Пепел прошлого

      В аду оказалось гораздо холоднее, чем он себе представлял. Именно об этом думает Майлз, лениво покачиваясь в гамаке и наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь облака в этот забытый уголок мира.       Когда он проснулся, Салли уже ушел, и это было к лучшему. Они успешно избежали неловкости пробуждения вместе, переплетенными, как двое детей, ищущих утешения. Посмотрев вниз, он видит, что Салли оставил ему последнюю пригодную для питья воду в миске и последний чистый кусочек марли. Майлз не обращает на них внимания и выходит на улицу, чтобы размять кости.       По небу все еще плывут серые облака. Паук сказал ему, что в это время года возможны сильные дожди, но он не ожидал, что прошлой ночью разразится тайфун. Песок на пляже покрыт листьями и ветками, принесенными ветром.       Он вытягивает руки над головой и тихо ругается из-за острой боли в ребрах. Полковник отпускает это. Вместо этого он пытается пошевелить шеей и здоровой рукой, но даже там встречает сопротивление. Он чувствует себя абсолютно разбитым, и во всем этом виноват только один человек.       Что-то в происходящем заставляет его задуматься о последних нескольких днях и о том фиаско, в которое превратилась его жизнь. Он потерпел неудачу. Снова. Он был так близок к победе, Салли лежал у его ног, закованный в наручники, заключенный в тюрьму, но у этого проклятого существования были другие планы. Он задается вопросом, смеется ли Лайл в этот самый момент, все еще находясь в безопасности в Бриджхеде, только потому, что он выполнил приказы Ардмор. Они поссорились из-за этого, и оба обменивались словами, о которых пожалели. — Она права. Ты забыл, как вести себя в соответствии со своим званием. — Я приспосабливаюсь. Может, тебе стоит попробовать это еще раз. Я не могу заручиться поддержкой Варанг, не предложив ей ничего взамен. — Я думаю, ты и так уже достаточно давал ей каждую ночь, когда ты трахался…       У Майлза никого не осталось. Лайл больше не верил в него. Ардмор, вероятно, спаслась или стала кормом для рыб на дне морском. Варанг… она, вероятно, думает, что он мертв. Он чувствует себя мертвым. А Паук… мальчик выбрал Салли. Это было гораздо больнее, чем сломанные ребра и стрелы в теле. Эта боль заставляет его мыслить безрассудно, она вызывает волну ненависти за волной.       Но, несмотря на всю ненависть, терзающую его, Майлз с ужасом чувствует, что его собственное тело предает его — эрекция между ног будит его сильнее, чем холодный утренний воздух. Благословение его вновь обретенной молодости и проклятие обстоятельств. Он направляется обратно в маруи, намереваясь занять свои мысли чем-нибудь другим.       Он изучает каждый предмет, из которого состоит этот маленький ад. Рыболовные сети все еще целы, их веревки можно использовать повторно. Он находит девять наконечников стрел, к которым не прикасается, и, понюхав воздух вокруг них, приходит к выводу, что они не пропитаны ядом. Большинство корзин пусты, хотя в нескольких он находит нож, снаряды и несколько пустых гильз.       Под набедренной повязкой у него все еще стоит.       Как только он собирается прекратить поиски, он натыкается на золото. Спрятанная за ящиком, накрытая рыболовной сетью, винтовка. Правда, патронов нет. Странно. Он положил ее обратно точно так же, как и нашел, мысленно отметив её местонахождение.       Если он хочет напасть на Салли, у него есть средства. И как бы ему ни хотелось стереть эту глупую улыбку с лица Салли, ему приходится сдерживаться. Пока что. Салли не был дураком, когда устанавливал условия их маленькой игры. Майлз до сих пор недоумевает, почему он согласился; настоящий ответ, кажется, похоронен где-то внутри него. Паук. Он сделал это ради шанса заполучить своего сына. Но он не может лгать — его возбуждало то, как он мог играть с Салли, как легко было вывести его из себя, заставить реагировать, заставить его кипеть от злости.       