — вместо этого создали целую книгу карт. Они также не научились приближать отдельные помещения и крылья, так что для Отдела мракоборцев приходилось искать нужную страницу в более тонком томе. Ремус смотрел на карты, и воспоминания накрывали его волной — о том, как создавалась оригинальная. Это была идея Сириуса — сделать карту тайных ходов, но идея разрослась так быстро, что прежде чем они успели опомниться, на неё уже слой за слоем накладывались чары: отображение людей, животных, проходов, возможность приближать целые комнаты, отдаляться и видеть всю территорию. Он как раз работал над небольшим заклинанием, которое показывало бы эмоции маленьких точек-людей, когда карту конфисковали. — Похоже, она всё ещё здесь, — сказал мужчина, поднимая взгляд, и раздражённо посмотрел на Ремуса, заметив, что тот засмотрелся. — Прекрасно. Могу я пройти к ней? — спросил Ремус, прекрасно зная, что имеет на это право, даже будучи представителем «подвида», — посещать отделы правопорядка. У мужчины дёрнулись усы; было видно, что он с удовольствием бы отправил Ремуса восвояси, но в конце концов он сдался: — Вы обязаны носить это. Он протянул красную карточку на красном шнурке — с теми же словами Ограниченный доступ, напечатанными поперёк. Ремус тяжело вздохнул про себя. Им бы ещё огромную табличку повесить ему на шею: ЗДЕСЬ ОБОРОТЕНЬ. — Если вы пересечёте эти зоны, — сказал мужчина, сунув ему в руку карту Министерства, на которой три четверти территории были зачёркнуты, — сработает сигнализация, и вы будете задержаны. — Огромное спасибо, — искренне ответил Ремус, хотя в голосе всё же мелькнула крошечная доля сарказма. — Я, разумеется, этого не сделаю. Он отвернулся и пошёл по коридору к лифтам. Это был его первый визит в Министерство с той ночи, когда погиб Сириус, и он старался не смотреть в сторону Фонтана Магических Братьев, теперь восстановленного и не носившего ни малейших следов разрушений. Он вошёл в пустой лифт и с резким щелчком закрыл решётку, радуясь, что обвиняющие взгляды статуй и охранника остались по другую сторону. Добравшись до Отдела мракоборцев, он шагнул в тишину. Большинство огней было приглушено, лишь несколько кабин продолжали светиться. Ближайший к двери мракоборец поднял голову, и его взгляд сразу же скользнул к красной карточке на груди Ремуса. Ремус кивнул ему и улыбнулся — как бы уверяя, что не собирается рвать его на части, — но мракоборец лишь внимательно посмотрел на него, медленно крутя палочку между пальцами так, что это должно было выглядеть угрожающе. Ремус окинул взглядом море кабинок, не зная, где именно она находится, и решил просто проверить те, в которых ещё горел свет. В первой кабинке сидел невысокий мужчина, который спал, уткнувшись лицом в груду пергаментов. Ремус невольно усмехнулся при мысли о том, что кто-то застал мракоборца врасплох — они ведь славились своей дёрганостью и преданностью службе. С таким обучением иначе и быть не могло. Он часто задумывался, как в этот стереотип вписывается Тонкс — она уж точно никогда не напоминала типаж Муди. В глубине зала он заметил синюю шевелюру и направился туда. Добравшись до её кабинки, он понял, что она меньше остальных, а стены полностью увешаны картинками, фотографиями, вырезками из статей, какими-то мелкими предметами и клочками. Рабочий стол был завален пергаментами — больше, чем Ремусу вообще когда-либо доводилось видеть в одном месте. Часть стопок стояла прямо на полу, вырастая почти до уровня её сидящей фигуры. Всё это напоминало последствия недавнего взрыва, но под этим хаосом угадывался какой-то порядок, трудно поддающийся описанию. Почти как сама Тонкс — её личное пространство было противоречием, которое почему-то выглядело