Ханахаки. Живая оранжерея

Шли недели, и скрывать это становилось всё труднее. Жан начал носить одежду с длинными рукавами и высокими воротниками. Он стал избегать любых личных разговоров с Джереми. Если раньше он просто был замкнутым, то теперь он стал почти немым. Но солнечный капитан не сдавался. Чем больше Жан отталкивал его, тем настойчивее Нокс пытался пробиться сквозь его защиту. — Жан, поехали к океану? — спросил Джереми в субботу утром. — Сегодня нет тренировок. Команда едет на пляж в Санта-Монику. Тебе нужно развеяться. — У меня много дел, — коротко ответил француз, не глядя на него. В груди тут же заворочалось. Лепестки уже заполняли его бронхи, и каждый вдох давался с трудом. — Дел? Жан, ты не выходишь из комнаты уже как много дней, кроме как на занятия. Посмотри на себя, ты бледный как полотно. Джереми подошел ближе. Жан попятился, пока не уперся спиной в стену коридора. — Не подходи. — Жан, что происходит? Ты … Ты меня боишься? — Джереми остановился в шаге от него. В его голосе была такая нескрываемая боль, что внутри Жана что-то буквально треснуло. — Я ничего не боюсь, — прохрипел Жан. Джереми медленно поднял руку. Моро хотел отвернуться, убежать, но он был прикован к месту этим теплым взглядом. Пальцы Нокса коснулись щеки Жана, прямо там, где заканчивалась татуировка. — Ты дрожишь, — прошептал Джереми. Этот жест был таким интимным, таким наполненным нежностью, что Жан почувствовал, как в его легких зашевелилось что-то крупное и тяжелое, что-то, что было гораздо больше, чем просто лепестки. Подсолнух внутри него, повинуясь своему инстинкту, потянулся к свету — к Джереми. Жана согнуло пополам прямо перед капитаном. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержать это, но кашель был неумолим. Он захлебывался. — Жан! Господи, Жан! — Джереми подхватил его, не давая упасть на пол. Жан оттолкнул его с невероятной силой, едва не сбив с ног, и бросился в свою комнату. Он захлопнул дверь и запер её на все замки. В ту ночь он не спал. Он кашлял до тех пор, пока на ковре не образовалась кучка из желтых лепестков и крови. Француз ощущал, как растение внутри него периодически пульсировало где-то в бронхах. К утру он нашел в интернете медицинскую статью. «Ханахаки. Стадия 2. Рост корневой системы. Пациент испытывает затрудненное дыхание. Цветы соответствуют объекту привязанности…» Объект привязанности. Жан закрыл глаза. Перед ним стоял Джереми — Джереми, смеющийся на солнце; Джереми, приносящий ему кофе; Джереми, который смотрел на него не как на Четвертого, а как на Жана. Желтые лепестки. Подсолнухи. Цветы солнца. Жан Моро, воспитанник Гнезда, человек, который поклялся никогда больше никому не принадлежать, медленно умирал от любви к самому светлому человеку в своей жизни. И самым страшным было то, что он понятия не имел, как это остановить. Ведь подсолнухи всегда поворачиваются к солнцу, даже если это солнце их выжигает. Отрицание длилось ровно три дня. Жан Моро, воспитанный в культе дисциплины и логики, пытался подойти к цветам в своих легких как к технической неисправности. Он часами просиживал в университетской библиотеке, прячась в самом дальнем углу за стопками книг по ботанике и редким медицинским справочникам. Он искал лазейку. Он надеялся найти описание редкого грибка или экзотической калифорнийской инфекции, которая могла бы имитировать симптомы Ханахаки. Но правда была вшита в его плоть золотыми нитями. «Helianthus annuus. Подсолнечник однолетний. Требует максимального солнечного освещения. В отсутствие света замедляет рост, но не погибает». Жан закрыл книгу, чувствуя, как внутри него, прямо под ключицей, шевельнулся жесткий лист. Это не была инфекция. Это был