Пепел прошлого

      Единственное, о чем Джейку всегда удавалось забыть, так это о том, насколько разбитым он чувствовал себя после ночной попойки. В голове у него звенело, как будто внутри черепа роится рой шершней, перед глазами все расплывалось, а каждая мышца пульсировала, словно по ней прошлись катком. Хуже всего то, что он едва помнит, что произошло прошлой ночью.       На коже у обоих запеклась свежая кровь, синяки налились кровью, порезы все еще липкие и открытые. На полу валяются разбросанные корзины, капли крови покрывают плетеный пол, а пустая фляга лежит на боку, как труп.       Внезапная боль пронзает его глаза, когда он садится слишком резко, и у него кружится голова, когда он садиться на краю гамака. Куоритч все еще спит. Джейк ловит себя на том, что смотрит на демона рядом с собой, на черты его лица, смягченные сном, разгладившиеся, без хмурых взглядов и складок. Ему кажется, что это другое лицо. Другой человек. Тот, кто не существует при дневном свете.       Его внимание отвлекает негромкое жужжание. Связь. Черт. Он забыл позвонить своей семье.       На улице все еще льет дождь. Джейк тихо выскальзывает из дома с коммуникатором в руке и наушником в ухе, прижимаясь к столбу у входа. Его голос едва слышен. -Адский пес на связи. Кто-нибудь слышит?       Испуганный голос Ло’ака звучит в его ушах, как барабанная дробь. — Папа?! Папа, ты в порядке? Ты нас до смерти напугал! — Я в порядке, сынок. Я в порядке.       На заднем плане он слышит хлопанье крыльев икрана, борющегося с ветром. — Ты. Я пошел тебя искать. Я подумал… — Я в порядке, Ло’ак. — Почему ты не позвонил? Я напился. — Я отвлекся. Я… забыл. Мне жаль.       Наступает тишина, тяжелая, ломкая. Джейк оглядывается на маруи; тело в гамаке по-прежнему неподвижно. — Папа… скажи мне, что тебя не держат под прицелом. Назови мое имя, если это так. — Боже мой. Я в порядке, ясно. Со мной все будет хорошо, обещаю. Лети обратно к своей матери.       В трубке раздается прерывистое дыхание, Джейк слышит, как Ло’ак пытается сдержать слезы, и это пронзает его, как лезвие ножа. — Это неправильно, сэр. Ты должен сказать мне, где ты. Теперь на мне лежит ответственность. Если с тобой что-то случится… если ты не будешь звонить несколько дней, я даже не буду знать, с чего начать поиски.       Джейк вздыхает, надавливая большим пальцем на надбровную дугу, словно так он может прогнать боль. Этот парень станет для него настоящей смертью, он слишком на него похож. С тех пор как Ло’ак родился, Джейк пытался помешать мальчику стать вторым Джейком Салли, бросаться сломя голову навстречу опасности и принимать безрассудные решения, которые нельзя отменить. Но иногда с природой просто невозможно спорить. — До этого не дойдет. Мы еще не поубивали друг друга и не собираемся начинать сейчас. — Почему ты так уверен?       В этом и была проблема. Он не был уверен. Не тогда, когда дело касалось полковника. Он каждую чертову минуту играл с судьбой. Он оглядывается через плечо и встречает золотые глаза, бодрствующие и наблюдающие за ним. Джейк вздрагивает. — Поговорим позже. Иди домой и веди себя хорошо. Присмотри за мамой. Адский пес. Конец связи.       Он обрывает связь, прежде чем Ло’ак успевает ответить.       Куоритч садится так, словно прошлая ночь никак на него не повлияла, и направляется к Джейку слишком твердой походкой. — Кто это был? Его голос хриплый, все еще сонный. — У тебя так много полукровок, что я с трудом успеваю за всеми ними уследить.       Джейк не отвечает. Он все еще стоит, прислонившись к дверной раме, и запах Куоритча заставляет его вспомнить фрагменты прошлой ночи. Странное чувство стыда подкатывает к горлу, и, словно, застрявает там. — Ворчун, как я погляжу. — Куоритч потягивается, морщась, когда хрустит ребро, и снова оглядывает маруи. Он фыркает. — Адское похмелье, капрал. Напомни мне, когда в следующий раз мне придет в голову блестящая идея выпить с тобой, что лучше вместо этого выстрелить себе в ногу. Болеть меньше все будет.       У Джейка дергаются уши. — Следующего раза не будет.       Куоритч протягивает руку, и Джейк напрягается, но он не дотрагивается до него. Куоритч лишь слегка проводит пальцем по одному из порезов Джейка на лбу. — Тебе нужно это промыть, — говорит Куоритч, и Джейку хочется оттолкнуть руку, которая так близко к нему. — Прежде чем они инфицируются.       Джейк едва сдерживает смех. Какая абсурдная ситуация. Человек, который сделал это с ним, теперь настаивает, чтобы он подлатал себя. Снова. И снова. Спустя несколько дней это все превращается в какой-то извращенный ритуал между ними. — Я помогу. Садись.       