Глава 12. Красная ложь
22 февраля 2026 г., 00:41
Майлз никогда особо не задумывался о том, что значит быть отцом. В этом не было необходимости. Его мир всегда состоял из работы, ответственности, успешного завершение миссии, потери как можно меньшего количества людей на этом пути.
Насколько он помнил, его собственный отец был не из таких. Простой человек, лишенный идеалов, скупой на слова и жестокий, когда Майлз отказывался делать то, что ему говорили. Не тот мужчина, с которым он когда-либо хотел близости, но которого он уважал тем отстраненным, жестким образом, которому мальчики учаться уважать мужчин, давших им жизнь.
В тот день, когда родился Паук, все вышло из-под контроля. Врач передал ему в руки маленького, укутанного в голубое одеяльце младенца, и Майлз впервые почувствовал страх — не смерти, не неудачи, а того, что держит в руках что-то такое хрупкое. Ребенок кричал так, словно мир ему что-то должен, — боевой клич, запертый в теле, слишком маленьком, чтобы его выдержать. И что-то в Майлзе закоротило, перестроилось в единый, яростный инстинкт: защитить этого ребенка ценой своей жизни. Эту половину своего собственного существа.
Это чувство длилось недолго.
Снаружи, на враждебной территории Пандоры, в поисках предателя, угрожающего миссии, его людям был нужен полковник, а не отец. Он оставил эту ответственность позади, сосредоточившись на своей самой важной задаче.
Месяцы, проведенные с Пауком в лесу, снова пробудили в нем отцовское чувство. Он хотел обезопасить мальчика, узнать его получше, понять, кем он становится. Но Паук всегда держал часть себя взаперти, особенно когда дело касалось его внутренней жизни. Закрыто. Оберегаемо.
И вот теперь, наблюдая за Салли и его сыном, эта старая боль вспыхивает сильнее, чем тоска. Она заставляет его скучать по Пауку, и, что еще важнее, вызывает любопытство. Любопытство, которое ему не нравится. Достаточное, чтобы внимательно наблюдать за Салли, изучать его движения, манеру речи, то, как он приземляет мальчика, не сдавливая его.
Майлз наблюдает за ними издалека. Глаза мальчика постоянно бегают, в них отражается облегчение от того, что он нашел своего отца, а затем вспыхивает огонь, когда его взгляд останавливается на Майлзе.
Когда адреналин от всего происходящего на улице наконец иссякает, его осеняет ясная и неоспоримая мысль. Мальчик выглядит точь-в-точь как Салли. Он не просто похож, он — зеркало. Более молодая версия, полная энергии и непокорности, с той же дерзкой искрой, которую Майлз слишком хорошо помнит. Много лет назад он был солдатом, опоздавшим на инструктаж, который сразу привлек его внимание.
— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — Салли спрашивает, наверное, в сотый раз. Мальчик кивает.
Он дрожит, но Майлз видит, что это не от холода. Он закутан во что-то вроде пончо и кожаных штанов, но дрожит он совсем по-другому. Судя по тому, как у него опускаются веки, как он переносит вес тела, как будто для того, чтобы стоять прямо, требуется слишком много усилий.
Когда они выходят в центр маруи, мальчик подносит руку к носу. Его взгляд мечется по сторонам, ища что-то, затем возвращается к отцу. Майлз подходит на шаг ближе.
— Все это место пропахло им.
Один шаг вперед, два — назад. Рассказ мальчика разлетается во все стороны, чтобы сохранить равновесие.
— Мы оба провели здесь несколько дней, — отвечает Салли. — Иначе и быть не могло.
— Отлично. Место, — бормочет мальчик и покачивается. — Но почему от тебя пахнет им?
Салли отводит взгляд, уже запутавшись в словах, объяснениях и оправданиях. Но Майлз наблюдает за ним. Слишком пристально. Он знает этот момент, долю секунды до того, как солдат упадет. Он всю жизнь изучал тела на грани смерти.
Вот почему он действует первым.
Колени Ло’ака подгибаются, и Майлз успевает подхватить его как раз вовремя, достаточно быстро, чтобы от внезапного веса у него закружилась голова.
— Ло' ак! — Салли мгновенно оказывается рядом с ним, обхватывает лицо мальчика руками, пытаясь заставить его открыть глаза. — Отдай его мне, — кричит он Майлзу, хватая его и пытаясь вырвать сына из его рук.
Низкое рычание заставляет его замереть на месте, напоминая о его положении.
— С такой ногой ты едва можешь себя удержать, — огрызается Майлз. — Куда его отнести?
— Положи его в гамак, — рычит Салли в ответ, но отступает в сторону.
Мальчик тяжелый, тяжелее, чем когда-либо был Паук. Рука Майлза резко протестует, вспыхивает боль, но он не обращает на это внимания. Он бережно несет Ло’ака, опуская его в гамак, как хрупкий груз.
При виде мальчика в таком состоянии — спокойного, черты лица Салли смягчились после сна, что—то в нем до боли напоминает Майлзу Паука, — у него сводит желудок. Осознание того, что это единственный оставшийся сын Салли, превращается во что-то уродливое, непредсказуемое. Отвращение сжимается у него в груди при воспоминании о том, как он был готов спустить курок на «Морском драконе», сделать все, что угодно, лишь бы заполучить Салли.
Почему тебя это волнует? Он всего лишь полукровка, потомок Салли.… он… всего лишь ребенок.
— Это, наверное, просто переутомление, — бормочет Майлз.
— Отойди. — Салли сильно пихает его в ребра. — Отойди! — Он встает между Майлзом и гамаком, как щит. — Держись от него подальше!
На шее Майлза пульсируют едва заметные следы метки, и инстинкт заставляет его последовать приказу Салли. Отец, защищающий своего ребенка. Майлзу ничего не остается, как уважать это, и он отступает, медленно и обдуманно, опускаясь на один из ящиков рядом с гамаком.
— Я все еще думаю, что нам лучше работать вместе, не так ли? — тихо говорит он.
Вопрос, кажется, застает Салли врасплох. Затем к нему приходит понимание, и что-то меняется в выражении его лица.
-…Да, — наконец отвечает Салли. — Ты прав. Затем он говорит то, что Майлз не был готов услышать из уст Салли. — Спасибо тебе… за помощь.