И у него все еще есть несколько козырей в рукаве, благодаря Варанг. Эти голубые тела могут стать интересными, когда ты знаешь, как держать кого-то на привязи. Под тобой.       Когда он снова приближается к гамаку, на него накатывает волна головокружения. Оттуда воняет Салли, и хуже всего то, что это не так уж неприятно. Салли пахнет так, словно заходишь в пекарню зимним днем, где еще дымится свежий хлеб. Майлз убеждает себя, что это просто голод заставляет его слюнки чёт от этого запаха. Он умирает с голоду.       Боль между ног становится слишком сильной, чтобы ее игнорировать.       Он снова ложится в гамак и позволяет своей руке медленно скользить по кожаному материалу. При первом же прикосновении у него вырывается тихий стон; он закрывает глаза. Его разум перескакивает с одной мысли на другую, отказываясь остановиться на чем-то определенном. Он представляет себе Паз, ее полные губы, огонь в ее глазах. Иногда он скучает по ней. Он тихо вздыхает, стягивает набедренную повязку до лодыжек, обхватывает себя рукой и нежно поглаживает. Затем Варанг мелькает в его сознании, как угли в ночи. Ее дух возбуждал его больше, чем ее внешность, и в постели он получал удовольствие от того, что был первым, кто научил ее нескольким трюкам. У этой женщины действительно был огонь даже во влагалище.       Он хочет поскорее закончить. Его движения становятся отчаянными, в погоне за нарастающим ощущением жжения. Пас, Варанг — то одно, то другое, то вместе и все равно… он не может сосредоточиться. Чего-то не хватает. Что-то… Он играет с головкой, круговыми движениями размазывая сперму большим пальцем, и слегка вздрагивает каждый раз, когда касается его щелки. И все же, ощущение остается ошеломляющим, независимо от того, как он прикасается к себе или что представляет. Майлз пытается еще больше расслабиться, пытается изменить темп, давление, угол наклона, но онемение не проходит.       Он раздраженно фыркает и приподнимается на локтях, тяжело дыша. При каждом вдохе он шепчет одно и тоже: Салли. Салли. Салли. Салли пытается строить из себя героя. Салли ищет ласковые слова, чтобы спасти свою шкуру. Майлз Куоритч ушел. Вы свободны.       Его рука снова опускается между ног. Салли в этой стеклянной клетке. Все взгляды и камеры устремлены на него. Зверь в клетке. Он отбрасывает набедренную повязку в сторону и встает, с его губ срывается прерывистый стон, когда он резко сжимает свой член от основания до кончика, и предэякулят стекает ему на ноги. Салли закован в кандалы, вынужденный оставить свое эго за дверью, когда Майлз был тем, кто натянул на него тюремный костюм. Удовольствие начинает нарастать, растекаясь по его венам. Удовольствие и боль смешиваются, когда он напрягает мышцы поврежденной руки. Он кряхтит при каждом резком движении кулака, пот начинает покрывать его кожу, но этого все равно недостаточно. Салли, когда он протянул руку. Салли, когда сказал, что у Майлза есть выбор.       Он так близко — еще чуть—чуть — и это что-то… ему нужно что-то большее. Его взгляд падает на корзину с бинтами, ноги двигаются к ней сами по себе. Он бросается за одним из бинтов, которым пользовался Салли. Он подносит его к носу, глубоко вдыхает, и его кулак внезапно покрывается жидкостью. Пахнет совсем не кровью, а круассанами и теплым хлебом Ты сходишь с ума.       Он отчаянно сжимает кулак, упираясь одной рукой в стену, впиваясь клыками в нижнюю губу, чтобы заглушить неловкие стоны, вырывающиеся из его горла. Он чувствует, как набухает основание его члена, как вздуваются крошечные хрящевые шипы на кончике, как это чужеродное тело кричит, желая вонзиться в кого-то теплого. Прошлой ночью Салли обнимал его, словно они двое влюблённых. Салли под ним. Под ним. Принимает его. Умоляет об этом. Блядь!       