Это звучит почти как приказ. Джейку не нравится, что это звучит именно так. Но он садится. Они молча промывают раны, быстро и неаккуратно, по очереди. Мокрой тряпкой. Марлей. Куоритч слишком легко касается, как будто он чаще латал тела, чем убивал их. Чем дольше они оставались в такой близости, тем больше Джейк вспоминал, но он не мог объяснить и половины из этого: ни странное поведения Куоритча, ни своих собственных странных реакций. Я больше никогда не буду пить.       К тому времени, как они заканчивают, дождь прекращается, небо по-прежнему затянуто тяжелыми тучами, и в ближайшее время погода не улучшится. — Мы и так потеряли много времени впустую, — говорит он, убирая помещение, — Сегодня у нас еще один урок.       Куоритч просто смотрит на него. С бесстрастным выражением лица. Глаза почти з акатываются. — Урок? — эхом повторяет он. — Капрал, ты выглядишь так, будто провел двенадцать раундов со своей оранжевой ящерицей и проиграл. Ты не научишь меня ничему, пока чего-нибудь не съешь. Так что тебе лучше поторопиться.       Его запах бьет Джейка в лицо, требуя, контролируя. Он с трудом сдерживается, чтобы не проигнорировать естественную реакцию своего тела. Он борется с собой, чтобы не прикоснуться к метке. Борется с собой, чтобы не схватить нож и не содрать весь этот слой кожи. — Слушай сюда, придурок, — говорит он, тыча пальцем в лицо мужчине. — Ты не можешь мне приказывать. Не здесь. Не так, будто мы снова в RDA.       Улыбка Куоритча медленная, злая и раздражающе забавная. — Забавно, что ты думаешь, что это был приказ. Ты поймешь, что это приказ, когда я тебе его отдам. Поверь мне. — Он отталкивает палец Джейка. — Это был факт. Если ты снова потеряешь сознание, я, черт возьми, уверен, что не потащу твою жалкую синюю задницу куда-нибудь, чтобы помочь. Упадешь? Ты остаешься лежать.       Джейку хочется ответить ударом на удар. Ему хочется сказать: «Ты нёс меня на руках прошлой ночью». Ему хочется сказать: «Ты смеялся так же, как шестнадцать лет назад». Ему хочется сказать: «Ты вёл себя так, будто не хотел моей смерти». Но ни одно из этих слов не выходит. Вместо этого он проходит мимо него, виляя хвостом и сжимая челюсти. — Я поем. — Вот это настрой, — растягивает слова Куоритч. — Даже лаять не пришлось. У Джейка что-то скручивается в животе. Он не знает, злость это или голод. Возможно, это одно и то же.

***

      Мир словно очистили: листья усыпаны капельками, ветви сгибаются под тяжестью воды, почва темная и рыхлая под босыми ногами. С каждым шагом ощущается запах раздавленных корней и перевернутой земли.       Джейк вдыхает его, как лекарство. Как наказание.       Это мой дом.       Холод стих, буря отступила, ветер стал больше похож на приятный ветерок. Джейк наслаждается им, склонив голову, чтобы позволить ему развевать волосы.       Тропа сужается по мере того, как они продвигаются вглубь острова. Цветы и листья раскрываются при их приближении, крошечные биолюминесцентные нити слабо искрятся там, где Джейк ступает по ним.       Они выходят на поляну, где трава была примята и согнута в один огромный круг — след гигантского тела, место, где отдыхал Торук. Почва здесь мягче, словно подушка под их ногами. Вода скапливается в неглубоких канавках, отражая тусклое небо, как осколки зеркала.       Джейк останавливается на краю и, слегка приподнимая подбородок, жестом показывает: «Сюда».       Куоритч удивленно поднимает бровь, но следует за ним, шагая на поляну и с гримасой опускается на колени. Джейк опускается перед ним и выпрямляет спину. Его хвост по-прежнему лежит позади него. Его руки лежат на бедрах, ладони раскрыты, жест спокойствия, который ему приходится делать с усилием. — Обратите внимание. Во-первых, — он указывает на круг, на землю, на воду, растекающуюся между ними, — вы сидите вот так, потому что вы здесь не для того, чтобы доминировать. Вы здесь для того, чтобы слушать. Меня. Жизнь вокруг нас. То, что дышит за пределами того, что могут увидеть глаза.       Куоритч фыркает, но звук получается слабым. Скорее по привычке, чем с вызовом. Он меняет позу, расправляет плечи, незаметно для Джейка повторяя его движения.       Джейк вздыхает, опустив глаза в землю. — Мы преклоняем колени, — продолжает он, — потому что эта земля хранит нечто большее, чем мы сами. Вы преклоняетесь перед ней, проявляя уважение к ней.       Куоритч не отрывает от него взгляда, его уши время от времени подергиваются. — На’ви верят, что все взаимосвязано, — тихо говорит он. — Каждое дерево, каждое животное… каждое воспоминание. Эйва — единственная, кто держит все это вместе. Как сердцебиение, которое никогда не прекращается. Возьмем, к примеру, море, — говорит он, оглядываясь на те места, откуда они пришли. — Местные жители изучили его путь. Путь воды не имеет ни начала, ни конца.       