Пепел прошлого

      Еще два дня пролетают как в тумане. Два дня, в течение которых они в основном забывают о своих разногласиях и позволяют друг другу отдохнуть, дать порезам время затянуться, а ранам — время, необходимое для их заживления.       Джейк не может вспомнить, когда в последний раз он так много спал. Вероятно, тогда, когда он и его семья еще жили в лесу, до возвращения людей, до того, как его ночи сменились планами и военными стратегиями, постоянным беспокойством за Нейтири и детей, невыразимым, вездесущим страхом смерти. Джейк точно знает, как выглядит смерть и что она оставляет после себя. Он поклялся защищать их всех до последнего вздоха.       Он потерпел неудачу.       Куоритч продолжает держать его в напряжении постоянными переменам в его настроении. Только что все было спокойно, а в следующее мгновение тишину разрывают взрывы, но теперь они короче и почему-то менее разрушительны. Джейк не хочет думать о том, сколько раз за эти два дня он просыпался в объятиях этого мужчины, уткнувшись лицом в широкую грудь, а Куоритч наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц, лениво поглаживая его шею и уговаривая закрыть глаза и поспать еще немного.       Джейк убеждает себя, что это стратегия. Что еще это может быть? Чем больше Куоритч уговаривает его отдохнуть и быстрее восстановиться, тем скорее они смогут покончить друг с другом. И все же, между едкими замечаниями, язвительными репликами и этой хрупкой, незнакомой заботой, Джейк чувствует, как между ними возникает что-то еще, чему он не может дать точного названия. Такое чувство, что все было почти так же, как в Бриджхеде, когда они слаженно работали вместе, когда Джейк был под надежным крылом полковника. Иногда он оставался после работы, просто чтобы поговорить. Они были только вдвоем в кабинете Куоритча, время от времени выпивали по бокалу виски, и Куоритч говорил ему, что он хорошо справляется со своей работой, что он гордится им, а затем как бы невзначай выпытывал мелкие подробности о Джейке и его прошлом. Мужчине не составило труда разговорить его, и Джейк обнаружил, что говорит без всяких ограничений. Куоритч был первым человеком, с которым он заговорил о смерти Томми.       А еще в комнату ворвался слон. Каждое утро Джейк просыпается с эрекцией, прижатой к его телу, и они оба делают вид, что ее нет. Если быть честным с самим собой, он даже не мог винить Куоритча, он мог винить только их тела. Он слишком хорошо помнит, как все начиналось, как трудно ему было в двадцать лет держаться подальше от Нейтири. Если бы не лекарства На’ви, единственное, что смогла бы сделать его жена, — это забеременеть. Макс как-то сказал ему, что в течение года бывают периоды, когда либидо На’ви резко возрастает, и в сочетании с человеческой ДНК… это приводит к усилению физической тяги. Тягу, которую трудно обуздать. Особенно для молодого мужчины.       Хуже всего признавать, что что-то инстинктивное в нем откликается на внезапные проявления демона. Стыд обычно подавляет этот инстинкт, но он не знает, надолго ли, потому что ненависть и потребность взять что-то обратно, отомстить в той или иной форме, начинают действовать сильнее, чем когда-либо давил этот стыд.

***

      Воспоминание приходит легко, и они погружаются в него, как в уже запущенный фильм. Куоритч находится где-то в глубине сознания Джейка, достаточно близко, чтобы Джейк мог почувствовать сквозь тонкую нить тревоги, страха перед тем, что ему могут показать. Но Джейк не собирается причинять ему боль сегодня. Не сильную.       Ло’ак и Паук бегут впереди них, их голоса перекрывают друг друга в порыве мольбы и волнения. — Хорошо, хорошо, я покажу тебе, — сказал тогда Джейк. Затем, более спокойно, Ло’аку — Но ни слова твоей матери об этом.       Как бы сильно он ни ненавидел это, он знал, что однажды ему придется рассказать им, что такое война, та, что люди принесли с собой. Нельзя защититься от того, чего сам не понимаешь. Оба мальчика сосредоточенно наблюдали, как он показывал им части винтовки, как вынимать магазин и вставлять его обратно. — А мы тоже можем попробовать? — Спросил Паук, проводя пальцами по корпусу. — Один раз, — ответил Джейк. — А потом мы вернёмся обратно. — Жаль, что Нетеям не пошел, — пробормотал Ло’ак. — Он слишком похож на твою мать, — со вздохом сказал Джейк. — И она все равно не хочет, чтобы кто-то из вас прикасался к оружию. — Но оно более эффективное, папа, — настаивал Ло' ак. — Пуля быстрее стрелы. С его помощью можно убить гораздо больше небесный людей.       Жажда убийства. Ненависть в их сердцах. Опасная игра. — Эй, — резко сказал Джейк. — Не забывай, что твой друг — человек.       Затем он слегка прижал два пальца к груди Ло’ака, над его сердцем. — И не забывай, что здесь бьется сердце, которое тоже принадлежит человеку. Не все люди заслуживают смерти, Ло’ак». -Да, сэр. — Ты сделал что-то хорошее, — эхом отдается в памяти голос Куоритча, далекий, растянутый на бесконечных полях воспоминаний. — Я сделал что-то необходимое, — поправляет его Джейк. — В этом нет ничего хорошего. Они должны знать лесные обычаи, как жить в гармонии с Пандорой, а не учиться целиться и менять обоймы.       Они продолжают наблюдать, как разворачиваются воспоминания, и Джейк намеренно задерживается на том моменте, когда Паук впервые взял оружие в руки, чувствуя, как оно неуклюже и тяжело весит. — Ты — одна из причин, по которой дети стали проситься спать с ружьями рядом с их гамаками, — говорит Джейк. — В том числе и с твоим собственным оружием.       