Он не отвечает, не доверяет себе, чтобы сделать это. Все это очень сбивает с толку и выматывает, все эти чувства обрушиваются на него. Поэтому он остается на месте и наблюдает.
***
Джейк остается рядом с Ло’аком на долгие минуты, убеждаясь, что это действительно просто усталость и за ней не скрывается ничего более серьезного. И все же счастье переполняет его от того простого факта, что Ло' ак здесь. Он скучает по ним всем так сильно, что это причиняет почти физическую боль. Он медленно гладит мальчика по волосам, наблюдая за ним так, словно Ло' ак может исчезнуть, если он будет моргать слишком часто. В воздухе он улавливает аромат Нейтири, смешанный с запахом сына, этот цветочный аромат, пропитанный дождем. Для Джейка Ло’ак всегда пах дождем. Он поворачивается к Куоритчу, когда слышит, как полковник издал резкое шипение. Стрела Ло' ака рассекла его руку по чистой прямой линии, но кровотечение не прекращается. Яд, которым был пропитан наконечник стрелы, делает свое дело. Джейк в последний раз проверяет, как там Ло’ак, а затем направляется на помощь Куоритчу. — Вот это сюрприз, — рычит Куоритч, когда Джейк кончиком ножа очищает края раны, а затем поливает ее антисептиком. — Мы оказались в этой ситуации, потому что ты отвлек меня. — Куоритч бросает на него взгляд. Джейк держит его. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. — Я действительно так сильно отвлек тебя, Джейк? — Куоритч тихо смеется, но звук быстро затихает, когда Джейк вдавливает палец в разрез. Какое-то время он продолжает работать в тишине, пальцы его не дрожат, когда он накладывает чистую марлю на новую рану, бросая быстрый взгляд на то, как поживает та, которую нанес Паук. Рана наконец-то хорошо заживает, но Джейку это не нравится. Приглушенный дождем свет, проникающий сквозь маруи, окрашивает кожу полковника в более мягкие оттенки, сглаживая резкие черты его лица. — Ты колебался с ребенком, — шепчет Куоритч, наблюдая за работой Джейка. — Но, кажется, ты никогда не колеблешься, когда дело касается меня. Джейк фыркает, не поднимая глаз. — Я не колебался. Ты был ближе к нему. — Он затягивает обертку, чтобы убедиться, что кровь не просочилась сквозь нее. — А что бы ты предпочел? Чтобы я позволил яду сделать свое дело? Взгляд Куоритча приковывает его к месту, пальцы выдают его легкой дрожью, которую он ненавидит. Как будто Куоритч видит что-то у себя под кожей, что-то спрятанное глубоко внутри него. Джейк моргает и отводит взгляд. — Прекрати. Ты становишься странным. — Это просто, — так же тихо отвечает Куоритч, затем кладет руку Джейку на подбородок, поворачивая его лицо так, чтобы их взгляды снова встретились. — Вести себя странно рядом с тобой. Джейку следует отстраниться. Действительно. Но он этого не делает. Вместо этого он сглатывает, переводя взгляд на рот Куоритча и обратно. — Ты снова слишком много болтаешь.- Он выдавливает из себя слабую улыбку. — А ты зализываешь мои раны. Ты цепляешься за них, как за дурную привычку. Джейк сосредотачивается на том, чтобы закончить завязывать бинт, а не на словах. Куоритч не убирает пальцев. Он притягивает Джейка к себе ровно настолько, чтобы их дыхание смешалось, а губы приоткрылись. В животе Джейка появляется темная пустота, которой там быть не должно. — Ты снова сомневаешься, — бормочет Куоритч. — Неужели? Я думал, у нас была конкретная сделка. — Сделки можно обойти. Он не должен. Ему следует отойти. Ему следует ударить его по лицу. Он должен делать что угодно, только не двигаться вперед. — Ты сумасшедший. Их губы соприкасаются, впадинка становится глубже, его рот приоткрывается… — Папа? Джейк мгновенно отшатывается, сердце бешено колотится, когда он поворачивается к Ло’аку. Мгновение разлетелось в прах. Он уже рядом с сыном. — Ты в порядке? Ты ударился головой? Что-нибудь болит? — Он снова что-то бормочет, обхватив лицо Ло' ака ладонями, но взгляд его сына был устремлен на одну-единственную цель. — Что он делал? — спрашивает Ло' ак. Джейк чувствует тяжесть лжи еще до того, как начинает говорить. — Почему ты был так близко? Он отодвигается, садится на край гамака и оказывается прямо в поле зрения Ло' ака. — Я… я подлатывал его, — мягко говорит он. — Ты здорово достал его своей стрелой. Нужно было остановить кровотечение. Взгляд Ло' ака все равно скользит мимо него, веки отяжелели, но он по-прежнему острый. Затем он поднимается выше. К шее Джейка. Бессмысленно даже пытаться это скрыть. — И это? Он не колеблется, не может себе этого позволить. — С поля боя. Куоритч тихо смеется, откинувшись на ящик и скрестив руки на груди. — Ты бы его видел. Твой отец все еще умеет наносить страшные удары. — И он указывает на несколько синяков у себя на ключице, потом выше, на те, которые, как знает Джейк, появились после того, как они… — Ты пахнешь как он, — снова говорит Ло’ак. В глазах его сына стоят слезы, губы дрожат, когда он пытается сказать что-то еще. — Я пригласил тебя на улицу, а ты все равно… — Я же сказал, это от ветра. От воздушных потоков. Слеза скатывается по его щеке, и Джейк быстро вытирает ее. Ло' ак хватает его за руки, прежде чем он успевает отдернуть их, переворачивает запястья Джейка, осматривая их со всех сторон. Затем его взгляд опускается, прослеживая ноги Джейка, как будто он ожидает обнаружить что-то на своей коже. — Кто знает, что ты здесь? — Спрашивает Джейк, просто чтобы прорвать пузырь напряженности, прежде чем он раздавит их обоих. — Мы ушли, никому ничего не сказав. — Мы? — Слово выходит резче, чем он хотел. — Кто такие «мы»? — Я, Кири и Паук. — Лоак сглатывает. — Мы уехали в первую ночь, когда вы не позвонили… сэр. Джейку становится дурно. -Ты хочешь сказать, что летал два дня? -Паук все это время был на улице в такую погоду? — врывается голос Куоритча, но Джейк его почти не слышит. Весь его мир сузился до