Джейк продолжает говорить о балансе между жизнью и смертью, об уважении, проявляемом к природе, о том, что никогда не следует брать больше того, что тебе нужно. Он говорит и говорит, затрагивая все важные аспекты, которые помнит. Он замечает момент, когда начинает терять терпение и интерес полковника.       Нос Куоритча подергивается, в груди зарождается усмешка. — Все это я уже слышал. Дерево то, дух это. У нас были брифинги. — Брифинги ни хрена тебя не научили, — парирует Джейк. — Не тому, что действительно важно.       Он наклоняется, отодвигая мох в сторону, чтобы обнажить переплетенные корни под ним. Обнаженные нити слабо пульсируют биолюминесцентными жилками, похожими на капилляры прямо под кожей. — Каждая корневая система на этой планете связана между собой, — объясняет Джейк. — Это километры. Как нейронные пути. Через них проходит информация. Чувства. Воспоминания. Ты видел это в лесу, когда моя дочь спасла нас от расправы со стороны этой вашей женщины.       Золотистые глаза пронзают его насквозь. Джейк проводит пальцами по корням. — Вот так Эйва держит всех своих детей. Физически. Духовно. И к тому, и к другому. — Ты говоришь так, словно знаешь ее лично.       Джейк колеблется. У него перехватывает дыхание. Ветер снова усиливается. Слова Нейтири звучат у него в голове. — Когда умер мой сын… Я думал, что потерял его навсегда. Но я все еще чувствую его. Я вижу его. Там. С ней. — Голос Джейка срывается, затем становится ровным. — Он не ушел. Он в объятиях Эйвы.       Куорич замирает. — Где ещё на свете можно найти возможность воссоединиться со всеми людьми, которых ты потерял в своей жизни, как будто они все еще с тобой. — Ну и что? — бормочет он. — Ты хочешь сказать, что воткнуть свою косу в дерево — это то же самое, что попасть в рай?       Джейк поднимает взгляд. — Рай — это наша сказка. То, что дает нам Эйва, реально.       Куоритч отводит взгляд, сжимая челюсти так сильно, что хрустят зубы. Его пальцы впивается в землю. — Для меня это звучит как очередная сказка для ее преданных поклонников. Что происходит с язычниками, Салли?       Джейк делает медленный вдох, успокаивая сердце и сосредотачиваясь на словах, в которых он тоже сомневался в прошлом. — Она хранит всех своих детей в своем сердце, — говорит он. — Даже тех, кто сбился с пути. Даже тех, кто никогда не верил в нее с самого начала.       Что-то мелькает в глазах Куоритча, на мгновение, но так же быстро исчезает. — Это то, что у меня на сердце. Мне не нужна определенность. Просто… Вера.       Куоритч поворачивает голову, изучая его как существо, которого он не понимает. — Вера? — повторяет он хрипло, как будто это слово может занозиться у него во рту. — Черт возьми, капрал, — начинает он, и его голос резким звуком прорезает тишину, а на кончике языка вертится смех. — Я взял мальчика-католика не для того, чтобы он вот так перешел на сторону невидимой сучки-богини.       Джейк так плотно прижимает уши, что они исчезают в волосах. — Не надо, — предупреждает Джейк. — Не смей называть ее так.       Куоритч не вздрагивает. Он медленно поворачивает голову, его челюсть сжимается в знакомой высокомерной гримасе. — Разве я не прав? Ты обменял деревянный крест на светящееся дерево.       Джейк наклоняется, зарываясь пальцами в мягкую землю, сминая светящийся мох, пока костяшки его пальцев не окрашиваются призрачным голубым светом. Он смотрит в небо, как делал много раз до этого. — Я молился Богу, когда был человеком, — говорит Джейк, и каждое слово словно стрела вонзается ему в ребра. — Я лежал в больнице для ветеранов, смотрел в потолок и молился о своих ногах… Я молился о своем брате. Но Бог никогда не слушал. Никогда не отвечал. Тишина… это все, что я получил взамен. — он поворачивает голову и смотрит на Куоритча с огнем, о котором он забыл. — Эйва слушала. Мы победили тебя, потому что она нас услышала. Она почувствовала, что равновесие нарушено, и начала действовать. Это больше, чем когда-либо делал наш Бог за тысячу лет войны. Ухмылка Куоритча не отражается в его глазах. Выражение его лица застывает, превращаясь в холодную тактический выверенную маску, которую он знал у полковнике. Он наклоняется вперед, и резкий цитрусовый запах его агрессии вспыхивает, обрушиваясь на чувства Джейка, как физический толчок. — Если это так, — шепчет Куоритч, — то почему твоя богиня не услышала, когда умер твой ребенок?       Мир перестает дышать.       