Беги

Этот вечер начался как обычно. Удобно что наш маленький фургончик на колесах, можно было возить с собой. Хоть какое-то ощущение привычной обыденности в этом настолько резко перевернувшемся мире. Мы ездили везде. Любая точка мира, принадлежала нам. Рим, Россия, Китай, Франция… мы видели все и не видели ничего. Наш мир ограничивался фургоном, репетициями и грандиозными шоу, где все как один рукоплескали Буратино. Не сосчитать сколько раз я хотел уйти. Уйти из этого проклятого места и наконец обрести свободу. Я мог спрятаться в елисейских полях или затеряться в бамбуковых рощах, я был готов каждую секунду. Пару раз, я почти смог, но всегда останавливался. Всегда возвращался. Нет. Они умрут без меня. Все. А я так не хочу. Пусть я уже не тот что раньше, но я все еще надеюсь, что каждый из нас будет счастлив. Этот маленький деревянный мальчик принес немного покоя и радости в нашу серую обыденность, и мы все как будто, стали лучше рядом с ним. Словно вспомнили, какого это, быть ребенком. Иметь мечту. Мальвина заботилась о нем пуще остальных, словно ласковая старшая сестра, переживала, когда он падал или быстро бегал. Было неожиданно видеть, как наша серьезная и истеричная леди преображается рядом с ним. Она даже начала лучше есть и использовать меньше этой химозной краски, просто потому что Буратино волновался за нее. И это действительно радовало. Это действительно было важно. Пьеро не изменял своей вечно молчаливой натуре, но рядом с мальчиком словно стал мягче. Я видел, как в тайне ото всех он репетирует с ним песенки и играет в какие-то короткие игры. Я видел, что он катает его на плечах и удивлялся тому, что Пьеро вообще, может быть таким. Что он видит кого-то кроме Мальвины. Кажется, ее положительная динамика повлияла и на вечно хмурого друга. Конечно, он будет любить Буратино, ведь тот, отсрочил голодную смерть нашей примы. Артемон… Артемон всегда любил детей. Еще до Буратино, он всегда выкладывался на полную на детских спектаклях, стараясь казаться самым сильным и умным и у него это получалось. Сейчас, в своем новом амплуа дерзкого бунтаря, которое меня лично больше смешило, чем вдохновляло, он старался защитить мальчика от всего на свете. Верный пес. Так вот кого ты выбрал новым хозяином… Чтож, может это и неплохо, ведь каждому нужен смысл. Он перетягивал на себя внимание Карабаса если тот злился, старался подбодрить и рассмешить. Он объяснял и помогал со сложными трюками… Я смотрел на него и видел в нем свою собственную заботу. Было приятно. Было больно. Сам же я, старался не привязываться к Буратино. Мой разум пугал меня. Мне казалось, что я могу ему навредить. Я смеялся все громче, делал больше, изматывался сильнее. Все для того, чтобы просто не думать. Мы больше не говорили с Артемоном. Все долгие недели и месяцы, что длилось наше путешествие, мы контактировали лишь на репетициях и выступлениях и я чувствовал, что чем дольше не вижу его, тем больше каменеет мое сердце. Кажется, я забыл какого цвета его глаза. Кажется… я забыл ощущение его кожи… И я смеюсь, смеюсь все громче, чтобы не кричать, видя, как уже не мой Пес болтает с очаровательной иностранкой, пытаясь произвести впечатление, пытаясь что-то объяснить широкими жестами и улыбкой. Такой искренней. И я умираю каждый раз, ведь никогда не смогу быть на ее месте… Когда мы не на сцене я просто лежу на своей койке и смотрю в одну точку. Я жду, когда все внутри меня сгниет окончательно, когда не останется ничего хорошего и я окончательно перестану чувствовать. Я с нетерпением жду, ведь испытывать эту боль просто невыносимо. Ужаснее, чем терпеть все побои отца. Я окончательно исчезну или уйду… «Мальвина… как я тебя люблю… я буду очень скучать…», - короткая невинная фраза, словно гром среди ясного неба. В фургончике повисает тревожная тишина и я, чувствуя всеобщее напряжение приподнимаюсь с места, надеясь, что это лишь шутка… Мандолеле Пьеро замирает, а лицо Мальвины наполняется страхом. Я