мальчика перед ним, который продолжает находить новые способы заставить его сердце остановиться. -Ребята, вы что-нибудь ели? — Он давит. — Вы спали? Ло’ак не отвечает. Вместо этого он уставился на свои руки. Джейк резко выдыхает. — Как ты можешь быть таким безрассудным? Он срывается и ненавидит себя за то, сколько страха сквозит в его словах. — Что, если с тобой что-то случилось? Что, если ты разбился? Что, если ты упал в воду? Ты мог истощить своего икрана. Ты втянул в это свою сестру — ты снова подверг ее жизнь опасности. Что, если клан Пепла найдет тебя? Я просил тебя позаботиться о них и о своей матери. Почему ты никогда не останавливаешься и не дмаешь, прежде чем что-то сделать? Почему ты так похож на меня? — Почему ты не позвонил? — Внезапно кричит Ло’ак, и его слова звучат как пощечина. — Почему ты нам не ответил? Ты должен постоянно носить коммуникатор. Это правило номер один. Так ты нам сказал. У Джейка нет ничего, ни оправданий, ни аргументов. Он установил правила, используя кровь, страх и любовь. И именно он их нарушил. — И я подумал… — Голос Ло’ака срывается, слезы льются рекой. — Я думал, что, может быть, мы найдем тебя слишком поздно. Что, может быть, ты уже… Джейк притягивает его к себе за плечи, прежде чем он успевает договорить, и гладит по затылку. Он крепко прижимает к себе сына, пока тот трясется в его объятиях, весь гнев покидает его. Ло’ак прав. Он подверг их опасности, просто нарушив обещание, забыв даже на мгновение, что для того, чтобы стать отцом, недостаточно просто быть живым. В голове у него пульсирует от того, насколько он зол на себя. — Я в порядке, сынок, — шепчет Джейк ему в волосы, стараясь, чтобы слова звучали ровно. — Я здесь. Ничего не случилось. Затем Ло’ак прижимается лицом к нему, к его коже, как можно ближе к шее, но Джейк знает, что, сколько бы он этого ни делал, запах Куоритча так просто не исчезнет. Затем Ло’ак высвобождается из объятий и приподнимается. -Мне нужно идти. Паук и Кири ждут меня и… и я должен сказать маме. -Эй, эй, постой. Остановись. — Джейк тянется к нему, но не хватает. — Ты не можешь просто так уйти. И что именно ты хочешь сказать маме? Рука Ло’ака скользит к его леггинсам и возвращается с кинжалом. Лезвие сверкает на свету. Куоритч мгновенно вскакивает на ноги. — Что ты нам лжешь, — шипит Ло’ак сквозь зубы, его голос срывается от рыданий. Он наклоняется ближе к Джейку и шепчет так тихо, что только Джейк может быть рядом с ним. — Кто кого здесь на самом деле держит, пап? — Положи нож, — рычит Куоритч. Ло’ак скалит на него зубы. — Заткнись, демон. — Ло' ак… о чем ты говоришь? — Я не дурак, папа. — Кинжал поднимается, его острие нацелено прямо на Куоритча. — Я видел наручники, пристегнутые к его жилету, свежие бинты, пропитанные кровью. Джейк медленно, дюйм за дюймом, поднимается из гамака. Одно неверное движение, одно неверное слово, и Ло’ак может сделать что-то, о чем пожалеют все. — И я никогда в жизни не видел, чтобы легкий ветерок оставлял на ком-то след. Лоак продолжает, сверкая глазами, и на мгновение Джейк больше не видит себя в своем сыне. Он видит Нейтири. — Он вообще понимает, что натворил? Он знает, что означает запаховая метка? — Кричит Ло’ак, подходя ближе к Куоритчу и держа кинжал наготове. — Он знает, что никогда не станет одним из нас? Джейк хватает его за запястье, прежде чем он успевает сделать следующий шаг. -Он держит тебя здесь, причиняет тебе боль, — снова кричит Ло' ак и рассекает воздух своим ножом, рыча и шипя на полковника, который просто стоит и наблюдает за происходящим, и резкий взмах кончика его хвоста — единственный признак того, что он раздражен всем происходящим. ситуация. — Нет, Ло' ак. Это неправда. Просто послушай меня. — Ты хочешь знать правду, малыш? — Резкий голос Куоритча заставляет их обоих замереть. — Отлично. Я поведую ее тебе. — Куоритч придвигается ближе к Ло’аку, пока кончик кинжала не касается кожи его живота. — Ты умница, крошка, надо отдать тебе должное. — По его животу стекает тонкая струйка крови. — Хочешь знать, почему от твоего папы пахнет так же, как от меня? Это потому, что мы спали вместе. — Куоритч… — Джейк пытается остановить его, но полковник поднимает руку, давая Джейку знак замолчать. — Ночи были слишком холодными. Мы оба были ранены. Если бы мы не делились теплом своих тел, ты бы сейчас смотрел на труп, а не на своего отца. — Лоак не шевелится. Сердце Джейка колотится от наглости этого ублюдка, который так говорит. — Мы прикасались друг к другу. — бесстрастно добавляет Куоритч. — Ты думаешь, мне нравится его гнилостый запах на моей коже? Мы просто должны были это сделать. Ло’ак оглядывается на гамак. — Нам приходилось зашивать раны друг друга. Случалось ли вам, чтобы кто-нибудь несколько раз втыкал в вас иглу, не испытывая боли? Вы склонны отвечать ударом на удар. — Джейк видит, как рука Ло' ака начинает слегка дрожать, но взгляд мальчика остается таким же пристальным, ловящим каждое слово. — Я не связывал его. Я не заставлял его находиться здесь насильно. Мы здесь по собственной воле, потому что так решили. Ты знаешь, что означает это слово? -А ты знаешь? — выплевывает Лоак в ответ, его голос полон гнева. — Ты пытался убить нас! — Это было раньше, — непринужденно отвечает Куоритч, наклоняясь чуть ближе к лезвию. — У меня новое задание. И оно заключается в том, чтобы сохранить Джейку жизнь, если я хочу вернуть своего сына. Джейк видит, как уголок рта Ло’ака приподнимается, он фыркает. — Жаль, что он не хочет иметь с тобой ничего общего. Лезвие кинжала звучит мягче, чем слова его сына. Джейк ожидает удара от полковника, но тот сохраняет хладнокровие, Джейк читает печаль в его глазах. — Хочешь верь, хочешь нет, но это правда, малыш. — Он слегка разводит руками. — Если ты думаешь, что я вру, продолжай. Выпотроши мне кишки. -Не делай этого, — думает Джейк, и с каждой секундой его охватывает паника. — Не убивай его. Ло’ак не просто ослабляет хватку на рукояти кинжала; его пальцы обмякают, и оружие становится мертвым грузом в его руке. Но он не опускает его. Еще нет. Его глаза переводятся с Куоритча обратно на Джейка, широко раскрытые и устремленные с пугающим, необычным вниманием на горло Джейка, прикованные к темнеющему созвездию отметин прямо под челюстью. Синяки приобретают оттенки индиго и фиолетового, наполовину скрытые густыми прядями волос. — Я все еще не верю тебе насчет этого.