Джейк отрывается от земли прежде, чем успевает подумать, мышцы движутся быстрее мыслей. Он делает выпад, пальцы сжимаются в кулак, его тень, большая и неровная, нависает над полковником. Из его горла вырывается звук, который не является словами, это хриплый, истекающий кровью крик раненого животного. — Ты, ублюдок! Ты… —       Куоритч не двигается. Он даже не поднимает руку, чтобы защититься. Он просто смотрит на Джейка широко раскрытыми золотистыми глазами, в которых видна насмешка, а шея обнажена в молчаливом, хищном вызове. — Давай, Джейк. Бей.- Его голос ровен, как биение сердца. — Но послушай меня, парень. Не пихай мне в глотку дерьмо, которое ты даже сам проглотить не можешь. Может, тебе стоит открыть глаза?       Кулак Джейка дрожит в воздухе, в нескольких дюймах от виска полковника. Ярость горит в нем, как раскаленное добела солнце в груди, скрытое горем и болью, но под ней скрывается тошнотворное, глухое эхо. Он чувствует, как пульсирует метка на шее. — Черт. — Его рука опускается. Он опускается на корточки, низко склонив голову, желание сражаться покидает его, оставляя лишь горький привкус.       Куоритч садится. Он берет Джейка за подбородок и запрокидывает его голову назад. Другая рука ложится ему на шею, поверх метки. — Ты знаешь, в кого я верю, капрал? — Когда Джейк пытается отвести взгляд, острые когти удерживают его подбородок на месте. Пальцы скользят по его железе, усиливая еще больше цитрусовый аромат. — Всю свою жизнь я верил в одного-единственного мужчину. Ни в каких богов или кресты, ни в шаманов огня, ни в наездников на ящерах, ни в светящиеся деревья … Я верю в человека, который продолжал идти, когда все остальные падали. И это я. Я верю в Майлза Куоритча.       Джейк смотрит ему в глаза. Он не видит ни полковника, ни монстра. Он видит синюю кожу, выращенную в резервуаре, тело, в котором живет память, записанная на жесткий диск. Он видит трагедию человека, который построил новую жизнь вокруг старого храма, с душой, которая не принадлежала старым руинам. — Ты веришь в мертвеца, — тихо говорит Джейк. — А я не знаю, что, черт возьми, делать с тем, кто сидит передо мной.       Океан ревет на заднем плане все громче. В воздухе пахнет дождем. Одна капля попадает Джейку на запястье, другая — на лицо. Джейк отталкивает его руки и пытается встать. — На сегодня мы закончили.

***

      Майлз смотрит, как Салли исчезает в зарослях, низко опустив хвост и голову, и это зрелище его удовлетворяет. Но только наполовину. «Ты веришь в мертвеца»       Эти слова остаются в памяти. Они цепляются за что-то глубоко в его ребрах, то же самое чувство пронзило его, когда он держал Салли в тюрьме, но он отказывается искать причину этого.       Он снова склоняется над тем местом, где Салли стоял на коленях, где корни пробиваются сквозь поверхность, как вены. Он протягивает свою куру вперед и обвивает ее вокруг них, точно так же, как, на его глазах, делала дочь Салли. Волна, которая проходит через его куру, неоспорима, это всплеск силы, жар в глазах, но ничего подобного он раньше не испытывал. Он чувствует то же самое, когда соединяется со своим икраном. Черт, он чувствовал то же самое, когда делал тсахейлу с Салли. В этом нет ничего особенного. — Покажи себя, — рычит он, наблюдая, как корни становятся светлее. — Напади на меня. Ударь меня. Сделай что-нибудь, богиня.       Ничего.       Никакого божественного вмешательства. Никакого громоподобного голоса. Никакой Эйвы, выползающей из-под земли, чтобы поразить его.       Есть только он сам и гром, который снова приближается к его маленькому аду. Майлза тошнит от этой проклятой погоды, от этого острова, который, кажется, пытается утопить его в собственном сердцебиении. Сквозь раскаты грома раздается крик, резкий, дикий звук, который почти заставляет его вздрогнуть.       Небо над головой прорезает тень. Он запрокидывает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как икран Салли резко кренится в шторм, Салли цепляется за его шею, и его поглощает темнота.       Майлз ухмыляется. Было чертовски легко сломить Салли.       На обратном пути в маруи события прошлой ночи тянутся за ним, как второй хвост. Он помнит все это. Он молился, чтобы алкоголь размыл воспоминания, но воспоминания остались кристально чистыми. Жар дыхания Салли. Тяжесть чужого тела, прижатого к нему вплотную. То, как Салли задрожал в его объятиях, когда спросил, кто должен был отдать приказ о его казни. То, как эта чужая плоть — сила, скорость, запах — пробудила в нем желание. Ему до боли захотелось зарыться в тесное тепло. Дикий, плотский голод, подобный тому, что обычно охватывал его после солей Варанг, сжигал его плоть изнутри.       На этот раз он винит алкоголь и то, что в него подмешали «голубые обезьяны».       