Еще один маленький нож вонзается и возвращает Джейка в настоящее. Благодаря этой связи он чувствует, что то, что он показал, достигло цели. Есть странное удовлетворение в том, что в глазах, так часто наполненных эгоизмом и разрушением, мелькает печаль.       Джейк подтягивает колени к груди, гамак шуршит под ним. Куоритч лежит напротив него, опустив взгляд на колени, погруженный в свои мысли. Их куру остаются соединенными, являясь живым мостом между ними.       Перед глазами Джейка возникают образы, которых он никогда раньше не видел. Светловолосый ребенок бежит по двору фермерского дома, зажав под мышкой старое, проржавевшее ружье. Мужчина показывает ему, как стрелять из него, сидя на вершине стога сена.       Джейк прерывает связь, когда у него сжимается грудь. Они оба быстро моргают, потирая лбы ладонями. Они были связаны все утро. Время странно искажается, когда погружаешься в воспоминания и чувства. — Ты хочешь теперь, чтобы… ну ты понимаешь? — спрашивает Джейк, убирая волосы с шеи. Сделка есть сделка.       Это, кажется, окончательно выводит полковника из себя; он жестом подзывает Джейка поближе. Губы прижимаются к его коже, и Джейк вместо этого сосредотачивается на куру Куоритча: оно покрыто засохшей кровью и песком, пряди спутаны и шершавы. — Тебе следует лучше заботиться об этом. — Я не принимаю советов от тех, у кого вместо волос копна, — бормочет Куоритч между влажными поцелуями. — Надо было побрить тебя налысо еще в Бриджхеде. — Это часть культуры, — обиженно говорит Джейк. — Это помеха, Джейк. — Куоритч хватает его за волосы и резко отводит голову в сторону, удерживая в таком положении, пока слюна не покроет его железу. — Видишь?       Даже после того, как Куоритч отпускает его и оставляет в покое, комната еще несколько секунд кружится. Сердце Джейка колотится о ребра, мысли сливаются в единое опасное желание подчиниться, сделать все, что ему скажут. Куоритч слегка касается щеки Джейка, затем оставляет пальцы под подбородком, заставляя их взгляды встретиться. В этом есть что-то такое, что-то грубое, что-то, что раздвигает границы их отношений. Затем этот пронзительный взгляд падает на его рот, губы демона слегка приоткрываются, он слегка наклоняется вперед.       Джейк первым отводит взгляд и встает. — Последнее предложение помочь тебе с косой. — говорит он, переминаясь с ноги на ногу, и неловкость момента заставляет его нервничать. — Или мы можем начать отрабатывать навыки стрельбы из лука.       Это заставляет полковника двигаться. Они устраиваются на полу рядом с тусклым светом, льющимся из входа в маруи. Джейк берет миску, наливает в нее чистой воды и жестом приглашает Куоритча. Майлз садится между ног Джейка, выпрямив спину и положив свои руки Салли на колени.       Джейк осторожно берет длинную косу куру. С этого ракурса она выглядит еще хуже. Он начинает расплетать волосы, распутывая пряди, легко пропуская их сквозь пальцы, чтобы предотвратить ломкость. Ему никогда не хватало терпения заплести волосы самому себе, но он любил помогать с этим детям. Тук позволяла ему укладывать ее волосы только потому что жаловалась, что ее мать иногда бывает слишком суровой, но Джейк понял, что это была просто маленькая ложь, чтобы он проводил с ней больше времени. — Не двигайся, — бормочет Джейк, скорее по привычке, чем по приказу. Куоритч фыркает. — Я не двигаюсь.       Джейк продолжает, проводя пальцами по прядям, распутывая узлы, вместо того чтобы выдергивать их. Он опускает волосы в миску, смывая всю грязь. Чем больше он работает, тем сильнее Куоритч ерзает на месте. Разговор между ними завязывается сам собой, и в конце концов они начинают рассказывать о своей военной жизни, о командировках, о командирах и инструкторах, о войне, какой они ее знали. — Это хаос. На поле боя все логично, — продолжает Куоритч. — Приказы. Цели. Ты делаешь свою работу, и мир продолжает вращаться.       Он наклоняет голову ровно настолько, чтобы Джейку пришлось поправить хватку. — У тебя хорошо получалось. Лучше, чем у многих других.… Пока ты был ещё со мной.       Джейк не сводит глаз с его косы, расплетая упрямый клубок у основания, но что-то в этом есть такое, что ранит. От его слов по коже Джейка пробегают мурашки.       “Пока ты был ещё со мной» — Да. Так и было. — Он колеблется, затем добавляет тише, — Иногда мне не хватает спешки. Ясности, знаешь ли. Того момента, когда все остальное на время замолкает. — Ты мог бы сохранить это, — так же тихо говорит Куоритч. — Если бы ты остался верен.       Джейк все еще держит руку неподвижно. — Верен кому? Тебе? Начальству? Системе, которая разрушает дома, убивает детей и называет это долгом?       Куоритч поворачивает голову, чтобы посмотреть на него в ответ. — Преданный своему виду.       Джейк выдыхает сквозь зубы и продолжает расчесывать косу, немного жестче, чем раньше. — Я выбрал свою семью. — И посмотри, к чему это привело, — парирует Куоритч с той же дерзостью в голосе.       Спокойствие между ними начинает давать трещину. Джейк смывает остатки грязи и отжимает воду с прядей, задерживая пальцы на секунду дольше, чем необходимо, прежде чем начать заплетать их обратно. Он уже не так нежен, как вначале, и его охватывает разочарование. — Ты всегда так говоришь, — бормочет Куоритч, впиваясь когтями в коленные чашечки Джейка. — Семья. Как будто это какое-то волшебное слово, которое смывает кровь с твоих рук.       Джейк сжимает челюсти. Он продолжает заплетать косу, дергая чуть сильнее, чем нужно, и пряди туго натягиваются между его пальцами. — Осторожно, — говорит он ровным голосом. — Ты забываешь, что и ты тоже весь в пятнах.       