— говорит Ло’ак. Джейк чувствует, как атмосфера в комнате меняется, воздух становится разреженным, едким. Он знает этот тон. Это голос мальчика, который внезапно видит человека, стоящего за мифом, и обнаруживает что-то, чего он не узнает. Вранье. Джейк всегда старался воспитывать их без лжи. Но иногда приют выглядит именно так. — Это не от удара, — невозмутимо продолжает Ло’ак. — Я уже видел, как тебе причиняли боль, папа. Я знаю, что делает кулак. Это… это совсем не то, на что похоже. Джейк открывает рот, чтобы заговорить, но горло словно забито сухим песком. Никакая ложь не может скрыть того, что написано на его коже. — Это… свойственно людям, — наконец произносит Джейк. Слова звучат непривычно даже для него. Ло’ак моргает, морща лоб.- Человеческие особенности? — Да. Это свойственно людям, — повторяет Джейк. — Например, то, что у нас пять пальцев. Например, то, что мы делаем некоторые вещи, отличные от На’ви. Это не насилие. Не тот, о котором ты думаешь. -Это не объясняет, почему это у тебя на шее, на железе, — огрызается Ло’ак, повышая голос. — Почему на тебе его метка? Почему ты подпускаешь его так близко, что он может это сделать? Пальцы Джейка судорожно сжимаются в поисках оружия или выхода. Он заставляет себя не смотреть на Куоритча. Он не может позволить Ло’аку увидеть связь между ними, тонкую, невидимую и опасную. -Так устроены люди… пусть все идет своим чередом, — говорит Джейк, подбирая каждое слово, словно ступает по минному полю. — Иногда. Когда война становится слишком громкой в твоей голове. Это способ на минуту прекратить борьбу. — Способ забыть о разногласиях», — неожиданно добавляет Куоритч. — Это все, что есть, малыш. Перемирие, написанное на другом языке. Взгляд Ло’ака скользит между ними. Он выглядит так, словно пытается собрать оружие из зазубренных фрагментов, которые никак не подходят друг к другу. Затем напряжение спадает. Его плечи внезапно опускаются, адреналин покидает его, оставляя только пустую оболочку мальчика. Кинжал наконец опускается. Джейк выдыхает воздух, который, как он сам не заметил, задержал. — Тебе следует прилечь, — мягко говорит он. — Пожалуйста, сынок. Совсем ненадолго. -Я не могу, — отвечает Ло’ак, хотя его колени заметно подгибаются. — Паук и Кири… они ждут. Я сказал им, что вернусь. Если я не появлюсь, они начнут искать. Они найдут… это. Куоритч наклоняет голову, золотистые глаза темнеют от чего-то, близкого к беспокойству. — Поспи часок. — Я сказал, что ухожу. — Мы тебя разбудим, — перебивает Куоритч, и в его голосе нет обычной насмешки. — Ты уйдешь после. Мы воспользуемся связью Джейка, чтобы сообщить им, что ты здесь, с нами. Ло’ак колеблется, переводя взгляд с гамака на них двоих. -Один час, — добавляет Джейк, и в его голосе слышится мольба. — Это все, о чем я прошу. -А потом я уйду, — настаивает Ло' ак, его голос становится тише. -А потом ты уйдешь, — соглашается Куоритч. Остатки непокорности покидают Ло’ака. Он коротко кивает. Вместе они ведут его к гамаку. Джейк сжимает руку сына, ощущая под пальцами кость и бешеный пульс, в то время как Куоритч нависает чуть позади, на мгновение касаясь твердой рукой спины Ло’ака. Ло’ак едва касается плетеной сетки, как его глаза начинают закатываться, и он широко зевает. Джейк опускается на колени рядом с гамаком, убирая влажные, покрытые коркой соли косички со лба Ло’ака. — Ты в безопасности, — шепчет Джейк. — Я обещаю. Он не причинит тебе вреда. Веки Ло' ака подрагивают, сквозь них просвечивает золотая полоска. — Ты уверен? — Да, — говорит Джейк. — Он меняется. Это происходит медленно. Но… да. Я уверен. Ты должен мне доверять. Ло’ак тихо хмыкает. — Что мне сказать маме? Джейк напрягается, ярость Нейтири разгорается в его сознании подобно лесному пожару. — Ей не обязательно знать обо всем этом. Еще нет. Нам не нужно ее пугать. Мы разберемся с этим. — Сколько ещё? — Спросонья Ло’ак произносит слова невнятно. — Пока это не закончится. Пока ты не вернешься домой. Горло Джейка сжимается до боли. — Еще несколько дней. Всего несколько дней. А потом я вернусь. И мы поговорим, как я тебе обещал. Хорошо? Лоак выдыхает. — А он? -Он вернется и будет жить с нами, — тихо говорит Джейк. — Надеюсь. Лоак резко открывает глаза. Взгляд, которым он одаривает Джейка, режет душу. Так смотрят на человека, который наблюдает, как горит мост, а сам все еще стоит на нем. — О, — это все, что говорит его сын. Затем он отворачивается в другую сторону. Он сжимается в комок, словно защищаясь, и Джейк чувствует, как осколки стекла разрывают его сердце. Он наклоняется и оставляет поцелуй на лбу Ло’ака, как делал это много лет назад, перед тем как мальчики отправлялись спать, а затем уходит, увлекая Куоритча за собой на улицу, оставляя сына отдыхать.***