После драки он бы тут же взял Салли, просто чтобы избавиться от этого ощущения жжения. Но он не опустился бы так низко. Он предпочел бы трахнуть морскую раковину. Он почти сдался снова, когда, вернувшись, обнаружил Салли все еще лежащим на полу, пьяным в стельку, с широко раздвинутыми ногами, как у дешевой шлюхи…       Перестань думать об этом.       Рабочие в лабораторных халатах что-то бормотали о повышенном либидо, сексуальных желаниях, животных инстинктах. Он рассмеялся им в лицо. Он не был каким-то диким зверем, он был солдатом. Мужчиной. Дисциплинированным умом.       Варанг более серьезно объяснила ему, как вывести животное на чистую воду: «При правильном подходе сильная метка запаха может свалить с ног даже самого сильного воина. Как поводок из дыма. Один рывок, и он встанет на колени «.       Он видел, как она пометила одного из своих воинов. Он видел, как она разрезала его железу своим клинком, как ее язык слизывал кровь и покрывал рану слюной, как ее клыки вонзались в плоть, пока мужчина не превратился в пудинг в ее руках. Он наблюдал, как она использует его для собственного удовольствия, пока не наступило утро, и он терпел все, что она в него бросала.       Как собака, поднявшая хвост и ожидающая спаривания и наполнения.       Так почему, черт возьми, у него такое чувство, что ошейник на нем?       Возьми себя в руки, Майлз. Возьми себя в руки, черт возьми. Ты не потеряешь бдительности рядом с таким, как он. Нельзя поддаваться желаниям. …Или все-таки можно?       Если Салли так сильно хочет изменить его, показать ему этот мир, прикоснуться пальцами к старым шрамам и назвать это спасением, то, может быть, Майлз сможет отплатить ему тем же. Если Салли хочет, чтобы они играли безрассудно, то почему бы не сыграть так до конца?       Нет, нет, ты не можешь.       Он прижимает пальцы к ране на руке, прогоняя безумные мысли сквозь боль. — Ни за что на свете я этого не сделаю.

***

— Почему твоя богиня не услышала, когда умер твой ребенок?       Это больно. Это прожигает ему сердце насквозь, и Джейк не может этого остановить. Это один и тот же проклятый вопрос, который он задавал с тех пор, как все случилось, вопрос, который поколебал его веру, вопрос, который чуть не отдалил от него жену. И теперь демон задал его, использовал как оружие, бередя рану в сердце Джейка.       Всегда был только один виновник, и это была не Эйва. «Это только моя вина», — думает он, летя на своем икране, и в тот момент, когда он начинает всхлипывать, раздается пронзительный крик. — «Я развязал эту войну. Я подверг их опасности. Это только моя вина.»       Он никогда не увидит, как Нетеям вырастет старше пятнадцати лет, у него никогда не будет новых воспоминаний о нем. Он будет только переживать прошлое.       Все это горе он принес своими руками, и все, что он с этим сделал, — это выплеснул его в лица людей, которых любил. Он сорвался на Нейтири, на Ло’Аке. Ло’ак. Он не может дождаться, когда вернется к ним, чтобы заключить их всех в свои объятия.       Внутри него столько боли, что он не позволяет ей выплеснуться наружу, и он не знает, что с ней делать. Куда ее девать.       К тому времени, как он возвращается в маруи, он насквозь промок. Он с трудом слезает со своего икрана из-за дрожи. Джейк не может вспомнить, когда в последний раз так мерзнул на Пандоре, слишком привыкнув к теплой погоде, которую обеспечивают джунгли. Он проклинает себя за то, что не догадался захватить какую-нибудь одежду, когда ходил за припасами, и, к своему ужасу, понимает, что не может снять промокшую набедренную повязку. Кончик его хвоста, руки и ноги приобрели легкий фиолетовый оттенок.       Куоритч ждет его у входа, скрестив руки на груди, с ухмылкой на лице, и Джейку больше ничего так не хочется так сильно, как пройти мимо него, сесть спиной на ящик и переждать, пока его тело перестанет дрожать. Раненая нога разрушает его план, когда Куоритч хватает его за запястье, прежде чем он успевает захромать прочь. — Я разведу огонь и на этот раз ты меня не остановишь.       Джейк пытается высвободить свое запястье, но хватка Куоритча не оставляет и шанса для этого. — Тогда удачи, — отрывисто рявкает Джейк, из-за холода он начинает заикаться. — Прекрати нести чушь. Если кто-нибудь из рыбо-обезьян найдет нас, они ни хрена не сделают. По крайней мере, пока я здесь с их Торуком Макто.       Джейк еще раз пытается освободиться. Результат тот же. Он уверен, что у него останутся синяки. — Может быть. Но я буду почти мертв, если кто-нибудь из пепельного клана заметит дым.       