По спине Куоритча проносится тихий смешок. — Разница в том, что я никогда не притворялся, что был святым.       Вот и все.       Джейк снова замирает, костяшки пальцев побелели. Его хвост резко взметнулся за спиной. Он заканчивает заплетать косу и закрепляет ее кожаным шнурком. — Ты не можешь переписывать это так, будто я был наивным, — огрызается он. — Как будто я не понимал, от чего отказываюсь.       Куоритч поворачивается так, чтобы Джейк мог видеть его профиль. — Ты отказался от власти, — говорит он. — От уверенности. Из мира, в котором был смысл. — И ты остался. И посмотри, во что это тебя превратило.       Слова звучат тяжело. — Осторожнее. — Приказ отдается в мышцах Джейка, вызывая покалывание.       Подчинись ему. Твою мать. Нет, черт возьми.       Джейк наклоняется вперед, обдавая горячим дыханием ухо Куоритча — Или что? Ты напомнишь мне, кому я принадлежал раньше?       На секунду кажется, что сам воздух вот-вот взорвется. Джейк чувствует, как пульсирует у него в горле, в запястьях, как поднимается это старое, опасное желание — бороться или сдаться, подчиниться или сжечь все дотла. Животное снова стучалось в дверь толщиной с бумагу.       Когти Куоритча вонзаются все глубже, так, что могут прокусить кожу. — Ты все еще дразнишь зверя, Салли. — Забавно, — рычит Джейк. — Я подумал о том же.       Джейк хватает мужчину за волосы и оттягивает его голову назад настолько, что тот морщится от боли. Они шипят друг на друга, оскалив клыки, глаза горят, лица в нескольких дюймах от того, чтобы переступить черту.       Затем снаружи раздается рев.       Зов икрана, достаточно близкий, чтобы он отдавался вибрацией во всем маруи, в костях и мышцах.       У Джейка первым перехватывает дыхание, инстинкт окатывает его холодной волной. Он поворачивает голову в сторону входа, уши подергиваются, когда звук раздается снова, теперь уже ближе, нетерпеливый.       Руки Куоритча, лежавшие на коленях Джейка, ослабли, но не разжались полностью. — Это твой? — спрашивает он, и солдат возвращается на место.       Джейк сглатывает. — Нет.       Они вместе выходят на улицу, готовые встретить лицом к лицу любую опасность, которая может их подстерегать. Вверху, на фоне израненного, затянутого облаками неба, кружит икран, широко раскрыв крылья, словно стервятник. Его боевой к лич рассекает воздух, и собственный икран Джейка отвечает ему тем же. — Капкейк? — он слышит, как Куорич дышит рядом с ним.       Икран без предупреждения ныряет вниз и приземляется на мокрый песок прямо перед ними. Он резко щелкает клювом в направлении Джейка и складывает ярко раскрашенные крылья, перепонки которых тут и там испещрены полосами красной краски. Боб появляется из-за маруи и приземляется за спиной Джейка, защищая своего всадника расправленными крыльями. — Капкейк! — Куоритч направляется к ней, и ярость икрана тает, как только она улавливает его запах. Джейк не может сдержать улыбки при виде того, как Куоритч прижимается лицом к ее шее, трется щекой о ее шкуру, гладит ее и похлопывает по спине с легкостью, граничащей с нежностью. — Как, черт возьми, ты нашла меня, девочка? А? Как ты меня нашла?       Джейк приближается маленькими, осторожными шажками, стараясь не раздражать ее снова. Икран позволяет ему слегка коснуться ее клюва. — Что скажешь, полковник? — Тихо спрашивает Джейк. — Все еще думаешь, что они недостаточно умны, чтобы понять?       Куоритч одаривает его улыбкой, или, по крайней мере, Джейку кажется, что она предназначена ему, потому что полковник почти не отрывает взгляда от икрана. — Этот мир… — Джейк продолжает тихим от благоговения голосом. — Он может так много предложить.       Впервые Джейк замечает во взгляде Куоритча что-то, очень похожее на признание, и сердце Джейка замирает.       Затем одним плавным, отработанным движением Куоритч вскакивает в седло. — Эй, какого черта, по-твоему, ты делаешь?       Куоритч выглядит почти очарованным, когда устраивается поудобнее, его глаза светятся неподдельной радостью. Он устанавливает связь, и икран радостно щебечет под ним. — Именно так это и выглядит. — Шторм может разразиться в любую секунду. Нельзя просто так взлететь. — Нет, Джейк.       Крылья сильно бьют, взмывая ввысь, и Джейку ничего не остается, как последовать за ним.       Некоторое время они летели над бурлящим океаном, высокие волны разбивались о скалы, как о титанов, белые брызги взлетали вверх, целуя их кожу. Воздух становится холоднее с каждой секундой, молнии летят со всех сторон, но они все равно летят дальше, воодушевленные, поглощенные дикостью происходящего.       Улыбка и смех Куоритча становятся заразительными. Прежде чем Джейк осознает это, он тоже смеется. Каким-то образом они превращают даже это в соревнование: кто быстрее, кто сможет подлететь ближе к волнам, не промокнув, кто сможет первым перехитрить соперника. — Справа от тебя! — Кричит Джейк, стараясь перекричать рев ветра и воды. Он переворачивается вверх тормашками над полковником, на мгновение хлопает его по плечу, затем занимает прежнюю позицию и бросается вперед. Куоритч отказывается уступать, подлетая так близко, что их икраны щелкают и толкаются друг друга в воздухе, заставляя Джейка снова отступить.       Даже увлеченный их безрассудной игрой, Джейк краем глаза следит за водой внизу. Море бурное, неспокойное, но если бы он сосредоточился, то мог бы заметить то, что искал в этом районе несколько недель назад. Еще одно подводное Древо Душ. В менее посещаемом соседними кланами. Если бы он смог найти его, он мог бы привести туда Куоритча. Убедите его присоединиться. Дайте ему шанс избавиться от призрака того, кем он был раньше.       