— Мне следовало бы убить тебя за это, — говорит Салли сквозь стиснутые зубы, возвращая свой коммуникатор на место, его хвост мотается во все стороны, как пропеллер. Дождь снова усиливается, но все еще достаточно слабый, чтобы они могли укрыться под широкими листьями над головой. Майлз лежит, растянувшись на траве, его взгляд блуждает между спящими икранами и Салли, который движется, как шторм, оставляющий за собой обломки. -Я думаю, сначала ты должен поблагодарить меня. — Спасибо, сукин ты сын?! — «Мы переспали». Тебе повезло, что он не знает, что еще это может означать. Тебе действительно нужно было так говорить?! Куоритч хихикает, устраиваясь поудобнее. — Ты накручиваешь себя по пустякам. — Это не пустяк, — огрызается Салли, обнажая клыки. — Это моя семья. Майлз закатывает глаза, затем полностью опускается в траву, позволяя нескольким случайным каплям, просачивающимся сквозь листву, охлаждать его лицо. — Когда ты стонал подо мной, дело было не в них, — бормочет он себе под нос. — Что это было? — Я сказал — иди и поговори с Пауком. Очередная буря разразилась, когда Паук начал допрашивать Салли, и Майлз снова услышал те же ответы, ту же тщательно продуманную ложь, которую ему подбрасывали: с Салли все в порядке. Все живы. Он потерял связь. Скоро они вернутся вместе. Сын Салли вернется домой до следующего затмения. Майлзу становится не по себе от осознания того, что они лгут Пауку. Он всегда был честен с ним. Но Салли тоже прав. Они не могут никому рассказать о том, что происходит между ними на этом острове, особенно если Майлз хочет остаться в живых. Он слышит, как Салли во второй раз говорит, что Майлз вернется с ним, и это звучит как самая жестокая шутка, какую только можно вообразить. Он и Салли из одного клана. Кланяясь в ноги Торуку Макто. Стоя лицом к лицу с дьяволицей, которая лишила его жизни. Наблюдая, как они с Салли живут вместе. При этой мысли его желудок сжимается. И все же, Паук здесь. Но клан — это не этот остров. И если — когда — они уйдут, Майлзу придется похоронить в этой земле все свои иррациональные инстинкты по отношению к Салли. Почему-то это кажется ему тяжелее всего, что он когда-либо делал. Когда Салли заканчивает разговор, он падает на траву рядом с Майлзом, так близко, что их бедра соприкасаются. Электрический разряд пронзает ногу Майлза. — Твой ребенок — угроза. — Да, это так. Вот что происходит, когда ты пытаешься уберечь уменьшенную версию себя от неприятностей. Чем сильнее ты на них давишь, тем больше способов они находят, чтобы ускользнуть от тебя. Со мной было то же самое — О, ужас. — говорит Майлз, и Салли хлопает его по плечу. Налетевший ветерок донес запах Салли прямо до носа Майлза. Он поморщился. Знакомая сладость печенья смешалась с чем-то другим, чем-то неправильным. Он не может понять, что именно, но пахнет неприятно. Ему не терпится исправить это, как только парень уйдет. — Знаешь, что еще более шокирует? — Добавляет Майлз. — Ты не умеешь врать. Салли молчит. Через мгновение он проводит рукой по лицу и глубоко вздыхает. -Я не должен был лгать своему ребенку, чтобы прикрыть тебя и твою чушь. — Я не помню, чтобы записывался на реабилитационную программу Пандоры. — С каждой минутой ты заставляешь меня сожалеть об этом все сильнее. Майлз беззвучно смеется. Он чертовски хорошо знает, что это неправда. Его мысли возвращаются к тому, что сказал мальчик, и в нем разгорается любопытство к этому перевернутому миру, в котором он продолжает спотыкаться. — Что имел в виду ваш сын, когда спросил, знаю ли я, что такое запаховая метка? — Спрашивает Майлз. — Я чего-то не понимаю? Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Салли, и не может понять, заметил ли он, как капля дождя скатывается с его глаза, или Салли плачет. — Забудь об этом, — говорит Салли. — Ну же, профессор, — настаивает Майлз, кривая усмешка растягивается на его губах. — Я думал, вам нравится учить меня чему-то новому. — Я скажу тебе один раз, — наконец произносит Салли, поворачиваясь к Майлзу, его голос низкий и твердый, — и я не хочу, чтобы ты когда-нибудь спрашивал об этом снова. Майлз замирает, полностью сосредоточившись на нем. — Родители используют запаховую метку, чтобы держать своих детей в узде, — продолжает Салли, — и показать клану, к кому они принадлежат. Были случаи, хотя и редкие, когда родители, потерявшие своих детей, крали детей из других кланов, отмечали их и жили так, как будто они были их собственными детьми. Майлз моргает. — Ты серьезно? — Такое случалось нечасто. И никогда в нашем клане, — резко говорит Салли. — Но это одно из них. А когда они становятся подростками, это также может быть использовано в качестве наказания. Чтобы пристыдить их. Если я прямо сейчас нанесу на Ло’ака запаховую метку, он будет прятаться от всех, пока она не исчезнет. — Может, тебе стоит, — бормочет Майлз. — Может, научишь его не совать нос в дела взрослых. Джейк сильно пихает его локтем в ребра. — Заткнись и слушай, — огрызается Салли. — Третий случай, когда кто-то примерно твоего возраста хочет… — Он колеблется, сжимая челюсти. — Хочет представить избранника клану в качестве своей пары. Это сигнал. Это говорит всем, что этот человек принадлежит вам. Вот почему это… совершенно неуместно. — Его голос понижается. — И потом, есть еще… Он резко останавливается и отворачивает голову. Майлзу это с рук не сойдет. Одним плавным движением он перекидывается через Салли, прижимая его к влажной земле, смыкая пальцы на его запястьях, не оставляя ему возможности спрятаться. — Отстань от меня, — раздраженно фыркает Салли, но на самом деле не сопротивляется. — Закончи то, что ты хотел сказать, — тихо произносит Майлз, — и я отстану. — Больше ничего не остается, — огрызается Салли. — Все. — Я могу выяснить это сам, если ты мне не скажешь, — угрожает Майлз, поднимая руку и сжимая куру Салли между пальцами. Вот и все. Салли сильно дергается под ним, на этот раз это настоящая драка. — Ты уже видел это от своей девушки, — рычит он, вырывая одну руку. Удар пришелся точно в цель. Голова Майлза откидывается в сторону, половина его тела изгибается от удара, но он не отпускает ее. Ну да, эти маленькие штучки, связывающие разум, открытость для секса, крепкий поводок, чтобы держать кого-то на расстоянии, и послушание каждой твоей команде. Он подносит руку