тоже молчу, не зная, что мне и думать об этом… «Ну мы же завтра в город? И там я вернусь жить к папе!», - такая чистая детская наивность и я действую молниеносно, спрыгивая с места и быстро закрывая двери и окна фургончика. Я пытаюсь объяснить. Очень мягко. Очень осторожно, что из театра уйти нельзя… Я смотрю в его глаза и вижу лишь непонимание, а потому приходится сказать, сказать о побоях. Мягко… Очень мягко… «Буратино… Синьор Карабас очень старается не сломать тебя ненароком, но… он же не может сдерживать себя вечно…», - голос Мальвины такой отчаянно испуганный. Она смотрит на этого мальчишку и мне не надо поднимать глаза на ее лицо, чтоб знать, как сильно она боится, что этот хрупкий нежный мир ребенка будет сломан чужой рукой. Мы все этого боимся. Мы все, надеемся, что он никогда не узнает, что такое удар от Карабаса…. «Ты не переживай, тебе ничего не будет ты же… Звезда! А бьют в основном… средненьких артистов», - с привычной улыбкой говорю я, стараясь, успокоить его, стараясь показать, что все нормально, что он не должен переживать. Не важно, что происходит с нами. Мы привыкли, но он не должен, и поэтому нужно его уберечь. Нужно отговорить его уходить…хотя… действительно ли нужно? Ведь если он останется, то точно рано или поздно попадет под горячую руку… А если он уйдет, то Карабас достанет его из-под земли… Мы начали рассказывать ему историю отца… Точнее те мелкие отрывки, которые сами кое-где услышали и принимали за правду, ведь ничего иного у нас не было. Мы в принципе мало знали про Карабаса. Лишь то, что его тоже били раньше и то, что он мечтал открыть театр… Я сам не знаю к чему эти оправдания, наверное…, чтоб не думать о том, что он жесток просто так… чтоб найти хоть какой-то смысл в той боли, что он причиняет. Пока остальные старались успокоить Буратино я судорожно пытался придумать как нам быть и выйти из этой опасной ситуации. Я давно понял его упрямый характер и знал, что его любовь к Карло безгранична, а значит он не перед чем не остановится, чтоб уйти… а вдруг это мой шанс? Шанс наконец покинуть это проклятое место и увести всех остальных… Мне только нужна зацепка… Маленький план и надежда, что все получится… «Мы прямо сейчас пойдем к Синьору Карабасу и поговорим о том, чтоб он вас больше не бил, а не то мы уйдем всей труппой...», - да… именно эти слова, долгожданные, те, что могли поселить сомнения. Те, что могли с подвигнуть всех к действию. Я осторожно обвел взглядом ребят, пытаясь понять что они думают. «Ну допустим мы получим последнюю взбучку и… куда мы?», - подал голос Пьеро. «Группа бездарностей», - усмехнулся Артемон и все внутри меня сжалось, от его интонации. Нет. Если не сейчас, то уже никогда, и мы точно сгнием все дружно в этом месте. Надо действовать. Давай малыш. Дожми… Тебя они любят… Тебя они послушают… «Пойдем к моему папе. Он добрый и приютит любую бездарность! А потом и вовсе откроем свой бездарный театр! Идем! Вперед!», - слова полные веры и оптимизма. Слова полные уверенности. То, что нужно. Мальвина попыталась его остановить, попыталась перевести тему и сказать, что пора спать, но внутри меня, уже все кипело. Я впервые за долгое время почувствовал себя живым и не собирался, отпускать это чувство. «Ну а вообще, если не мы театр, то кто…», - сказал я тихим голосом, за долгое время, смотря прямо в лицо Мальвине и Пьеро. Я увидел, как они вздрагивают. Не знаю от моей решимости или от того, что я наконец-то перестал быть живым трупом. Кажется, даже Артемон напрягся рядом, но на него я посмотреть все еще не мог. Нет. Не сейчас. Может быть, когда мы будем прощаться… Теперь я точно уверен, что мы сбежим… я смогу, подарить им всем счастье свободы… Лишь тогда, я позволю себе, взглянуть в его глаза… Лишь когда он будет свободен от чужого гнета и чужого посягательства. Лишь когда, он будет принадлежать только себе и никому больше. Лишь тогда… Возможно я взгляну в его лицо, не боясь увидеть там пустоту и отчаяние.