Он кончает с такой силой, что у него кружится голова, его кулак покрывается флюоресцентной спермой. Её так много. Он едва может дышать, боль в ребрах пронзает его насквозь. Его глаза открыты, но он видит только одно лицо. Майлза Куорича больше нет. Этот запах. Эти глаза. Ты свободен. Он громко ругается. Ты совсем с ума сошёл, Майлз. Возьми себя в руки.       Не обращая внимания на дыру в руке, порезы и синяки, он бежит к морю, чтобы омыть свое тело и разум. ***       Джейк добрался до деревни как раз в тот момент, когда первые лучи солнца коснулись его лица. Он даже не осознавал, что прибыл, все его мысли все ещё возвращались к тому, что произошло ночью. Когда он проснулся, обнимая Куоритча, это было похоже на пощечину. Так близко. Так… интимно. — Торук Макто! — кричит один из людей Тоновари, когда Джейк и Торук приземляются на берег перед деревней. На’ви собираются вокруг него, некоторые кланяются ему в ноги, другие бросаются вперед, чтобы прикоснуться к нему в знак почтения. Он ненавидит это. И всегда будет ненавидеть.       Среди всех этих людей, столпившихся вокруг него, один голос звучит громче всех остальных. — Ма' Жейк!       Нейтири подбегает к нему, и они падают на колени, когда она бросается в его объятия. Он крепко прижимает ее к себе, и на мгновение вся боль улетучивается из его души. — Детка.       Ее глаза наполняются слезами. Он хочет поцеловать ее, но когда он снова наклоняется, чтобы сделать это, Нейтири останавливает его, и с ее губ срывается слабое шипение. — Мой муж… что ты наделал?       Джейк не успевает ответить. Нейтири оттаскивает его от остальных, крепко сжимая его запястье. Внутри их маруи дети все еще спят. Она оттаскивает его в угол, а потом ее руки начинают его ласкать — она жадно целует его, прижимается лицом к его лицу, к его шее. Шея к шее, кожа к коже, кровь стучит в жилах в унисон. Ее рука скользит все ниже и ниже по его животу. -Малыш… дети…       Ему едва удается остановить ее. Он нежно целует ее, успокаивая, но не отпускает ее запястья. Она вздыхает, почти всхлипывая. — Ма' Жейк, от тебя разит этим демоном. Скажи мне, что ты убил его. Скажи мне. — Я этого не сделал… Я… я пытаюсь изменить его, Тири.       Она с шипением резко вырывается из его хватки, но не отстраняется. — Паук сказал мне, но это безумие. Как ты можешь думать, что сможешь изменить этого демона, который пытался убить нашу семью?       Джейк смотрит через ее плечо на спящих детей. — Если я не попытаюсь, этот цикл повторится. Ты понимаешь это? Если он будет на стороне RDA, мы никогда не почувствуем покоя. А если я отпущу его, он может вернуться в клан Пепла, это будет так же плохо. — Тогда убей его! — Он отец Паука!       Тут Нейтири не выдерживает, слезы текут по ее щекам. Джейк так устал смотреть, как она плачет. Кажется, что все что она видела последнее время рядом с ним — это слезы. — Ты его отец, — шепчет она, и он заключает ее в объятия, зарываясь лицом в ее косы, вдыхая исходящий от нее аромат гиацинтов. — Послушай, малыш, я не знаю, как это объяснить, но то, что я делаю, кажется правильным. Это как… как будто выбор был в моих руках. Будто Эйва предоставила его мне.       Она прижимается к нему еще крепче, и он больше всего на свете хочет остаться с ней, но не может. Миссия не завершена. — Я должен идти, — говорит он, вытирая ее слезы тыльной стороной ладони. — Останься, — умоляет она в последней попытке. — Церемония состоится сегодня вечером. Ты Торук Макто. Ты должен быть там. — Церемония? — растерянно спрашивает он. — Ронал, — начинает она, затем запинается. — Она мертва, Джейк. Я была с ней в ее последние минуты.… Тоновари был рядом, когда умер наш сын. Это правильно, что мы сейчас с ним и его семьей.       Еще одна смерть. Еще одна смерть, которой можно было избежать. У него не осталось сомнений. — Он должен простить меня. Я не могу остаться. Я должен вернуться. Я должен довести это дело до конца.       