к щеке, уже зная, что на ней будет синяк. Еще одна отметина, которая задержит его здесь надолго… Ему не следовало заключать эту сделку. — Знаешь, — спокойно говорит Майлз, — может, мне стоит начать наказывать и тебя, капрал. Ты начинаешь забывать, кто кого превосходит по званию. — Его наказание не оставляет видимых следов, но он надеется, что оно произведет достаточно сильное впечатление, чтобы его можно было расценить как месть другого рода. — Это за удар, — бормочет он, опускаясь, — и за то, что твой ребенок сделал со мной. Он целует его. Он хотел сделать это все утро. Салли застывает под ним на несколько секунд, затем целует его в ответ. Майлз хватает его за нижнюю губу и прикусывает, пытаясь заставить его открыть рот. Салли в ответ ударяет Майлза локтем по ребрам, как раз в то место, где они еще только заживают. — Хватит, — говорит Салли, переводя дыхание. Он отстраняет Майлза от себя, но в то же время выглядит так, будто хочет большего. — Сделаешь это еще раз, и я расторгну все наши договоренности. — Все? — Майлз отступает ровно настолько, чтобы ухмыльнуться. Салли осознает свои ошибки и замирает. — Так я и думал. Тогда как насчет этого? — Он выдвигает вперед своего куру. — После этого никакой оплаты. Только пока мы не разбудим ребенка. Салли колеблется, затем кивает. Майлз снова устраивается рядом с ним. Салли связывает их куру, и мир рушится. Эмоции захлестывают Майлза такой сильной волной, что он едва не тонет в ней. — Покажи мне что-нибудь новенькое, — выдыхает он. — Не бойся. Слова не столько произносятся, сколько проникают внутрь него, и тогда мир раскрывается. Цвета взрываются, как фейерверк. Его поглощает свет, такой белый, такой полный, что он стирает горизонт и гравитацию, и кажется, что он падает. Фиолетовые нити касаются его, обвиваются вокруг его рук, ребер, шеи сзади, прижимают его к себе, как будто кто-то прижал его к своей груди. Как будто для него там освободили место. Он видит Салли рядом с собой, намного моложе, все его тело разрисовано длинными белыми линиями. Покой наполняет его так внезапно, с такой силой, что это пугает. Не остается места для бдительности, для непредвиденных обстоятельств, для рефлекса, чтобы подготовиться к удару. Впервые в жизни от него ничего не требуется. И еще так много всего… любовь. Любовь, подобную той, что он испытывает к Пауку. Может быть, даже сильнее. Старше. Глубже. Вдалеке пульсирует огромное дерево, золотистый свет распространяется от его корней до самой кроны, разливаясь наружу, и бьется, как сердце. — Что это? — Шепчет Майлз. — Что ты мне показываешь? Салли берет его за руку. -Это она, — тихо произносит он. — Такой, какой Она однажды показалась мне. Майлз вздрагивает. Его глаза широко открыты, но все, что он видит, — это воспоминания о Салли, и этот мир и любовь пугают его больше, чем любое поле битвы. Его руки начинают дрожать. Он так потрясен, что чувствует, как в уголках его глаз собираются слезы. -И это лишь малая часть того, что ты мог бы почувствовать, если бы соединился с Ней, — продолжает Салли. — Она могла бы помочь тебе увидеть себя, Майлз. Твою истинную сущность. При звуке своего имени Майлз поворачивает голову так быстро, что видение рассеивается. Воспоминание исчезает, оставляя только Салли, его теплый взгляд и легкую опасную улыбку на губах. Тот же взгляд, что был у него в клетке. Эта тошнотворная надежда в его глазах, та самая, которая лишила Майлза рассудка, заставила его прислушаться, почти заставила поверить в безумие, которое Салли пытался ему внушить. В клетке, окруженный солдатами и людьми, подчиняясь приказам, выполняя четкую миссию, Майлз легко взял себя в руки. Здесь он чувствует себя раздетым догола. Рассудок рушится, как костяшки домино, один за другим, пока не остается только фантазия, в которой Салли прав, где полковник исчезает и остается только Майлз. Только Майлз. Что-то влажное скользит по его ноющей щеке. Он говорит себе, что это дождь. Это должен быть дождь.***
— Ты уверен, что не хочешь еще поспать? Я разбужу тебя еще раз, — настаивает Джейк. Ло’ак качает головой. Он стоит, тесно прижавшись к Джейку, положив одну руку за спину на рукоять кинжала и время от времени зевая, пока Куоритч работает с повязкой на ноге Джейка. С тех пор, как они вернулись на маруи, полковник стал пугающе молчаливым, никаких колкостей, никаких сухих замечаний, ничего. Только на его лице застыло выражение глубокой сосредоточенности, как будто он отгородился от остального мира. Рана выглядит хорошо. Швы чистые. Еще одна инъекция обезболивающего притупляет боль. Ло’ак не моргает, пока Куоритч работает; его пристальный взгляд следит за каждым движением, за каждым натягиванием бинта, за каждым прикосновением пальцев к коже. -Папа, — шепчет Лоак Джейку на ухо. — Ты уверен, что хочешь остаться здесь? Джейк в ответ качает головой и притягивает мальчика к себе за плечи. Ему больно, что он не может вернуться с ним домой. Рана перевязана чистыми бинтами. Куоритч заканчивает, затем резко выпрямляется и отворачивается. Он выходит на улицу, не говоря ни слова, и почти сразу же попадает под мягкий дождь. Это странно. Возможно, ему не стоило показывать ему это воспоминание. — В чем его проблема? — Спрашивает Ло’ак. — Не обращай на него внимания, говорит Джейк. — Все это его… меняет. Это многое значит. Ло’ак выдыхает и расслабляется, сильнее наваливаясь на Джейка всем своим весом. — Ты действительно думаешь, что такой человек, как он, может измениться? — Мы все можем. Я так и сделал. Рука Ло' ака скользит вверх, заставляя Джейка вздрогнуть, пальцы касаются его шеи. Он проводит по краю темного синяка. Джейк быстро убирает руку, отгоняя воспоминания и стыд, которые приходят с этим. — Как все? С твоей мамой все в порядке? Ло' ак пожимает плечами, опуская взгляд и теребя подол своего пончо. — У