***

То небольшое расстояние, что мы прошли от фургона до поляны, где Карабас с Дуремаром запекали свинью на вертеле, заставило меня вспомнить всю мою жизнь. Эти шаги были самыми тяжелыми, что мне пришлось сделать. Я знал, что сегодня, мы либо умрем, либо станем калеками, либо освободимся. Последний вариант, был самым маловероятным, но отступать было некуда, да и слишком поздно. Чертов Буратино, чертов Арлекин, что за дурацкая идея… я не переживу, если он пострадает… Каждое слово деревянного мальчишки било прямо в цель, и я чувствовал, как свирепеет наш общий хозяин. Я видел, как напрягаются его плечи, как показушно он сохраняет спокойствие, все еще пытаясь играть роль доброго дядьки перед этим ребенком. Я специально закрыл своей спиной Арлекина, надеясь, что, если Карабас решит резко ударить, этот удар пройдется по мне, а не по нему. Мне было страшно. Страшно до дрожи ведь никто из нас никогда и мечтать не мог, чтоб так, говорить с этим тираном, но этот ребенок… он не боялся… и это придавало сил. Ведь если такой маленький и беззащитный Буратино может постоять за себя, давая отпор Карабасу, то почему же не можем мы? Все произошло так внезапно, что я и сообразить не успел. Ультиматум. Карабас замирает. Думает, что мы блефуем. Не верит. Буратино отворачивается и говорит, что мы уходим, а в следующий момент, огромная мерзкая рука отца поднимает его над костром, словно он та самая свинья, которую он собирается сожрать. Арлекин бросается вперед и мое сердце замирает. Нет. Нельзя позволить ему пострадать. Нельзя позволить ему броситься под удар. Мальвина быстрее. Она толкает Карабаса и тот ногой встает прямо в огонь, отпуская мальчика из рук. Крики, ужасные крики и мы бежим что есть мочи. Я только и успеваю, что позвать пуделей за собой. Страшно. Страшно. Страшно. Сердце вот-вот разорвется от напряжения. Дуремар мчится за нами, следуя приказу хозяина, и мы бежим быстрее, глотая холодный ночной воздух. Страшно, но остановиться сейчас, равно самоубийству. Я могу бежать быстрее, но специально не делаю это, держась за спиной Арлекина. Боюсь. Ужасно боюсь потерять его из виду. Боюсь, что он отстанет и его схватят. Лучше меня. Лучше я попадусь под руку. Ненавижу его. Всем сердцем ненавижу за то, что заставляет мою душу гореть и волноваться. Ненавижу, что не могу не любить. Даже когда он не смотрит. Даже, когда я уже ничего не значу… Мы бежали так долго, что я перестал чувствовать ноги. Где-то поблизости должен был быть родной Палермо, но я не был уверен, что мы движемся в верном направлении. Лес. Дремучий, холодный и зловещий в этой ночной тишине. Мы медленно брели по нему, уставшие и обессиленные погоней. Мы потерями Буратино и Мальвина тихо плакала, боясь, что его могли схватить. Пьеро нежно гладил ее плечи, шепча, что все хорошо, что он наверняка, уже в доме папы Карло и что ему, ничего не угрожает. Я тоже хотел верить в это. Я тоже, надеялся, что Карабас не пустит его на дрова… «Давайте остановимся здесь. Нам нужно поспать немного, иначе мы совсем выдохнемся», - раздался голос Арлекина, который все это время вел нас впереди, и я осторожно взглянул в его сторону. Он нашел, какое-то большое полое дерево, внутри которого была пожухлая и сухая листва. Тесно, но самое то, чтоб скрыться от ветра и чужих глаз… Даже сейчас, он