удивительно обаятельным. Сама Тонкс сидела в деревянном кресле на колёсиках, закинув ноги на стол — из-под тёмно-синих мракоборческих мантий виднелись массивные фиолетово-синие ботинки. Она, казалось, была полностью отрезана от окружающего мира, читая что-то, устроенное на колене; рука всё ещё была на перевязи, а другой она накручивала прядь волос на палочку. Ремус наблюдал за ней чуть дольше, чем следовало, думая о том, что редко видел её серьёзной. Так много о постоянной бдительности, — с улыбкой подумал он, крадучись ближе. Он точно знал, что умеет быть совершенно бесшумным — навык, отточенный за годы ночных вылазок из спален вместе с Мародёрами. Он уже представлял выражение её лица, когда напугает её… как вдруг резкое движение застало его врасплох. Она развернулась в кресле быстрее, чем он успел осознать, что происходит, и каким-то образом выбила ему ноги. Он с глухим стуком рухнул на пол и поднял глаза — один тяжёлый ботинок прижимал его к полу, а палочка была направлена прямо ему в грудь. Она смотрела на него несколько секунд. — Привет, Ремус, — сказала она, криво ухмыляясь, и убрала ногу с его груди. — Привет, Тонкс, — отозвался он с болезненным стоном. Она наклонилась над ним и с любопытством разглядывала его чуть дольше, чем было комфортно, после чего легонько ткнула палочкой в красную карточку у него на груди. — А это ещё что такое? — спросила она, читая. — «Ограниченный доступ». Потенциально опасен? Почему-то именно сейчас он впервые почувствовал себя неуютно — осознал, что Тонкс вполне способна быть угрожающей, если захочет. — Тогда мне стоит быть осторожнее. Она отступила назад и протянула ему руку. Он взял её, и она рывком поставила его на ноги. Ремус поморщился — казалось, вся спина теперь пылала огнём. — Это правда было необходимо? — спросил он, пытаясь добавить в голос хоть немного юмора. Получилось плоско и не к месту. — Нельзя подкрадываться к мракоборцам, — сказала она, снова плюхаясь в кресло и маня жестом одно из соседних. — Извини, конечно. Кресло подкатилась на колёсиках и остановилось прямо за его ногами — и он вдруг понял, что садится на него почти против своей воли, чувствуя странную растерянность рядом с этой новой Тонкс. Очевидно, она всё ещё злилась… или просто не знала, как себя вести после их сумбурной ссоры. — Не смотри так испуганно, Ремус, — сказала она с мягким смешком, снова закидывая ноги на стол. — Я не боюсь, — быстро ответил он, потом неровно выдохнул. — Ты просто застала меня врасплох, вот и всё. — Извини, — повторила она с ещё одной ухмылкой, звучавшей вовсе не извиняюще. — Так что ты вообще тут делаешь в такое время? — Я мог бы спросить тебя о том же. Странно работать так поздно, — сказал он, оглядывая её кабинку. — Догоняю хвосты, — просто ответила она. Она кивнула на груды пергаментов вокруг, и он понимающе кивнул в ответ, ощущая, как она постепенно возвращается к привычной ему Тонкс. — Хочешь кофе? — спросила она. — Я как раз собиралась сделать перерыв. — Было бы здорово, — сказал он, и она довольно кивнула. Порывшись некоторое время на столе, она нашла две кружки и заглянула внутрь. Сморщив нос с отвращением, она показала ему содержимое — зелёное от плесени. — Я хотела посмотреть, до каких масштабов можно это вырастить, — с печальным видом сказала она, покачав головой. — Но, увы, не судьба. Ремус рассмеялся и наблюдал, как она встаёт, всё ещё с интересом разглядывая плесень. — Как думаешь, можно создать совершенно новый вид? — задумчиво протянула она тем тоном, который он давно научился распознавать как шуточный. — Только если в этих кружках у тебя заваривается что-нибудь посерьёзнее кофе, — легко ответил он. — Ну… — начала она серьёзно, а потом