нас все в порядке, сэр. Затем, тише и осторожнее: — Вы сказали, что хотели поговорить о дяде Томми. — Я сказал, что мы поговорим, когда я вернусь, — поправляет Джейк. — Мне нужно многое тебе сказать. То, что я должен был сказать тебе давным-давно. Между ними повисает неловкое молчание, тягучее и неуютное. Иногда бывает трудно заговорить с ними, преодолеть эту пропасть, хотя Джейк точно знает, что значит быть в таком возрасте. Когда-то у него был Томми. Какое-то время у них все было хорошо, как будто его брат-близнец действительно был тем человеком, который доставлял ему больше всего удовольствия, пока отношения снова не испортились. Слишком долгие размышления об этом возвращают его к выбору, который дал ему винтовку в руки и форму на спину. — Что ж, — наконец произносит Ло’ак, выпрямляясь. — Мне пора идти. Уже поздно. Джейк провожает его. С каждым шагом, приближающим мальчика к икрану, тревога в его груди становится все сильнее и острее. Он с удивлением видит, что Куоритч уже там, стоит под дождем, держа лук и стрелы Ло' ака. — Не забудь это. Ло' ак быстро берет их и пристегивает к седлу. Когда он уже собирается сесть в седло, Джейк останавливает его. Его рука становится влажной, и когда он берется за ремень, на коже остается темный след. — То, что вы видели здесь сегодня… — начинает Джейк, но запинается. Слова застревают у него в горле. Как мне объяснить перемирие с дьяволом, чтобы это не прозвучало безумно? Ло’ак снова переводит взгляд с одного на другого, сжимая кулаки. — Я никому не скажу, — твердо произносит он. Облегчение накатывает на Джейка с такой силой, что у него почти выбивает воздух из легких. — Только, — резко добавляет Ло' ак, прищурив глаза, — если ты не забудешь позвонить снова. В противном случае я расскажу маме. Все. Облегчение исчезло, превратившись в ледяную стену. Яростное хлопанье крыльев прорывается сквозь шум дождя, яростное и внезапное, заставляя обоих мужчин отступить на шаг. Икран Ло’ака опускается с нетерпеливым шипением, вода стекает с его крыльев. Ло’ак запрыгивает в седло, устраиваясь с грацией прирожденного наездника. Он в последний раз смотрит на Джейка, и на его лице отражается хаотическая смесь боли, беспокойства и любви, такой неистовой, что она похожа на гнев. — Возвращайся домой, — просто говорит он. Затем икран устремляется в бурю, рассекая воздух крыльями, и Ло’ак исчезает, поглощенный дождем и расстоянием, так же быстро и внезапно, как и появился.***
Все, что теперь остается, — это молиться и цепляться за веру в то, что все это каким-то образом является частью ее плана. По правде говоря, он лжет самому себе, потому что лгать легче, чем признать то, что он натворил, чем понять, что все это значит. Потому что что-то происходит. Что-то, чего он больше не может отрицать. Как и тот факт, что от пребывания наедине с Куоритчем на этом острове страх больше не пробирает его до костей. Такое чувство, что они застряли здесь на месяцы, а не на дни. Он привык к присутствию Куоритча, к его резким замечаниям, к его странной двойственности, к человеку, который угрожает, и к человеку, который остается. — Катастрофы удалось избежать, — говорит Куоритч странно отстраненным тоном, когда они вместе возвращаются в дом. — Будем надеяться, что это так. Они кружат друг вокруг друга в неловком, осторожном танце, не находя себе места. Джейк роется в поисках чего-нибудь съестного, хотя ему до смерти надоели одни и те же объедки. Куоритч проходит рядом, задевая Джейка хвостом за грудь. От этого прикосновения у него перехватывает дыхание. И все же Куоритч держится на расстоянии, время от времени принюхиваясь, словно борется с простудой. — Ты в порядке? — Всё просто прекрасно, — слишком быстро отвечает Куоритч. Джейк хватает фрукт, подходит ближе и откусывает от него. По его подбородку стекает сок, липкий и сладкий. — Всего этого можно было бы избежать, если бы у меня была связь, — говорит Джейк, — или если бы ты напомнил мне поговорить с ними. Куоритч по-прежнему не смотрит на него. Он делает вид, что возится с аптечкой, но Джейк отчетливо видит с того места, где он стоит, что руки мужчины висят в воздухе, на самом деле ничего не делая. -Давай не будем начинать сначала. Это что-то новенькое. — По крайней мере, смотри на меня, когда мы разговариваем, — огрызается Джейк. Куоритч поворачивает голову, но по-прежнему не смотрит Джейку в глаза. Он выглядит отстраненным, как и тогда, когда они лежали в траве. Джейк не мог за ним проследить. -Что не так? — Снова спрашивает Джейк. Задумчивый Куоритч — непредсказуемое существо, а Джейку на сегодня хватило непредсказуемости. Он подходит ближе, пока их хвосты не соприкасаются. Куоритч резко вдыхает. — От тебя воняет, — бормочет полковник, потирая переносицу. — Как от твоего ребенка. От тебя пахнет бензином. Джейк уже почти не замечает этого. Он слишком привык к запаху Ло’ака, который остается на нем, безвредный, слабый, совсем не похожий на настоящий запаховый след. Очевидно, для носа демона он не такой уж и безобидный. — Ты либо позволяешь мне что-то с этим сделать, — говорит Куоритч, — либо держишься от меня подальше. Он откусывает еще кусочек фрукта. Куоритч наблюдает за ним, как ястреб. — Позволить тебе? — Цокнул Джейк. — После всего, что произошло сегодня? Он вскакивает на ноги так быстро, что Джейк чуть не роняет фрукт, огромная масса мышц кричит об опасности, но он справляется с инстинктом. — Перестань во всем винить меня, — рычит Куоритч. — Ты привел меня сюда. Все это началось из-за тебя. — Я не говорил тебе оставлять на мне свой чертов запах! Расстояние между ними сокращается, воздух снова наполняется резким цитрусовым ароматом. — Я ни на секунду не жалею об этом. — Пожалеешь, — тихо говорит Джейк. — Поверь мне. Теперь дыши ровно. Золотистые глаза напротив темнеют. — Нет, Джейк. Это ты пожалеешь.