Под ними поверхность океана прорезают острова поменьше, массивные скальные образования окружают некоторые из них, как естественные крепости. На них никто не живет. Они вьются между каменными шпилями, двигаясь против течения. — Эй, Салли! — Джейк едва различает голос Куоритча — Нам нужно возвращаться! — Что?       Ветер и волны заглушают их слова. Куоритч подходит ближе, осматривая окрестности, и Джейк замечает, каким встревоженным он выглядит. Но Джейку кажется, что ничего необычного в этом нет. — Нам пора возвращаться! — Почему? — Плохое предчувствие, — кричит Куоритч, уже сильно накренившись, и поворачивает обратно тем же путем, каким они пришли.       Джейк думает, что было бы намного проще, если бы у нас обоих была связь. И тут мир, кажется, перестает вращаться. Нет. Нет. Нет!       Он забыл позвонить. Забыл сообщить о себе. Он не разговаривал со своей семьей больше двух дней. Как он мог забыть?       Когда они мчатся обратно, тревога скребет его грудь из-за совершенной ошибки, Джейк чувствует это — безошибочное ощущение, что за ним наблюдают, сверля его взглядом с зазубренных вершин скал внизу. Маруи не выдерживает первых пяти минут после прибытия. Джейк проносится сквозь все это, как ураган, которому дают волю руки, рывком открывает все ящики, и все, что в них находится, рассыпается по плетеному полу. Он проверяет одни и те же места дважды, трижды, ощупывая их пальцами, его пульс учащается. Нигде ничего нет.       Черт, нет, нет, нет…       Он заглядывает под гамак, встряхивает его на случай, если коммуникато запутался где-нибудь в тканях. Снова открывает ящик, где он обычно его держит. Он знает, что его нет снаружи, не может быть. Он перебирает все еще раз, как будто ответ может появиться сам собой, если он присмотрится как следует.       Он просто исчез.       На другой стороне маруи Куоритч прислонился к входному косяку, скрестив руки на груди, в расслабленной позе, выглядя почти скучающим. Джейк едва успевает взглянуть на него, как у него начинают трястись руки, перед глазами темнеет, а мысли о том, что его семья беспокоится о нем, заставляют его нервничать. И он не может просто уйти, чтобы вернуться к ним, не тогда, когда на его шее все еще остаются синяки, не тогда, когда его запах едва заметен из-за доминирующего аромата Куоритча на всем его теле, указывающего на еще одну ошибку, которую он совершил. — Ты, — рычит он, резко поворачиваясь к источнику всего зла.       Куоритч приподнимает бровь.       Джейк пересекает пространство в три больших шага и останавливается совсем рядом с ним. — Где мой коммуникатор?       Губы Куоритча кривятся, скука не покидает его лица. — Понятия не имею. — Чушь собачья, — огрызается Джейк. — Куда ты его засунул? — Я не трогал твою чертову рацию.       Джейк смеется, резко и задыхаясь, звук кажется неправильным даже для его собственных ушей. — Ты думаешь, я поверю, что ты не трогал то единственное, что мне нужно, чтобы поговорить со своей семьей?       Выражение лица Куоритча становится жестче, его спина выпрямляется еще больше, чтобы возвышаться над Джейком. — Мне абсолютно наплевать, заговоришь ты с ними или нет.       Джейк подходит ближе и, не задумываясь, тычет пальцем в грудь Куоритча. — Тогда где же она, черт возьми? Ты здесь единственный, кроме меня, человек, ты единственный, кто мог бы…       Куоритч отшвыривает его руку, затем обхватывает Джейка за горло, выдавливая из него слова. — Ты в двух секундах от того, чтобы пожалеть о своем тоне. Я не знаю, где она. И точка.       Нет, Джейк знает, что он лжет. Другого объяснения не было. — Ты бы сказал, где она, — говорит он, изо всех сил пытаясь говорить, а пальцы давят ему на горло. — Если бы я дал тебе что-нибудь взамен? — Он не смог придумать никакой другой приманки.       Куоритч, кажется, обдумывает это, его хватка ослабевает, взгляд смягчается, на лицо возвращается дерзкая ухмылка. Джейк становится более гибким, его плечи опускаются, отчего он кажется меньше ростом, а руки лежат по бокам набедренной повязки полковника. Куоритч наклоняется, и Джейк готовится к чертову поцелую, но он так и не целует его. Вместо этого губы касаются его уха. — Хорошая попытка, но мой ответ тот же. — Он отпускает шею Джейка, но его руки и взгляд остаются на месте. — Как насчет того, чтобы ты перестал вести себя так стервозно и вернул все то дерьмо, которое ты выкинул, на свои места?       Но он не отодвигается ни на дюйм. В его золотистых глазах светится вызов, и Джейк ненавидит его. По-настоящему ненавидит, потому что он точно знает, как сильно нужно надавить, чтобы причинить боль, заставить его унизиться. — Ты хочешь, чтобы я умолял? — спрашивает он, выдавливая из себя слова. — Я думал, ты сказал, что не будешь умолять. — Палец ласкает его подбородок, приподнимая его. — Я бы сделал это ради этого. — Хм.       Их лица так близко, дыхание смешивается, золотистые глаза прожигают насквозь, и на этот раз Джейк наклоняется вперед, ловя эти ядовитые губы. Это выходит слишком мягко, а он терпеть не может нежностей. Он кусает Куоритча за нижнюю губу, заставляя его приоткрыть рот и просунуть внутрь язык. Это уже само по себе очередная схватка языков и клыков, укусов и окровавленных губ. Это совсем не похоже на поцелуй, это владение, и Джейк старается, чтобы ублюдок запомнил это. Когда они отстраняются друг от друга, у них уже перехватывает дыхание. На губах Куоритча снова появляется эта чертовски заразительная улыбка, и Джейк повторяет ее, просто чтобы правильно разыграть свои карты. Затем мужчина облизывает губы. Но когда Джейк наклоняется за добавкой, он останавливается. — Мило. Но, возможно, ты захочешь сохранить это, потому что я все еще не знаю, где они.       