Он молча начинает собирать припасы, не обращая внимания на ее протесты, чувствуя тяжесть в груди. Он хочет уйти до того, как проснутся дети. Он откладывает воду, мясо, рыбу и все, что находит пригодное для перевязки. Он также берет фляжку со спиртом, чтобы немного облегчить постоянную боль в ноге. Он не может найти больше антисептика, придется попросить у Норма. — А если у тебя получится, — спрашивает Нейтири, оставив все попытки остановить мужа, когда они оказываются снаружи и она помогает привязывать припасы к седлу Боба, — что тогда? Ты приведешь этого демона жить к Пауку среди нашего народа? Джейк замирает; вопрос застает его врасплох. — Я… не думал так далеко, — признается он. Нейтири кладёт руку поверх его. — Это безумие, Ма' Жейк.       За этими словами скрывается «останься со мной», «не покидай меня», «не заставляй меня проходить через это снова», и он почти отказывается от всего. Почти. Их губы встречаются, мягкие, сладкие, и он надеется оставить там хотя бы крупицу надежды, шепот утешения. — Я не могу остановиться, пока не удостоверюсь, что будущее наших детей будет в безопасности… Все будет хорошо, детка. Я обещаю.       Он еще раз проверяет ремни, затем направляется туда, где укрылся Торук. И последнее, что нужно сделать перед возвращением. — Джейк!       Он поворачивается к ней, утренний ветерок треплет ее волосы, а ее большие золотистые глаза смотрят на него в ответ. — Если этот демон еще раз прикоснется к тебе, я отрублю ему руки.       Он мягко улыбается и кивает. Я вернусь, как только смогу. Обещаю, жена моя. ***       Прощания никогда не были его сильной стороной; он никогда не знал, как себя вести и что сказать. Он не знал, что сказать своему отцу, когда его впервые отправили на войну. Он просто ушел глубокой ночью, зная, что может никогда не вернуться. Он ничего не сказал, когда в последний раз взглянул на своего брата-близнеца. Это казалось нереальным. Неудачная шутка — он все ждал, что Томми вылезет из металлического гроба и пойдет с ним домой.       Когда Нетеям умер, слова просто перестали существовать. Ничто не могло выдержать тяжести этого горя. Черная смола, липкая и тяжелая, поглотила его тело и разум. Страдание было таким сильным, что он замкнулся в себе, холодная тень заняла его место. Он не мог позволить себе думать о потере в присутствии своей семьи. Им нужна была сила, а не человек, который изливал бы душу из-за всех совершенных им ошибок.       Торук возвещает о присутствии Джейка, криком раненого, соответствующим его внутренней боли. — Эй. Привет, дружище.       Тишина окутывает его, когда появляется тсахейлу, их дыхание сливается воедино. — Спасибо тебе за все, — бормочет Джейк, поглаживая шею Торука. — Пришло время тебе вернуть свою свободу. Вернуться в небо.       Торук отвечает недовольным криком, яростно хлопая крыльями и поднимая тучи песка. — Я тоже буду скучать по тебе. Но так должно быть.       Джейк разрывает тсахейлу и делает шаг назад, но Торук не двигается с места. Он стоит как вкопанный, не сводя с него глаз. Еще один взмах крыльев. Он не ожидал, что упрямство друга так сильно ударит ему в грудь. — Будь свободен, — призывает Джейк, отступая назад. Торук следует за ним, шаг за шагом.       Пока резкий крик не разрывает мир надвое, и его тяжелые крылья не поднимаются в серое небо. Джейк остается там, наблюдая, пока огромный зверь не превращается в точку в синеве. ***       Когда он возвращается на остров, проходит уже половина дня.       Погода все такая же скверная, гром и молнии угрожают хрупкому миру, вот-вот начнется дождь. Джейк рад, что ему не придется какое-то время кататься на своем икране из-за травмы ноги.       Мокрый песок холодит ему ноги, когда он пытается втащить внутрь все свертки с едой и водой. Он чуть не поскальзывается из-за тяжести корзины, полной мяса, а напряжение разрывает его израненные мышцы. Куоритч едва обращает внимание на его, глядя сквозь него, сидя в тени, как хищник, оценивающий остановку, в ожидании какого-нибудь движения. — Небольшая помощь… не помешала бы, — говорит Джейк, измученный, его легкие горят. Их драка действительно оставила свой след на его теле.       