Куоритч, все еще ухмыляясь, притягивает его к себе за запястье. — Так вот в чем была истинная причина. Ты боишься, что мои друзья придут за твоим скальпом. — Затем он отпускает Джейка. — Я потушу его, как только ты обсохнешь и в этой дыре перестанет быть так чертовски холодно. И если они найдут нас, — говорит он, направляясь к очагу капсулы. — Я просто покажу им твою метку.       Запаховая метка. Джейк только сейчас замечает, что она исчезла, смытая проливным дождем, под которым он прилетел. Когда он осторожно принюхивается к шее, то ощущает только морскую соль, озон и запах своего икрана. Он облегченно вздыхает и старается держаться подальше от Куоритча.       Трудно притворяться, что с тобой все в порядке, когда дрожит каждый мускул твоего тела. Джейк не может остановиться. Его суставы трещат, мышцы сводит от сильных непроизвольных сокращений. Холодная вода непрерывно стекает по его спине с мокрых волос, а набедренная повязка прилипает к нему, как ледяная лапа.       Он проглатывает любой комментарий, который хотел бы высказать, когда видит, что делает Куоритч — разбирает плетеную корзину для хранения и рыболовные сети, скручивая материал в импровизированную кучу для растопки. Каким-то образом этому мерзавцу удается разжечь пламя. Корзина шипит, сетки лопаются и рассыпаются искрами, разгорается огонь. — Давай, Салли, — рявкает Куорич, и голос эхом отражается от стен маруи. — Тащи сюда свою задницу. Это не будет гореть вечно.       Джейк хочет солгать, хочет сказать, что ему трудно двигаться, но в тот момент, когда тепло касается его кожи, он забывает, с кем делит это тепло. Он невольно подходит ближе. А затем пальцы скользят по основанию его хвоста, перебирая завязки.       Джейк инстинктивно обнажает клыки, из него вырывается резкое шипение. Он отдергивает хвост. — Сними тряпку, которая на тебе, и дай ей высохнуть, — говорит Куоритч, как будто это самая очевидная вещь в мире. — И что ты предлагаешь делать? С-Сидеть здесь голым перед тобой? — Полегче, пуританская принцесса, — фыркает Куоритч, уже возясь с завязками собственной набедренной повязки. — Ты можешь надеть мою. — А ты?       Он указывает подбородком на тонкое, маленькое одеяло под гамаком. — Я воспользуюсь этим. Ну давай же. Не заставляй меня повторять это дважды.       Джейк соглашается только потому, что от того, что он прижимается к Куоритчу, у него мурашки бегут по коже, и потому что это скрывает правду, которую он не хочет, чтобы полковник учуял. Он переодевается со скоростью света в самом дальнем углу, стараясь не замечать, как ткань обтягивает его бедра.       Когда он возвращается к костру, Куоритч уже сидит, накинув одеяло на колени. Он с раздражающей легкостью хватает Джейка за запястье и тянет его вниз, к себе, но Джейк немного отодвигается от него.       Ветер завывает в маруи, дождь хлещет сквозь открытые створки. Джейк сворачивается калачиком, прижимая хвост к бедру, тепло уходит из него быстрее, чем огонь может его восполнить. Его раны жгут. Его тело отказывается расслабляться, отказывается отпускать тревожные звоночки, все еще звучащие в его голове. — Если ты подойдешь ко мне ближе, — бормочет Куоритч, — как ты делаешь по ночам, я не укушу.       Джейк бросает на него убийственный взгляд. -Я… Я бы мог.       Чья-то рука касается его плеча. — Мне не следовало говорить то, что я сказал раньше. — он произносит это так быстро, что слова даже не складываются в предложение. — Вот так. А теперь иди сюда.       Как будто этого достаточно, чтобы Джейк забыл или даже подумал о том, чтобы простить. Когда он не двигается, Куоритч дергает его за руку, и Джейк оказывается сидящим перед огнем, между ног мужчины, обхватившего его тяжелыми руками.       Он ненавидит признавать, что чувствует себя лучше, что тепло их тел постепенно прогоняет дрожь. Он убирает волосы со спины и наклоняется вперед, поближе к теплу костра. Затем тело полковника прижимается к нему, как вторая кожа, обволакивая его со всех сторон. Джейк опускает голову, инстинктивно пряча шею, и Куоритч, восприняв это как приглашение, кладет подбородок Джейку на плечо.       Языки пламени танцуют перед ними, это всепоглощающая, неугомонная игра. По коже Джейка пробегают мурашки, когда он чувствует, как второй хвост обвивается вокруг его ноги, словно якорь, и теперь он больше не может винить холод. Он чувствует, как с каждым вздохом поднимается и опускается грудь полковника, не глубоко в том месте, где его поврежденные ребра прижимаются к ребрам Джейка. Он на мгновение задумывается, как бы они выглядели для любого, кто мог бы прямо сейчас войти в маруи, и абсурдность этого почти заставляет его рассмеяться.       