И с этими словами он разворачивается на пятках и выходит на улицу, оставляя Джейка расстроенным из-за того, что он не может связаться со своей семьей, злым на себя за то, как легко он прогибается, чтобы найти способы подчинить себе демона, и чертовски разозленным из-за того, что у него начинается стояк, терзающий его чувства.       Остров достаточно велик, чтобы можно было затеряться на нем, если будет желание. Майлз быстро проходит мимо икранов, которые кажутся такими же беспокойными, как он и Салли, и исчезает в биолюминесцентной листве, оживающей с приближением затмения.       Он находит тихий уголок глубоко в сердце острова, у основания дупла в массивном стволе дерева, достаточно широкого, чтобы полностью спрятать его тело. Салли все равно не последовал бы за ним, но Майлз хочет побыть наедине, даже здесь, даже в этом аду, который принадлежит только им двоим.       Его рука без усилий скользит под набедренную повязку, его тело молит о быстром освобождении, и все же оно выдает его самым унизительным образом. Его кулак — ничто по сравнению с тем, что дал ему Салли, с этим ужасным, влажным, тесным жаром. Это наполняет его яростью, глубокой уверенностью в том, что что-то в нем пошло не так, и это невозможно исправить. Как бы усердно и быстро он ни работал, ему не достичь этого сладостного наслаждения. Оцепенение удерживает его в постоянном состоянии погони за этой неосязаемой потребностью.       Он резко выдыхает и останавливается. Если он не может получить облегчение, то, по крайней мере, должен быть в состоянии прекратить это. Но даже это оказывается невозможным, потому что все, что он видит, — это Салли. Малейшая мысль о нем заставляет его член пульсировать, заставляет его тело реагировать как предатель. Это хуже, чем когда-либо. Хуже, потому что теперь он знает, что это не случайность. Это не мимолетная реакция. Это похоже на навязчивую идею.       Когда это случилось в первый раз — вскоре после того, как его вернули обратно, проинформировали о его новом задании и указали на цель, — он не связал эти дикие желания с человеком, которому собирался отомстить. В то время Салли был именно тем человеком, которого он должен был сломить, решить проблему, исправить предательство. Но после нескольких месяцев, когда он засыпал с мыслями о Салли и просыпался с проблемой между ног, игнорировать это становилось все труднее и труднее.       Чертово тело. Чертовы ядовитые мысли. Должно быть, лабораторные халаты что-то напутали, когда восстанавливали его, и теперь он расплачивается за их неудачные эксперименты.       Он думает о поцелуе. О том, как часто ему хотелось сделать то же самое, на что он подтолкнул Салли. Как легко все могло бы пойти дальше, как сильно он этого хотел. Но сквозь все эти желания проникает что-то еще, что-то чуждое.       Чувство вины.       Чувство вины за человека, который стал причиной его смерти. Перед человеком, из-за войны которого погибла мать его ребенка. Перед человеком, из-за которого RDA вернула его обратно в это тело. Перед человеком, из-за которого погибло его отделение. Дважды. Чувство вины за то, что все зашло так далеко. Чувство вины из-за того, что, возможно, он зашел слишком далеко, и это все напрасно, ради вкуса мести мертвеца.       И все же, чувство вины гложет его, когда он думает о Пауке. Или когда он вспоминает, что Салли заставил его почувствовать через связь. Глубокая скорбь. Любовь. Потеря. Разочарование. Вещи, к которым Майлз никогда не должен был прикасаться, не говоря уже о том, чтобы носить их с собой.       Может быть… может быть, если он изменит тактику, если перестанет бороться с течением и позволит ему увлечь себя куда-то еще, это не будет казаться таким всепоглощающим. Может быть, есть выход, который не заставит его разрываться на части изнутри.       К тому времени, когда он решает вернуться, уже темнеет, а проблема все еще неприятно давит на него под обрывками ткани, которыми он укрыт. Его разум наконец-то приходит в норму, когда он замечает, как икран Салли нападает на Капкейк, полностью вцепившись ей в спину, и они оба издают странный визг, находясь в полном беспорядке. — Эй! Прекрати, ублюдок, — огрызается Майлз, швыряя камень, который попадает икрану Салли прямо в голову. — Правильно! Оставь ее в покое.       Когда Капкейк наконец вырывается на свободу, она сердито щелкает крыльями в направлении Майлза. Странная. Он игнорирует ее и уходит.       «Хорошо, милая. Будь сумасшедшей».       В маруи воцаряется гнетущая тишина, когда Майлз заходит внутрь. Все было расставлено по местам, беспорядок убран, пространство восстановлено, и теперь все выглядит так, как было раньше. Салли лежит в гамаке, повернувшись к нему спиной. — Джейк, — тихо шепчет он, но ответа не получает. Либо он уже спит, либо предпочитает не обращать на него внимания. В углу, где они обычно едят, Майлз замечает еду, разложенную на широком листе, явно предназначенную для него. Этот жест болезненно отзывается на его сердце, и он подавляет это чувство, запихивая его на задворки сознания.       Он подходит ближе и видит, что Салли действительно спит, а по его лицу текут высохшие слезы. Чувство вины снова пронизывает Майлза насквозь, поселяясь глубоко в его костях.       Новая стратегия. Верно?       Открытая дверь, которую он обещал Пауку.       Меняющийся человек.       