Куоритч по-прежнему не смотрит на него, — Ты же сам хотел играть роль кормильца, капрал. Я всего лишь гость. Не хочу вставать у тебя на пути.       Джейк раздраженно фыркает, но, как всегда, решает, что лучше не обращать на него внимания. Зайдя внутрь, он вдруг замечает странный, горьковатый запах, оставляющий неприятное послевкусие. Он оглядывается, но ничего подозрительного не видит. Должно быть, его принес ветер. — Я принес еду, — объявляет он и вносит корзины одну за другой, ставя их в центр помещения.       Куоритч подтаскивает ящик, на котором сидел, поближе. Джейк предпочитает есть, стоя на коленях на полу, он привык к этому за столько лет. У него слюнки текут, когда он снимает крышку с жареного мяса. У Куоритча, похоже, такая же реакция, потому что он быстро тянется к корзинке, но Джейк убирает ее подальше, прежде чем его длинные пальцы доберутся до нее. — Прежде чем мы начнём есть, нам нужно кое-что уладить.       Куоритч ритмично постукивает хвостом по стенке ящика, его взгляд темнеет. — Если ты заставишь меня помолиться над мясом, прежде чем я его съем, Салли, я предпочту нож и быструю смерть.       Джейку хочется рассмеяться, но сдерживается. Это была бы хорошая идея, но ему нужен более быстрый способ справиться со всем этим. Нейтири научила его видеть за месяцы. У него есть всего несколько дней. В лучшем случае. — Дело не в этом. Речь о твоем первом уроке. Это произойдет сегодня, сразу после того, как мы закончим с едой. Куоритч снова тянется к корзинке, и Джейк ставит ее себе на колени. — Все, что мне нужно, — это твое слово, что ты будешь открыт для всего о чем я тебя попрошу.       Джейк едва не пропустил то, как полковник слегка кивает ему. Он предполагает, что это считается ответом.       Несмотря на то, что они оба умирали с голоду, они ели медленно, кусочек за кусочком. Мясо жирное и сочное. Джейк отрывает кусочки и кладет их на лист между собой. Иногда их пальцы соприкасаются, когда они тянутся за одним и тем же кусочком, и Куоритч каждый раз отдергивает руку на несколько секунд позже, чем нужно.       Жир стекает по подбородку Джейка, и он замирает, когда чувствует, как теплые пальцы касаются его челюсти, вытирая ее. Эти же пальцы берут еще один кусок мяса, и Куоритч подносит его ко рту, высасывая сок. Он смотрит на Куоритча, но тот смотрит в пол, ноздри раздуваются, брови нахмурены. Он какой-то потерянный.       Он просто странный. Не обращай на это внимания.       Они едят ровно столько, сколько нужно, чтобы утолить голод. Ни один из них не может позволить себе жадность, если хочет, чтобы запасов хватило надолго.       Когда с едой покончено, они оба, кажется, колеблются, странное напряжение нарастает, как бомба замедленного действия. Джейк отодвигает корзины в сторону и остается стоять на коленях. Такая поза не помогает его ране, но она важна для того, что он задумал. — Как насчет того, чтобы начать? — говорит он, нарушая тишину, повисшую между ними.       Куорич почему-то выглядит еще более напряженным, его пальцы побелели от того, как сильно он сжимает ящик. — Ты можешь сесть так же, как я?       Куоритч рычит, впиваясь когтями в пластик. — Я же говорил тебе, Салли, если ты заставишь меня взяться за руки и начать петь… — Я не собираюсь прикасаться к тебе, — обрывает его Джейк и уменьшается в размерах, положив руки на колени. — Я собираюсь сделать кое-что похуже этого.       Нерешительность подобна обоюдоострому ножу: ты просто ждешь, какая сторона порежет тебя первой. К счастью, Куоритч следует его примеру, опускаясь на колени, и Джейк выдыхает воздух, который он, как оказалось, задерживал. Золотистые глаза следят за ним, все еще хмурясь. — Я подумал, что мы начнем с чего-нибудь простого для тебя, с чего-нибудь, что не истощит ни одного из нас. Это опыт, который, поняв однажды, ты больше никогда не сможешь отрицать.       