расхохоталась. — Формы жизни на кофейной основе? Да это бы Пикару и Споку фору дало! — Что? — вежливо озадаченно переспросил он. — Ничего, — хихикнула она себе под нос, рассеянно уходя с кружками. — Я сейчас. Она споткнулась о корзину для бумаг, удивлённо уставилась на неё — и исчезла в другом углу комнаты. Ремус рассмеялся и, чтобы чем-то занять себя, оглядел её кабинку, пока она отсутствовала. Фотографии привлекли его особенно. Он внимательно рассмотрел несколько. Большинство, как он понял, были сделаны в Хогвартсе — на территории школы или в гостиной Когтеврана: большая компания подростков, все смеются, дурачатся. Он улыбнулся, глядя на снимок, где Тонкс и трое парней стояли, кажется, на столе — они играли на инструментах, а она пела для толпы учеников. Он посмотрел на фотографию с недоумением, заметив, что подобных снимков тут немало. Внезапный грохот и звук бьющейся посуды заставили Ремуса вздрогнуть. Он приподнялся, заглядывая поверх перегородок, и увидел Тонкс — она сидела на корточках и собирала с пола свой «эксперимент с кофейной формой жизни». В такой тишине были отчётливо слышны приглушённые ворчания других мракоборцев, задержавшихся допоздна, — они отчитывали Тонкс, а та молча убирала осколки. Он с трудом подавил желание закатить глаза и уже собирался вернуться к разглядыванию «групповых» фотографий, как вдруг его взгляд зацепился за другой снимок — почти скрытый под газетными вырезками, так что видна была лишь часть её лица. Он отодвинул одну фотографию в сторону — и увидел Тонкс в чисто-золотом платье-мантии без рукавов. Он долго смотрел на снимок, сам не зная почему ошеломлённый: возможно, потому что никогда не видел её в чём-то, кроме тяжёлых тёмных мантий или маггловской одежды. Он заметил, что её рука сжимает чью-то другую, и медленно отодвинул вырезку из «Ежедневного пророка», открывая её партнёра. Плохо сидящая мантия, шапка рыжих волос и тёплая улыбка, обращённая к ней… Чарли Уизли. Ремус уставился на фотографию с недоверием — как раз в тот момент, когда пара на снимке целовалась, — и тут же был застигнут врасплох во второй раз за этот вечер. — Кофе? — раздался голос неожиданно близко за его спиной, и он виновато резко обернулся. Тонкс держала две кружки и на лице было тщательно выстроенное выражение, которое не выдавало ничего, кроме приподнятой брови. — Просто… любовался фотографиями, — поспешно сказал он, чувствуя себя так, будто ему снова одиннадцать и его поймали за чем-то запретным. — Я заметила, — сказала она, протягивая ему кружку и плюхаясь обратно в кресло. Он сел в своё — будто по её негласной команде — и посмотрел на неё с неуверенностью. — Выпускной бал, — наконец сказала она, кивнув в сторону фотографии и слегка улыбнувшись. — Нравится мантия? Она обошлась папе где-то в четыре месяца зарплаты. — Она… прекрасна, — сказал он, чувствуя облегчение, но всё ещё странную скованность. — Я не знал, что вы с Чарли Уизли были… парой. — Я не особенно это афиширую, — ответила она, отпивая кофе и слабо улыбаясь. — Но да. Мы были вместе. Около трёх лет — то сходились, то расходились… — Правда? — спросил он, на мгновение снова взглянув на фото. — Никогда бы не подумал. Это было серьёзно? — Настолько серьёзно, насколько вообще возможно, — сказала она с отрешённым взглядом. — В ту ночь мы обручились. Решили, что уже достаточно взрослые и самостоятельные. Она горько усмехнулась, и Ремус посмотрел на неё потрясённо. — Меня приняли в Академию, ему предложили место в «Торнадос», говорили, что национальная сборная — вопрос времени… — она вздохнула. — Мы даже присматривали дом. Она покачала головой. — Что случилось? — спросил он, полностью захваченный её рассказом. — Случились драконы, — ответила