Его тактический жилет лежит точно там, где он его оставил, — единственная вещь, которую Салли не тронул во время своих лихорадочных поисков. Майлз засовывает руку в один из карманов и достает два небольших устройства. Он мог бы вернуть их сейчас. Он должен. Но что-то в нем заставляет его колебаться. Без связи, странным, ебанутым образом, Салли принадлежит только ему. Он снова прячет их. Он вернет их. Утром.       Несмотря на его попытки спокойно лечь рядом, Салли все равно шевелится. Его глаза затуманены сном, расфокусированы, пока не останавливаются на Майлзе. Что-то в них застывает, и он отворачивается, снова подставляя спину.       Воздух достаточно холодный, чтобы Майлз мог притвориться, что причина в этом, когда он обнимает Салли за талию и притягивает его ближе, зарываясь лицом в его волосы. Это все равно что залезть в улей и попытаться достать мед, прекрасно зная, сколько раз тебя могут ужалить. — Ты все равно их не нашел, — бормочет Майлз, скользя ладонью по животу Салли. — Нет, — резко отвечает Салли.       Майлз чувствует, как Салли невольно расслабляется, дыхание сбивается, когда Майлз выдыхает ему в шею. — Послушай. Я помогу тебе найти их утром, хорошо? Ответа нет. — Хорошо?       По-прежнему ничего.       Рука Майлза опускается ниже, медленно очерчивая линию бедра Салли. — Просто чтобы ты знал, — бормочет Салли, — я все еще зол. — Насколько зол? — Достаточно, чтобы я не хотел видеть тебя рядом с собой. — Ты уверен в этом? — Майлз уже точно знает, как развязать набедренную повязку Салли, но ждет ответа. Он удивленно проводит пальцем по ткани, и Салли вздрагивает от неожиданности. — Я думаю, мы по-прежнему принадлежим друг другу, как раньше. — Если мы сделаем это, — рычит Салли сквозь стиснутые зубы, — я не хочу слышать ни слова из твоих уст. — Я могу с этим справиться. — Его губы касаются нежной кожи за ухом Салли. — Итак, ты меня ненавидишь?       Салли по-прежнему не оборачивается, но придвигается ближе, обвивая хвостом бедро Майлза. — Чертовски сильно.       Это все, что Майлзу нужно было услышать.       Он прижимает их губы друг к другу, отчего у него перехватывает дыхание, и его язык завладевает этими умными губами, которым всегда есть что сказать. Клыки впиваются в нижнюю губу, словно желая наказать его, и Майлз резко сдергивает набедренную повязку до лодыжек Салли. Он улыбается в эти губы, когда чувствует влагу между ног Джейка. Ему нужно что-то с этим делать, и побыстрее, он чувствует, что его член может взорваться, если он не введет его достаточно быстро.       Он прижимает два пальца ко входу Салли, играя с кольцом мышц, покрывая пальцы смазкой, затем медленно вводит их внутрь, наблюдая, как тот морщит нос по мере того, как принимает больше. Майлз раскрывает его, растягивая еще шире, и Салли тут же прикусывает тыльную сторону ладони, чтобы не издавать ни звука. Когда он добавляет еще один палец, то покрывает поцелуями шею Салли, покусывая то тут, то там нежную кожу, задевая мелкие кровеносные сосуды. Контроль Салли ослабевает по мере того, как эти пальцы входят и выходят из него, встречая толчки, поднимая ногу выше, чтобы у Куоритча был лучший доступ. Он трахает его, заставляя принимать его по самые костяшки пальцев, и, Боже, Майлз больше всего на свете хочет заставить его кончить так, чтобы он превратился в бессвязную массу, опьяненную всем, что дает ему Майлз.       Когда он достаточно раскрылся, Майлз остановился, чтобы сбросить их набедренные повязки на пол, и его хвост почти болезненно приподнялся, когда он увидел, как Салли перелезает через его талию.       Они снова целуются, слюни и укусы смешиваются, когда они оба получают то, что им нужно друг от друга. Ему нравится Салли таким, податливым, таким гибким, то ли из-за желания, то ли из-за ненависти, или из-за того, что с ним делает клеймо, но это все намного упрощает. Он хватает его за бедра и приподнимает достаточно, чтобы выровняться для входа. Они оба ругаются, когда Майлз позволяет силе тяжести сделать половину работы, и упругая задница Салли одним быстрым движением принимает его до самого конца. Из члена Салли вытекает так много предсеменной жидкости, что она стекает на Майлза, когда он начинает двигать бедрами.       Его разум затуманивается, когда он трахает его, грубо и быстро, и это сладкое удовольствие, наконец, разливается по его венам. С каждым резким толчком из него изливается смазка, покрывая талию и бедра Майлза. Это божественное ощущение, такое влажное, теплое и манящее, словно трахать что-то, сделанное из бархата. Губы Салли находят шею Майлза, и он теряет самообладание, когда тот тоже оказывается в его власти, вся сдержанность улетучивается, когда он врывается в это тугое тепло изо всех сил. — Я ненавижу тебя, — бормочет Салли срывающимся голосом, как будто он вот-вот заплачет. Его стоны эхом разносятся по всему маруи каждый раз, когда Майлз попадает в определенную точку глубоко внутри него. — Я тоже тебя ненавижу, Джейк.       Когти впиваются ему в плечи, клыки снова раздирают нижнюю губу. Они дергают друг друга за волосы, оставляют отметины и шлепки, пальцы впиваются в мышцы, пока не появляются новые синяки. Они потеют и хрипят, и так идеально сливаются воедино, что Майлзу на секунду кажется, что Салли создан специально для него. — Я собираюсь… я… — кричит Салли, но Майлз быстро обхватывает пальцами основание его члена. — Нет, это не так, — хрипит он и трахает его еще сильнее. Он чувствует, как набухает его собственный член, и меняет угол наклона, чтобы продолжать трахать Салли мелкими, резкими движениями, заставляя член двигаться с каждым толчком. Салли начинает трястись над ним, глаза закрыты, рот открыт, из него вырываются стоны и хныканье, которые направляются прямиком к члену Майлза.       