С каждым словом, которое произносит Джейк, Куоритч хмурится все сильнее. Дрожащими руками Джейк протягивает куру вперед. Снаружи наконец-то начинает накрапывать неугомонный дождь. — Ни в коем случае, — рычит Куоритч. — Я не причиню тебе вреда. Я не собираюсь поступать с тобой так, как поступила твоя девушка.       Хмурое выражение лица превращается в широкую улыбку, от которой по спине Джейка пробегают мурашки. — Ты сказал мне, что я должен стремиться к чему-то большему, чем я сам, — выплевывает Куоритч, и оскорбление повисает в воздухе. — Мы добьётся этого. Это только начало. — Нет.       Чертов упрямый ублюдок. — Больно не будет. — Ты думаешь, я боюсь боли, Салли? — он смеется. — Когда я соглашался, я не думал, что в этой части ты будешь копаться в моей голове. — Я не буду, — обещает Джейк, придвигаясь ближе. — Даю тебе слово. Сделай это со мной. Только один раз. — он проигрывает эту битву. — Пять минут, где… ты ничего не делаешь, кроме как позволяешь себе чувствовать.       Куоритч закрывает глаза, прижимает уши, и после самых долгих десяти секунд в жизни Джейка он наблюдает, как полковник выдвигает свой куру вперед. Бомба замедленного действия.       Они оба протягивают друг к другу руки, щупальца тянутся все ближе и ближе, нити судьбы сплетаются в воздухе между ними.       Ощущение мгновенное, словно они сталкиваются друг с другом, две кометы на обреченной траектории. Воздух исчезает. Мир раскалывается. Раздваивается. Две пары легких борются за дыхание. Два сердца бьются в одном и том же ритме, словно кулаки, колотящие по железным прутьям, отчаянно пытаясь вырваться на свободу.       Края поля зрения Джейка расплываются, в ушах потрескивает статическое электричество, а затем он видит сквозь глаза перед собой отражение, разлетающееся на осколки, словно живой калейдоскоп. Он позволяет себе чувствовать . Сначала приходит боль, острая, как молния. Она разделяется, отражается. Его рука дергается, словно в нее попала стрела Паука. Каждый синяк расцветает под кожей, как чернила, поднимающиеся сквозь воду. Дыхание прерывается, когда сломанные ребра вспыхивают, как раскаленные угли, внутри груди. Когда физическая боль притупляется настолько, чтобы ее можно было вытерпеть, его настигает нечто еще худшее.       Эмоции. Многие из них ему не принадлежат.       Ярость кипит у него под кожей, и ничто не сравнится с той яростью, которую он знал. Эта обжигает сильнее, она вулканическая, расплавленная. Сожаление лопается, как пузырьки на солнце. Страх клубится за ним, как дым. Но над всем этим возвышается ярость, единственное, что отказывается подчиняться. Джейк ищет опору, единственную нить спокойствия.       Он думает о Пауке. Он позволяет образу мальчика плыть перед его глазами, как перышку по спокойной воде. Что-то в огне Куоритча утихает, пламя отступает.       Мало-помалу напряжение спадает. Остается лишь тишина, волна умиротворения, охватывающая их обоих. Легкие Джейка наполняются воздухом, впервые с тех пор, как установилась связь.       Он смотрит на Куоритча сквозь опущенные ресницы, слегка запрокинув голову, и не может сдержать улыбки, которая расплывается на его лице при виде лица полковника, такого беззащитного, такого расслабленного, как у человека, который на мгновение забыл, что значит быть в охоте.       Они остаются в таком положении на долгие минуты.       Джейк прижимает к себе физическую боль Куоритча, притягивая ее к себе, позволяя ей закрепиться в его позвоночнике, чтобы человек мог сосредоточиться на кратком блаженстве безмятежности. Небольшая хитрость. Немного непрошеной доброты, которая, как он надеется, будет достаточно полезной, чтобы соблазнить мужчину попробовать это снова в другой раз. — Я признаю, капрал, — хрипловато произносит Куоритч странно мягким голосом. — Это не так уж и плохо»       Они оба смеются. И это искренне. — Это, — говорит Джейк, все еще улыбаясь, — самое близкое, что ты можешь сделать с человеком. Самая чистая форма этого. И мы едва коснулись поверхности.       