она с кривой улыбкой. — Случилась Румыния. Мы снова расстались, как это уже бывало, и я встретила кое-кого ещё. Ла-ди-да-ди-да… обычная история. Молли до сих пор расстроена, что так и не получила свадьбу… — Я заметил, — сказал он наконец, переварив услышанное. — И… каково это — работать с ним? — В большинстве случаев нормально, — пожала она плечами. — Я уже двинулась дальше. Новые интересы. Ремус снова посмотрел на фотографию, удивляясь, почему прошлое Тонкс так его поразило. Такое ведь случалось постоянно — в каждом выпуске Хогвартса находилась хотя бы одна пара, которая делала нечто подобное: обручались на выпускном или женились сразу после школы. В его году это были Лили и Джеймс. — Ну, я почти уверена, что ты пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь… или её отсутствие, — сказала она с ухмылкой, и он почувствовал: всё снова стало привычным. — Так чем могу помочь? — Вообще-то сразу несколькими вещами, — ответил он, наклоняясь вперёд. — Во-первых, не помешало бы объяснить остальным, где ты была сегодня вечером. — Сегодня вечером? — переспросила Тонкс растерянно. — Собрание в штабе? — напомнил Ремус. Она осознала, что натворила, и простонала от досады. — Молли готовила пасту. — Упс, — сказала она, хлопнув себя ладонями по лбу… и тут же пролив горячий кофе на мантию. Она выругалась и с глухим стуком спустила ноги со стола на пол, отряхивая мантию. С её стола сошёл маленький «пергаментный обвал», сбив с подставки хрустальный шар, который покатился к краю. Ремус поймал его, не дав упасть. — Почему у меня всё всегда превращается в драму?! — в отчаянии воскликнула она, всплеснув руками, и взмахом палочки убрала пятна кофе. — Кстати, отличный рефлекс. Ремус усмехнулся и осмотрел шар. — Не ожидал от тебя такого, Тонкс. — Что? А, это… — сказала она, пытаясь навести порядок на столе. — Это не для предсказаний. Посмотри внимательнее. Ремус вгляделся в прозрачную глубину шара и заметил, что внутри действительно что-то есть — завиток света, который менял цвет и мягко светился, стоило лишь повернуть или наклонить шар. — Видишь эту штуку в центре? — спросила она, разворачиваясь в кресле, чтобы увидеть его реакцию. — Да… а что это? — спросил он, с благоговением в голосе. Она оттолкнулась от стола, и кресло на колёсиках подкатилось к нему и резко остановилось. Тонкс выхватила шар у него из рук и почти почтительно уставилась в его глубины, держа его между ними. Она заговорщически наклонилась ближе — и он неосознанно сделал то же самое, теперь уже мучительно заинтригованный. — Так что это? — повторил он шёпотом. Она посмотрела на него из-под ресниц, с абсолютно серьёзным выражением лица. В её глазах отражалось таинственное сияние шара, и Ремус затаил дыхание. — Я понятия не имею, что это такое, — сказала она… и тут же расплылась в широкой улыбке. — Но прикольно же, а? Она откатилась обратно на колёсиках, а он несколько секунд просто смотрел на неё, прежде чем расхохотаться. Она поставила шар обратно на подставку и засмеялась вместе с ним — и над шуткой, и над его реакцией. Ремус тоже не смог сдержаться, удивляясь тому, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько беззаботно. — Думаю, это пресс-папье, — сказала она, когда смех наконец утих. — Подарок-прикол от Джери, кажется. Представляешь, как с его помощью навести тут порядок… — Живое доказательство того, что теория хаоса работает, — заметил Ремус, перебирая несколько пергаментов. — Как ты вообще здесь работаешь? — С трудом, — ответила она, снова закинув ноги на стол и одарив его тёплой улыбкой. — Ну так что… должна же быть веская причина, по которой ты притащился сюда среди ночи, протащив свою задницу через полстраны, чтобы увидеть