Он убирает руку, когда чувствует, как его собственные шипы впиваются в мягкую плоть. Они кончают одновременно. Салли падает на него сверху, пачкая животы обоих, в то время как Майлз наполняет его до краев. Он мог бы кончить во второй раз, просто увидев, как приятно раскрашивать внутренности Салли.       Когда эйфория от оргазма проходит, Салли напрягается в его объятиях, прижимаясь к Майлзу, как маленькая коала. Майлз меняет хватку, прижимая его к себе, одна рука на спине Салли, другая на бедре, и обе они ласкают его кончиками пальцев. Но Салли все такой же напряженный. — Я делаю тебе больно? — Нет, — шепчет Салли Майлзу в шею. — Тогда почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот сбежишь и заберёшь с собой мой член?       Салли смеется, и сердце Майлза совершает странный скачок. — Я никуда не уйду.       Как сильно можно винить инстинкты, когда они исчезли, и единственное, что осталось, — это желание? Он хочет продолжать держать его так. Хочет повернуть голову и найти эти губы, и…       Думай о чем-то другом, черт возьми. — Ты думаешь, мы теперь квиты? — Спрашивает Салли, и Майлз рад, что можно отвлечься. — Или стали ими раньше? — Я думаю, мы всегда можем начать записывать. Чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. — Это вызывает у него очередной смешок и Майлз чувствует, как быстро бьются их сердца о грудную клетку. Салли приподнимается на локтях, и это еще хуже, потому что теперь он может сосредоточиться только на этих растрепанных волосах, обрамляющих его лицо, на этих больших желтых глазах, смотрящих на него в ответ, на светящихся узорах, к которым ему так хочется прикоснуться. — Ты так пахнешь для всей Пандоры? — спрашивает он вместо этого. Салли бросает на него взгляд, вздыхает, но в уголках его рта появляется подобие улыбки. — Что это было? Скажи ещё раз. — Выпечка. Целая чертова пекарня. — Да, да, выпечка. Короткий ответ — нет. — А длинный?       Салли снова вздыхает, закусывая губу. Майлз заправляет за ухо длинную прядь волос и готов поклясться, что тот прижимается к нему. — Твой запах отличается для всех людей, с которыми ты общаешься. Наш мозг ассоциирует его с самыми близкими вещами, которые мы знаем из нашей жизни. Например, для меня ты пахнешь лимонами и апельсинами… для других твой аромат — это нечто совершенно иное. — Я понимаю.        Он просто не может удержаться и слегка касается трех светящихся точек на лице Салли, прямо под его левым глазом. — Как это работает? — Мы действительно так убиваем время? — Спрашивает Салли и отодвигается ровно настолько, чтобы освободиться от пальца Майлза. — А как еще мы могли бы это сделать? — Может быть, просто замолчать? — Это наводит его на мысль.       Нет, нельзя. Ты теряешь самообладание еще больше, чем раньше.       Но он может. Он хочет этого до мозга костей, и если он чему-то и научился у Варанг, так это тому, что иногда нужно просто брать именно то, чего ты желаешь. — О, я сейчас заткну тебя как следует. — В этом поцелуе нет ни желания, ни боли, ни спешки. Он нежный, слишком нежный для них обоих, для того, что они значат друг для друга. Как бы неправильно это ни было, Салли целует его в ответ. Раз, другой, а потом он отодвигается, и Майлз целует его в уголок рта. Когда он пытается поцеловать его снова, Салли останавливает его, крепко прижимая ладонь ко рту Майлза. — Я уже не так сильно злюсь, — говорит он и снова прижимается головой к шее Майлза.       Верно.       В итоге они просто обнимают друг друга, и Майлз пытается отбросить все эти странные мысли в сторону, вспомнить, кем он должен быть. Его рука продолжает скользить по спине Салли, запоминая каждый бугорок и впадинку только благодаря прикосновениям. Их хвосты находят друг друга и сплетаются вместе, как это делают усики куру, инстинктивно и интимно, и Майлз не может не задаться вопросом, что бы он нашел в голове Салли, если бы они соединились прямо сейчас. Остался ли в нем осколок того же безумия, которое продолжает глодать его?       Он сильно прикусывает язык, чтобы разорвать спираль. Слегка двигает бедрами, проверяя. — Больно? — Нет.       Он начинает выходить, почти останавливаясь, когда стенки Салли рефлекторно сжимаются, выдаивая из него последние капли спермы с такой силой, что у него перехватывает дыхание. Ему нужно время, чтобы успокоиться, прежде чем он сделает что-нибудь, о чем потом пожалеет. — Ты думаешь, я уже обрюхатил тебя? — Спрашивает он просто для того, чтобы вернуть это знакомое подшучивание, а не для того, чтобы снова погрузиться в кошмар, в котором он жил. — Вот и упущен момент, — бормочет Салли, закатывая глаза и слезая с него. — Я и не знал, что у нас будет свидание, — насмешливо замечает он.       Салли не отвечает. Взгляд Майлза прикован к блестящей дорожке, скользящей вниз по бедру Салли, непристойной и гипнотизирующей. Салли выглядит так, будто собирается покинуть маруи, но в последнюю секунду поворачивается, хватает из аптечки комок ваты, быстро приводит себя в порядок и бросает его в корзину с использованными бинтами. Затем он возвращается к гамаку и забирается в него, отодвигая Майлза еще дальше к краю, чтобы освободить себе место. — Это был последний раз.       На этот раз Майлз ничего не говорит. Вместо этого он снова заключает Салли в объятия, они оба все еще обнажены, все еще пропитаны теплом друг друга, Майлз опьянен его запахом. Он борется со сном, просто чтобы еще раз взглянуть на Салли, чтобы запечатлеть его образ в памяти. Сон побеждает, но впервые за эту ночь Майлз тоже чувствует себя победителем.