— говорит Куоритч. Он выхватывает фрукт из рук Джейка, сок стекает по его лицу, когда он с диким голодом вгрызается в него. — Я заставлю тебя пожалеть обо всем, что ты со мной делаешь. — Другой рукой он зарывается Джейку в волосы, крепко сжимая их в кулаке. — Я буду милым еще раз, — рычит он. — Потом я уже не буду таким. Либо ты даешь мне то, что я хочу, либо держишься от меня подальше, потому что сейчас я ненавижу тебя так сильно, что мог бы… Он издает нечто среднее между криком и рычанием. Джейк не двигается. Он не отступает, не сжимается, не подает ни малейшего признака слабости. Если Куоритч хочет разозлиться, у Джейка есть еще тысяча причин для этого. — Я не должен был позволять тебе копаться в моей голове, — рычит Куоритч, и Джейк замечает первые слезы в его глазах. — Это больно, не так ли? — Спокойно спрашивает Джейк. — Осознавать, что ты мог бы стать кем-то другим, если бы сделал правильный выбор. — Он гордо поднимает подбородок. Куоритч отступает на шаг, забыв о фрукте в руке. — Больно смотреть в лицо самому себе. Он молится о прощении. Он молится, чтобы это был путь к хрупкому миру, путь, который может привести эту заблудшую душу к свету. Не может быть, чтобы все это было напрасно. Не после всего, что случилось. — Сегодня можешь ненавидеть меня сколько угодно, — говорит Джейк. — Но завтра… завтра ты возьмешь в руки этот лук и научишься им пользоваться. — Еще шаг назад. — Ты будешь говорить на этом языке. — Ещё один шаг. — Ты пойдешь со мной к Древу Душ. Они останавливаются возле гамака, дыша друг на друга так, словно только что пробежали через весь остров. — Ты будешь делать все, что я скажу, — заканчивает Джейк, — потому что я единственный, кто все еще верит в тебя, Майлз. Затем Джейк откидывает голову назад, и волосы рассыпаются по его плечам. На этот раз все по-другому. На них сталкиваются не животные. Здесь только они двое. Их губы впиваются друг другу в горло, липкие и сладкие, и они одновременно падают на колени, когда клыки разрывают нежную кожу. Когда они отрываются друг от друга, их губы перепачканы кровью друг друга. Джейк видит свое отражение в расширенных зрачках Куоритча, плавающих в расплавленном золоте, и его взгляд такой же голодный. Кажется, что ложь между ними прошита красной нитью. Джейк наклоняется первым, ощущая вкус собственной крови, смешанный со сладким привкусом фруктов на языке Куоритча. — Я ненавижу тебя, — выдыхает он. Это звучит как стон. Его тянут вниз, обхватывают всем телом, целуют и облизывают везде, вдоль шеи, груди, затем Куоритч трется лицом о его лицо, о его лоб, его щеки. Он не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме человека, который разрушил его жизнь. — Я… — Куоритч задыхается от того, что собирался сказать. Их взгляды встречаются. Ложь становится все очевиднее. Джейк замечает, что кто-то еще смотрит на него в ответ. — Я тоже тебя ненавижу. — Куорич вытирает кровь и слюну с губ Джейка. — Повтори мое имя еще раз, — требует он, его рука скользит по животу Джейка все ниже и ниже. Джейк снова стонет, когда чувствует, как пальцы обхватывают его. — Майлз. После этого уже никуда не деться, ни от когтей, впивающихся в его запястья, ни от клыков, вонзающихся в кожу при каждом страстном поцелуе, ни от бедер, прижимающих его к месту и обещающих то, что будет дальше. Отвернись от нас. Пожалуйста. Потому что я не знаю, как остановиться. Животные снова на свободе, и весь остаток дня они только и делают, что ненавидят друг друга, пока не остается ничего, кроме усталости. Майлз изо всех сил старается не двигаться слишком сильно, его ногу сводит судорогой от такого положения, но Джейк заснул, когда они еще были соединены, и он не может заставить себя причинить ему боль или разбудить его. Он наблюдает, как опускается и поднимается его грудь, двумя пальцами убирает с лица грязные пряди волос. Его лицо выглядит как месиво из-за того, что они только что сделали, покрытое засохшей кровью, потом и спермой, но злость на нем исчезла, и Майлз не знает, что с этим делать. Или что вообще делать со своим мужчиной, который заставляет его сомневаться во всем, что он считал несомненным. Каким-то образом, сегодня, когда они образовались тсахейлу, Джейку удалось заглянуть за пределы всего, чем он когда-либо был. Он заглянул за пределы RDA и Ардмора. Забыл о своей миссии и о своем заместителе. Забыл о своей человеческой жизни. Забыл о своей любви к Пауку. Забыл о своем коротком романе с Варанг. И что бы ни осталось после всего этого, что бы ни было заложено в этой реинкарнации, Джейку удалось вытащить это наружу, когда он показал ему, как выглядит его богиня. Слезы наворачиваются сами по себе, и легче дать им пролиться, когда никто не видит, когда Джейк крепко спит, защищенный темнотой. С каждой скатывающейся слезинкой его мысли и желания становятся все более опасными. Хуже всего было то, что он хотел, чтобы его порезы никогда не затягивались, а синяки никогда не исчезали. И все из-за видения и нескольких слов. «Я единственный, кто все еще верит в тебя, Майлз». Он ненавидит себя. Он чувствует слабость. Он чувствует, что потерпел неудачу. Возможно, они оба потерпели неудачу. Может быть, сын Джейка не сможет держать язык за зубами, и это его последняя ночь в таком смятении, когда он сталкивается со всеми этими чувствами, о которых не просил. Может быть, женщина Джейка сжалится над ним и быстро убьет его. Или, может быть, он перевернет весь пляж вверх дном, чтобы найти одну из спрятанных Джейком пуль. Или, может быть, он тоже научится выживать, как делал это всегда. Он резко выдыхает, прижимаясь лбом к виску Джейка, вдыхая его аромат, спрашивая себя, как, черт возьми, он откажется от этого, когда придет время. — Я имею... Он не может даже подумать об этом, не превратив то, что когда-то было правдой, в ложь.