пытался о нас заботиться… Ненавижу… Все согласились с тем, что отдых необходим и мы поочерёдно забрались в это дерево, устраиваясь поудобнее на мягкой листве. Пьеро и Мальвина практически сразу уснули в объятиях друг друга, вымотанные стрессом, страхом и погоней. Я же лишь устало прислонился спиной к стенке ствола, не зная, смогу ли сомкнуть глаза этой ночью. Арлекин сидел совсем рядом. Протяни руку и упрешься ему в грудь. Места было не так много, но он упорно старался сжаться еще сильнее, чтоб не задевать никого рядом с собой. Бесит… хотя… может он сжался потому что ему холодно… Меня грели Мартин и Симон, что разлеглись по обе стороны и плотная джинсовая черная куртка, с толстым начесом внутри. На нем же, был лишь этот глупый цветастый кафтан, что последнее время раздражал меня до дрожи своей пестростью. Хотелось разорвать его на тысячи мелких кусков... Двигаясь медленно и осторожно, стараясь никого не разбудить, я снял свою куртку и сразу ощутил насколько прохладна эта ночь. Я грубо кинул куртку в сторону Арлекина, заставляя его удивленно покоситься, а после лишь обнял своих пуделей. «Жалко выглядишь, когда трясешься от холода… Прикройся, а то смотреть на тебя невыносимо», - язвительно произношу я и сам не знаю, почему мне так мерзко от собственной грубости. Я ведь давно решил, что не буду его жалеть…, но вот снова пытаюсь помочь… Он вновь на меня не смотрит и это злит меня, больше жгучей пощечины. Хоть бы спасибо сказал… Почему… Ну почему он не смотрит… «Не смотри… Не смотри раз глаза мозолю…», - тихо усмехается он, натягивая мою куртку и мое сердце останавливается. Он говорит со мной. Впервые за долгое время. Он действительно обращается ко мне, и я уже готов вилять хвостом от этого события, словно настоящий пес… Жалкий пес, жаждущий хоть немного тепла и внимания… Я так хотел прямо сейчас ударить эту бесстыжую рыжую морду. Дать ему хорошенько по шее с криком – Очнись! Что с тобой!? – но я точно знал, что не сделаю это. Просто не могу. Поэтому, продолжу лишь смотреть и молча терпеть весь тот холод, что он дает мне. Однако я знаю одно. Он все еще чувствует, как бы не хотел это скрыть. Он принял куртку, он заботится о всех нас, а значит в нем все еще есть что-то живое, что-то… От того Арлекина, которого я знаю и люблю, и я обязательно до него достучусь. Чего бы мне это не стоило. «Ты можешь отводить глаза хоть всю оставшуюся жизнь. Можешь прятаться за своим безразличием, за этой маской холода и отстранения, но я вижу больше, чем тебе кажется. Я вижу все, что ты пытаешься от меня скрыть. Беги хоть на край света, но от самого себя сбежать не сможешь», - тихо прошептал я в темноту ночи, прежде, чем закрыть глаза. Я знал, что он смотрит на меня прямо сейчас, пока я не вижу и это была моя личная победа. Ты мой Арлекин. Даже если ты этого не желаешь, ты навсегда останешься моим…хозяином…

***

Ночь текла тихо, словно жидкая карамель, она неприятно слипала глаза, желая усыпить всех тех, кто сопротивлялся ее магии. В темном холодном лесу, спрятанные ото всех, сидели двое. Пес и Псих. Так близко, что можно было задохнуться. Так далеко, что можно было потеряться навсегда. Они не спали, и тишина ночи давила, недовольная нарушением своих порядков. Они не спали, ведь каждый думал о своем... Нити марионеток начали обрываться...