меня? В её голосе мелькнула дразнящая нотка, которую Ремус уловил — и отметил про себя. — У меня появилась идея, которую я хотел с тобой обсудить, — сказал он, откидываясь в кресле. — Раз уж мы, по сути, стали руководителями операции «Где Гарри», я решил, что лучше всего поговорить именно с тобой. — И что за история? — с интересом спросила Тонкс, снова пытаясь сделать глоток кофе. — Ты помнишь, что отца Кэти арестовали, и мы слышали, как её имя упоминали по телевизору у твоих родителей? — начал он. — Так вот, полиция до сих пор пытается её найти. Они снова делали обращения по ТВ, а сегодня в одной из местных газет вышла статья. Ремус протянул молчащей Тонкс клочок газетной бумаги. Она быстро пробежалась глазами по тексту. Он знал — там не было ничего нового, ничего, чего они и так не понимали. — Ладно… — подтолкнула она его, возвращая статью и делая большой глоток кофе. — Ну, раз уж магия нам пока не помогает, и Гарри с Кэти надёжно скрыты от нас, — продолжил он, — я подумал: а не попробовать ли нам немного… маггловского сотрудничества? — В смысле, пойти в полицию? — удивлённо переспросила Тонкс. — Да. У них наверняка есть ресурсы, которые не обманешь зельями Гарри. Может, нам как раз и не хватает маггловской точки зрения? — предположил он. — Возможно… но Кэти умная. Она слишком много раз убегала, чтобы позволить себя поймать, особенно полиции, — задумчиво сказала Тонкс. Ремус выглядел подавленным. — Просто… я не знаю, что ещё делать. Мы не можем найти её с помощью маггловских данных Билла, а теперь ещё и знаем, что Волдеморт тоже его ищет. Тонкс нахмурилась, заметив, насколько отчаянно это прозвучало. — Может, полиция — и правда неплохая идея… Я видела, как они работают с пропавшими людьми. Могут показать её фотографию по телевизору — кто-нибудь обязательно должен был их видеть… — Думаешь, это сработает? — с надеждой спросил он. — Не вижу, чем это может навредить, если мы не будем упоминать Гарри. Думаю, нам стоит спрятать это дело как можно глубже… представляешь, что будет, если Пророк об этом пронюхает после всего этого бардака в Министерстве? — Да… пожалуй, стоит сначала обсудить это с Дамблдором, — сказал Ремус. — Он возвращается завтра. Спросим его тогда? — быстро предложила Тонкс. — Договорились. Мне бы очень пригодилась твоя помощь, Тонкс, — добавил Ремус. — Твое знание маггловского мира будет бесценным, боюсь, я в этом полный профан. — Ну… — она неловко пригладила мантию. — Я не притворяюсь экспертом, но с радостью помогу. — Отлично! — обрадовался Ремус. — Тогда, если Дамблдор даст добро, заглянем завтра в полицейское управление? Ты свободна? Тонкс подумала о встрече в Гринготтсе и смене в Азкабане и вздохнула. Как бы ей ни хотелось иметь официальный повод чаще видеться с Ремусом, долг сам себя не выплатит — особенно если гоблины решат прийти и переломать ей колени… или что-нибудь в этом роде. — Я занята, прости, — неловко объяснила она. — Завтра я работаю допоздна. — А… ну да, конечно, — сказал Ремус, выглядя слегка разочарованным. — Зато у меня свободно утро на следующий день, — поспешно добавила она. — Я хотела заняться бумажной работой, но это важнее. — Прекрасно, — ответил он, поднимаясь и бросая взгляд на карточку у себя на шее. — Ладно, мне лучше идти, пока Отдел регулирования и контроля не пришёл и не увёз меня. Увидимся завтра! — Пока, Ремус, — отозвалась она, наблюдая, как он пробирается между кабинками и исчезает за дверью, с широкой улыбкой на лице. Она повернулась обратно к своим бумагам и безуспешно попыталась сосредоточиться на свежей наводке о побеге из Азкабана. Ей вдруг пришло в голову, что причины, по которым Ремус заявился к ней среди ночи, были… довольно сомнительными.