Он чувствует это в тот самый момент, когда сердце Куоритча замирает, а затем сильнее бьется о ребра. — Хочешь попробовать что-нибудь более сюрреалистичное? — спрашивает Джейк. — Покажи мне какое-нибудь воспоминание. — Воспоминание… — вторит Куоритч, словно пробуя это слово на вкус. — Например, — мягко говорит Джейк, — покажи мне то, чем ты занимался, пока меня не было.       Джейк успевает увидеть лишь фрагмент — Куоритч лежит в гамаке, один, уставившись в потолок, его зрачки расширены, — прежде чем связь разрывается, яростно, словно веревка, перерезанная лезвием.       Сознание Джейка возвращается в его тело со щелчком хлыста, его разум с грохотом встает на место, как будто кто-то сбросил его с высоты. — Урок окончен. — рычит Куоритч.       Прежде чем Джейк успевает понять, что произошло, прежде чем он успевает перевести дух от разлуки, Куоритч уже выбегает из маруи на свежий воздух. Небо над ними плачет. ***       Он хочет понять, что только что произошло, где он допустил ошибку. Возможно, он слишком поторопился. Он не знает. Но ответ все еще где-то снаружи, где-то в шторме, упрямый и неуловимый, как ребенок, отказывающийся выполнять приказы. Его мысли устремляются к более мрачным вариантам. Что, если Куоритч что-то замышляет? Для него было бы вполне в порядке вещей внезапно передумать и вонзить нож в горло Джейка, пока тот спит. Страх перед таким положением заставляет руки Джейка двигаться; он осматривает комнату в поисках чего-нибудь неуместного, какого-нибудь оружия, спрятанного в тени.       Его сердце замирает, когда он видит винтовку не в том виде, в каком он её оставил, а в небрежно накинутой сетке. Он должен убрать ее. Спрятать. Закопать ее где-нибудь, где Куоритч никогда не найдет. У него есть патроны к ней, которые он прятал даже от самого себя. Он планирует спрятать ее, когда Куоритч заснет.       Он проверяет жилет Куоритча и находит пару оранжевых наручников и коммуникатор. Без колебаний Джейк обрывает провода коммуникатора и засовывает обломки туда, где он их нашел. Холодный воздух снова проникает внутрь, более сильный и резкий, чем прошлой ночью. Он выходит на улицу, делает всего несколько шагов, высматривая демона, но все, что он видит, — это стены волн, высокие и угрожающие.       Он рискует и звонит своей семье; их голоса наполняют его силой. Он успокаивает детей, говорит Нейтири, что любит ее, и говорит Пауку, что в призраке, который носит лицо его отца, есть искра надежды, крошечная и хрупкая.       Швы выглядят не очень хорошо. Кожа вокруг них стала кирпично-красной, кровь покрылась черной коркой. Но все же это лучше, чем ничего. Ему в голову приходит глупая мысль, но иногда это было лучше всего. Время, проведенное с Куоритчем, потрачено впустую, только до тех пор, пока они оба полностью не поправятся, поэтому Джейк решает продлить свои собственные мучения.       Он просовывает кончик пальца между швами и надавливает на рану, вдавливая коготь в разорванную плоть. Он прикусывает язык, чтобы не издать ни звука, и надавливает, пока костяшки пальцев не оказываются внутри. Небольшая цена за то, что он может получить.       Гамак ждет, словно открытая пасть. Его не волнуют тонкие струйки крови, стекающие по его бедру. Он закрывает глаза и надеется, что сон овладеет им, что утро наступит быстрее, что он сможет попробовать что-то новое с этим синим, раздражительным монстром. Но холод не дает ему этого сделать. Он дрожит до костей. Слишком холодно для этого времени года, холоднее, чем было за последние годы.       