Он протягивает порезанные ладони к огню, бинты, пропитанные кровью и водой, больно натягиваются на его коже. Он слышит, как Куоритч глубоко вздыхает, когда ветерок доносит запах крови прямо до их носов. — Знаешь, — тихо начинает Куоритч, и Джейк спиной ощущает вибрацию каждого слова, — я не в первый раз вижу, как двое мужчин заканчивают подобным образом. Замерзшие. Избитые до полусмерти. Истекающие кровью. Одни, застрявшие в дыре, из которой они не могут выбраться… Он замолкает, позволяя треску костра заполнить пространство. — Это выводит на поверхность некоторые вещи. О существовании которых никто из них даже не подозревал.       Куоритч ждет, словно надеясь на ответ, а Джейк не настолько глуп, чтобы попасться в ловушку. Он знает, что делает этот ублюдок, как тот выискивает новые способы унизить его. — Ты всегда так много болтаешь? — Бесстрастно спрашивает Джейк. — В этой дыре больше нечем заняться, — отвечает Куоритч. — И, к сожалению для меня, ты единственный, с кем я могу этим поделиться. — Несколько дней назад ты был готов в прямом эфире на весь мир вышибить мне мозги, а теперь… — Джейк не отрывает взгляда от пламени. — теперь я даже не понимаю, что ты пытаешься сказать. — Я ничего не говорю, Джейк.       Тепло внезапно исчезает, как будто безжалостно срывают повязку. Куоритч отстраняется, увеличивая между ними небольшое расстояние, и Джейк мгновенно упускает это тепло, его тело реагирует прежде, чем гордость успевает взять верх.       Огонь гаснет слишком быстро, и если они уже пошли на риск, то могли бы как следует согреться. Джейк встает, осматриваясь в поисках чего-нибудь еще, чем можно было бы подбросить в качестве дров в огонь, и его взгляд падает на корзину Куоритча, ту самую, куда он сложил все использованные бинты. Куоритч, похоже, готов запротестовать, но Джейк вываливает все содержимое в огонь, и тот вспыхивает с новой силой. Воздух мгновенно наполняется смешанным ароматом их обоих.       Теперь у него есть выбор: сесть где-нибудь в другом месте или устроиться поудобнее между ног мужчины, по-прежнему раздвинутых и ожидающих, под острым и голодным взглядом Куоритча, наблюдающего за тем, что Джейк будет делать дальше.       Если он хочет приручить зверя, с которым оказался в ловушке, он должен это понять, но он не сможет этого сделать, пока между ними воздвигнута стена.       Ладно, сумасшедший ублюдок. Давай посмотрим, на что ты способен.       С огнем могут играть двое, а Джейк слишком много раз выживал, чтобы бояться огня сейчас.       Он садится обратно на место, и Куоритч снова прикасается к нему, обхватывая руками за талию, как тогда, когда они летели на Торуке сюда. Хватка усиливается, когда полковник тщетно обнюхивает воздух в поисках доказательств того, что Джейк принадлежит ему.       Если ты хочешь победить зверя, ты должен думать как зверь. Веди себя соответственно. — Что бы ты сказал о новой сделке, Куоритч?       Джейк медленно поворачивается к нему лицом, намеренно обнажая шею. На его коже остались только синяки. Зрачки Куоритча расширяются в оранжевом свете костра, хотя его лицо остается жестким, словно высеченным из камня. — Если ты просишь меня встать и потанцевать, Салли… — Может быть, в другой раз, — перебивает Джейк и берет куру Куоритча в руки, и она повисает между ними, грязная, с торчащими под уродливыми углами прядями волос, заплетенных в косу. Куоритч напрягается, сквозь зубы у него вырывается шипение. — Я позволю тебе оставить на мне свою метку, когда захочешь, — тихо говорит Джейк, — если ты позволишь мне «покопаться» в твоей голове, когда я захочу.       Губы Куоритча изгибаются в улыбке, но на лбу появляются складки. — Какой тут подвох, Джейк? — Никакого подвоха нет. Я просто пытаюсь ускорить процесс. — Ускорить, — повторяет Куоритч, словно эхо, пробуя слова на вкус. — Я начинаю понимать, как ты так быстро поднялся по служебной лестнице, капрал. Я знал, что в твоей голове мало что происходит, но, видимо, у тебя есть рот. На что еще он годится?       Джейк шипит и хватает его за руку, вонзая когти в повязку на ране Куоритча. — Да или нет. Я больше не буду предлагать.       Куоритч хватает его за горло, но Джейк не отпускает. Между ними проскакивают искры, чистое трение, чистая ненависть. Ни один из них не сдается. — Дикарь, — рычит Куоритч. — Совсем как твоя жена. — Да или нет?       Огонь в глазах Куоритча угасает, в то же время пламя в них становится еще ярче. Его рука соскальзывает с подбородка Джейка, ровно настолько, чтобы повернуть шею Джейка к себе. — Хорошо, — наконец говорит он. — Мы заключили еще одну сделку.       