***

      Утром Майлз спорит с ним, в очередной раз угрожая, что свяжет его, если он не пошевелит задницей и не съест чего-нибудь, прежде чем перевернет все вверх дном в поисках устройства связи. Ему даже приходится говорить таким тоном, от которого рука Салли дергается к гортани, а сквозь стиснутые зубы вырывается шипение. Салли ест, не утруждая себя пережевыванием, запихивая еду в рот с такой скоростью, что Майлз удивляется, как он не давится, а затем сразу же снова принимается за поиски, неистово, как одержимый, роясь в маруи.       Майлз делает вид, что помогает. Он встал задолго до Салли, достаточно долго, чтобы перенести коммуникатор в другое место, и слава Богу, что он это сделал, потому что сегодня Салли проверяет даже его жилет, выворачивая его наизнанку, прощупывая каждый карман, каждый шов. -Я собираюсь поискать снаружи. — Их там нет, я проверил.       Песок такой же влажный и липкий, как и раньше. Идет мелкий дождь, достаточно слабый, чтобы не быть невыносимым, но, черт возьми, как же он ненавидит такую погоду. Живя в клане Варанг, он видел больше солнца, чем здесь.       На заднем плане ревут икраны, что-то их расстраивает. Майлз надеется, что они скоро разберутся со своим дерьмом; он действительно не хочет, чтобы Капкейк разорвали на куски перед тем, как они наконец покинут это место. Он приседает и вытаскивает два устройства из-под кучи листьев. Может быть, когда он вернет их, ему удастся убедить Салли позволить ему снова поговорить с Пауком. — Нашел их! Сказал же тебе, что ты потерял их на улице, — кричит он, выпрямляясь.       Когда он оборачивается, его сердце замирает на месте. Ноги непроизвольно подкашиваются. Все, что он видит, — это стрелу, острое, сверкающее острие, нацеленное прямо ему в сердце. Он медленно поднимает руки над головой, и холодок пробегает у него по спине, когда он понимает, что стрела никогда не дрогнет. — Опусти это, — говорит он дрожащим голосом. В глубине его сознания прокручиваются кадры его собственной смерти. Он видит, как сука Салли отводит руку, чтобы отменить его приговор. Однажды. Дважды. Он осторожно опускается на одно колено, затем на другое, все еще держа ладони над головой, стараясь казаться как можно меньше перед тем, что кажется ему очередной казнью. — Опусти это, Ло’ак.       Сын Салли вздрагивает, когда слышит свое имя. — Где мой отец, демон? Что ты с ним сделал? — Если бы ты только… — начинает Майлз, переминаясь с ноги на ногу и глядя в сторону маруи. — Джейк!       Кровь застывает у него в жилах, когда стрела, задев его руку, застревает в песке позади него. Горло сжимается, мышцы по всему телу сводит судорогой от того, с каким трудом он заставляет себя не сдвинуться ни на дюйм. Не успевает он опомниться, как в него нацеливается еще одна стрела. — Еще одно движение, и эта штука окажется у тебя в горле.       Смерть пристально смотрит на него. Могущественная. Величественная. С зеленым оперением. Он ничего не видит за ним, только слышит, как колотится его сердце в груди. — Ло’ак, положи это. — раздается голос Салли.       Майлз делает большой глоток воздуха, когда Салли встает между ним и концом его жизни. — Я прямо здесь. Я в порядке. Опусти это, сынок. — Папа.       Мальчик бросает лук и стрелы и бросается в объятия Салли. Майлз снова падает на землю, все еще дрожа всем телом, его взгляд устремлен в плоское серое небо над головой. Это нереально — поддаваться такому дикому, иррациональному страху перед ребенком. Он вспомнил не свою смерть, а смерть своего предшественника. Он повторяет это себе снова и снова, но дрожь не проходит.       Дыши, Майлз. Черт возьми, дыши. Легче сказать, чем сделать.       Он оглядывается на них двоих и видит, как тепло их объятий сменяется отвращением, видит, как на лице мальчика появляется гримаса замешательства и брезгливости. С этого ракурса он также видит, что Салли дрожит так же сильно, как и он сам. — Я объясню, — умоляет Салли, хватая мальчика за запястья, пока Ло’ак пытается вырваться. — Я обещаю. Пожалуйста, Ло’ак.       Они обмениваются еще несколькими словами, которых Майлз не понимает, но что-то проясняется, потому что мальчик снова бросается в объятия отца, на этот раз утыкаясь лицом в шею Салли и бросая на Майлза острые, враждебные взгляды всякий раз, когда тот отстраняется. — Все будет хорошо, — говорит Салли, наконец поворачиваясь к нему.       И в его глазах Майлз читает мольбу. Он уже точно знает, что это такое.       Веди себя хорошо. Ври хорошо. Вытащи нас обоих из ямы, которую мы вырыли собственными руками.       Майлз также знает о последствиях, если они потерпят неудачу. Что он может потерять навсегда. — Все будет хорошо.