Он понимает, что демон вернулся, еще до того, как слышит его. Запах цитрусовых доносится до него, как сигнал тревоги. Бомба замедленного действия возвращается. Джейк лежит к нему спиной, затаив дыхание в ожидании следующего шага Куоритча. " Он мог бы убить тебя», — шепчет что-то темное в его голове. — «Прямо здесь. Прямо сейчас». — Я думаю, ты все равно не позволишь мне развести огонь сегодня вечером. Джейку не нравится, как от этого низкого голоса у него мурашки бегут по коже. — Делай, что хочешь, — рычит измученно он. — Но если ты проснешься с копьем в горле, это будет твоя вина. Тик-так. Тик-так.       Его глаза резко закрываются, когда гамак зашевелился, и он задохнулся, когда влажная, холодная ладонь прижалась к его животу. Куоритч был весь мокрый, вода стекала с его волос на спину Джейка, тела прижималась друг к другу. Джейк зашипел сквозь зубы.       Куоритч притягивает его к себе, как и прошлой ночью, и желудок Джейка сжимается. Он не ожидает, что большая рука обхватит его запястья, а тяжелая нога, закинутая на бедра, прижмет его сильнее к гамаку. Он оказывается в ловушке. Джейк извивается, готовый ударить Куоритча локтем в челюсть, но клыки задевают его горло первыми. Схватка прекращается мгновенно. — Если ты еще раз попытаешься запудрить мне мозги, мелкий ублюдок, последствия тебе не понравятся. — Горячее дыхание обдает кожу Джейка, и он ненавидит, что его тело гонится за теплом, когда оно покидает его. — От тебя воняет твоей женой, — бормочет Куоритч, затем бесстыдно облизывает шею Джейка. — Я не люблю делить постель с миссис Салли.       Джейк тщетно сопротивляется, его тело предает его. Он позволяет лизать себя, подчиняться, прижимать к себе более молодого и немного более сильного рекома. Он рычит, пытаясь укусить, когда губы демона прижимаются к его шее. Раненая рука Куоритча запутывается в его волосах, сильно дергая, корни кричат, освобождая место для рта. Но это не поцелуи. Это еще хуже. Куоритч пытается оставить любовные укусы на его железе. Он облизывает, насыщая кожу Джейка, затем посасывает пульс, пока Джейк не отдергивается от дискомфорта.       Он сумасшедший, он понятия не имеет, что делает.       Острые зубы снова скользят по его яремной вене, почти как извинение. — Я ясно выразился, Джейк? У него кружится голова. Холод забыт, на смену ему приходит тепло, скручивающееся где-то глубоко внутри, сжимающее желудок. Болезненное противоречие. Война между женщиной, которая является его парой на всю жизнь, и притязаниями, которые враг выжигает в нем. — Да, — выдыхает он, чувствуя головокружение.       Ты играешь с огнем, полковник. И ты даже не представляешь, насколько сильным может быть ожог.       После этого Джейк не может заснуть. Не получается. Он часами лежит, оцепенев, в объятиях, которые раздавливают его изнутри. Они переплетены, еще теснее, чем раньше, пока он не перестает различать, где заканчивается одно и начинается другое. Аромат цитрусовых. Его шея пульсирует так же болезненно, как и нога. Он должен быть в ярости. Он должен оттолкнуть его, сломать ему нос, выбить из него последний вздох.       Он должен.       Но он не понимает, почему чувствует себя спокойно. Почему цитрусовые больше не впиваются ему в горло. Почему он прижимается спиной к этой теплой груди. Почему он просыпается, обвив хвостом лодыжку человека, которого должен презирать. Почему он просыпается с желанием повернуться и приложить ухо к сердцу Куоритча. Почему?       Это истощение. Да. Это оно. Послевоенный стресс. Это странное, чуждое тело, которое он до сих пор до конца не понимает. Он не может позволить этому идиоту так легко победить.       Куоритч шевелится за его спиной. — Ложись спать и перестань ерзать, — бормочет он, крепче обнимая Джейка за талию.       Эйва, дай мне сил.       Пальцы Куоритча скользят вниз по животу, останавливаясь чуть выше линии набедренной повязки, и остаются там. Горячие и тяжелые. Как клеймо.       Во что, черт возьми, я вляпался?