Затем он поднимается так же резко, как за окном бушует буря, и оборачивает одеяло вокруг талии, как полотенце. Джейк краем глаза наблюдает за тем, как Куоритч роется в корзинах, и кровь застывает у него в жилах, когда Куоритч возвращается с ножом в руке. Дерьмо. Я должен был спрятать его. — Что ты с этим будешь делаеть? — спросил Джейк. — Увидишь, — отстраненно, почти как в трансе, отвечает Куоритч.       Джейк проклинает клан Мангкван, их сумасшедшую и все те извращенные идеи, которые они вбили в голову полковника. — Тебе лучше не двигаться, — добавляет Куоритч с усмешкой. — Мне бы не хотелось причинять тебе боль.       Он садиться верхом на Джейка, придавив его своим весом, одной рукой отталкивая его назад, хотя Джейк по-прежнему опирается на локти. Лезвие приближается к его горлу, зависая прямо над железой. Все инстинкты Джейка кричат о том, чтобы бежать, сражаться, что-то делать. Острие вонзается ему в кожу.       Джейку хочется укусить его. Вырвать зубами яремную вену. Лезвие медленно опускается. Не глубоко, но обжигает, жжение обостряется от осознания того, что он должен позволить демону сделать это с ним.       Когда губы Куоритча сомкнулись на его шее, Джейк потерял контроль и рухнул на спину, воздух вырвался из его легких одним прерывистым выдохом. Он не мог пошевелиться. Не мог оттолкнуть его. Он цепляется за плечи Куоритча последними остатками своей воли, когда клыки вонзаются в его кожу, слюна заливает рану, проникая в кровоток. Мир сужается.       Цитрусовый огонь. Этот аромат притягивает к себе каждую частичку Джейка.       Джейк никогда не испытывал ничего подобного. Словно дым застилает все его чувства: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус, пока в его мире не остается только Куоритч.       Куоритч. Куоритч. Куоритч.       Больше ничего не существует.       Когда демон поднимает голову, вокруг его рта и на зубах размазана кровь, и, хотя это он поставил метку, он выглядит более потерянным, чем чувствует себя Джейк. Куоритч шипит на него, обнажая клыки. Джейк опускает голову так низко, как только может, отворачивает морду, прикрывает горло и глаза руками, уши плотно прижаты к голове, хвост совершенно неподвижен. — Значит, это работает, — шепчет Куоритч. — Салли, посмотри на меня.       Джейк не двигается. Он не осмеливается, когда над ним стоит мужчина помоложе, покрупнее и посильнее. — Посмотри на меня!       Его тело подчиняется прежде, чем успевает вмешаться мысль, глаза поднимаются, чтобы встретиться с этим взглядом цвета расплавленного золота. Куоритч снова смеется. — Жаль, что у людей этого нет, — говорит он. — Ты бы не побежал за своей маленькой сучкой, если бы у тебя был такой короткий поводок.       Он облизывает губы, ощущая вкус крови Джейка. — И все же, — добавляет он, прижимая ладонь к открытой ране, чтобы остановить кровотечение, — я не такой дикарь, как ты.       Джейк позволяет ему это. Он не сопротивляется. Едва дышит. — Я мог бы воспользоваться таким трюком, — мягко продолжает Куоритч. — До тех пор, пока не забудешь даже свое чертово имя.       Джейк задыхается, когда мир медленно начинает обретать свои краски. — Но что в этом веселого?       Джейк неуверенно поднимает голову, снова приподнимаясь на локтях. — Тогда зачем это делать? — спрашивает он, и звук собственного голоса кажется чужим для его сознания. — Чтобы ты не забывал, — шепчет Куоритч ему на ухо. — Не забывал, что мертвец поддерживает в тебе жизнь. Что ты принадлежишь мертвецу — тому, кого ты предал, в ком разочаровался.       Последнее прикосновение языка к железе Джейка заставляет его мысли бессмысленно вертеться на месте. — Если бы не этот мальчик, — добавляет Куоритч, — я бы ни секунды не колебался, чтобы отомстить.       Когда он наконец отрывается от него, Джейку впервые удается вздохнуть полной грудью. Он чувствует себя хуже, чем после утреннего похмелья, ему кажется, что его плоть и вены вывернуты наизнанку.       Дым все еще застилает ему глаза, даже когда ему перевязывают горло или подносят к губам миску с водой. Туман рассеивается, только когда они оба садятся на край гамака. Единственный запах, который он может уловить, — цитрусовый. Ничего больше. Не его собственная. Не кровь. Не дождь. Только запах Куоритча.       Представить. Представить что-то. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет! Не выходит! — Я человек слова.       Его куру лежит на коленях Джейка, щупальца касаются его ноги, отчаянно ища, к чему бы прикрепиться. На шее под повязкой пульсирует кровь. Дым рассеялся.       План. Да, у него был план, когда он делал новое предложение. Это должно сработать. Он собирается воплотить его в жизнь.       Я заставлю тебя пожалеть обо всем, что ты мне сделал.       Я заставлю тебя увидеть.       Любыми средствами.       Даже если это будет последнее, что я когда-либо сделаю.