паразит, питающийся его самым тщательно охраняемым секретом. Вторая стадия — гнев — пришла на тренировке. Жан смотрел на Джереми через сетку шлема и ненавидел его. Ненавидел за то, что тот так легко смеялся. Ненавидел за то, что Джереми мог просто подойти, коснуться его плеча и сказать: «Хорошая работа, Жан», — не зная, что каждое такое слово заставляет корни внутри Моро сжиматься, выбивая воздух из легких. Жан хотел закричать на него. Хотел ударить его клюшкой, чтобы стереть это невыносимое сияние с его лица. Но вместо крика из горла вырывался только влажный хрип. Он пытался быть жестоким. Пытался отвечать на доброту Джереми ледяным сарказмом. — Оставь свои советы при себе, Нокс. Я играл в Эверморе, когда ты еще учился шнуровать кроссовки. Джереми замер, его улыбка на мгновение погасла, уступая место растерянности. Жан ждал, что капитан разозлится, уйдет, оставит его в спасительной тени. Но Джереми только вздохнул и мягко произнес: — Извини, Жан. Я просто хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь как дома. В ту ночь Жана едва не вывернуло наизнанку. Он сидел на полу в ванной, содрогаясь от спазмов, и выплевывал целые горсти желтых лепестков. Они были повсюду. Кровь на этот раз была ярче. Именно тогда, в три часа ночи, глядя на окровавленное золото в унитазе, Жан перешел к третьей стадии. К торгу. «Если я буду держать дистанцию, я выживу», — убеждал он себя, дрожа от холода. — «Я просто буду играть в экси. Я буду Четвертым. Инструментом. Инструменты не любят. Инструменты не прорастают цветами». Но план провалился на следующее же утро. Джереми принес ему кофе. Просто так. Потому что Жан выглядел уставшим. И когда их пальцы случайно соприкоснулись на горячем стакане, Жан не отдернул руку сразу. На долю секунды он позволил себе почувствовать тепло чужой кожи. Боль в груди была ослепляющей, но за ней — крошечной искрой — последовало нечто иное. Утешение. Это было начало конца. Жан начал осознавать страшную истину: боль была доказательством того, что он всё еще жив. В Эверморе он был мертв внутри. Там не было цветов, была только пустота. А здесь… здесь он умирал, но он умирал от избытка жизни. От избытка Джереми. Мазохизм прокрался в его сознание незаметно, как вьющийся стебель. Жан начал ловить себя на том, что ищет повод оказаться рядом с Ноксом. Он убеждал себя, что это необходимо для тактики, для команды, для адаптации. Но на самом деле он просто хотел еще раз почувствовать, как его сердце ускоряется, даже если это означало новый приступ кашля. Он перестал бороться. Он перестал искать лекарства. Однажды вечером, наблюдая, как Джереми тренирует новичков, Жан почувствовал, как где-то внутри груди продвинулся вверх целый бутон. Это было больно и страшно. Это было удушающе — он сильнее перекрыл дыхательные пути, которые итак еле работали. Но француз не отвел взгляда. Он смотрел на золото волос Джереми, на его яркую майку, и в его уме родилась четкая, фатальная мысль: «Если мне суждено задохнуться, пусть это будет от подсолнухов. По крайней мере, они пахнут солнцем, а не подвалом». Смирение не принесло покоя, оно принесло тихую, обреченную жажду. Жан Моро решил, что он больше не будет убегать. Он станет самым верным спутником Джереми Нокса. Он будет его тенью, его защитником, его тихим слушателем. Он будет впитывать каждую секунду их близости, превращая свою грудную клетку в оранжерею для одного-единственного солнца. Он знал, что это самоубийство, но после стольких лет в темноте, возможность сгореть рядом с Джереми казалась Жану самой прекрасной участью из всех возможных. Так Жан Моро сделал свой выбор. Он шагнул из тени прямо в обжигающие лучи, позволяя корням внутри себя закрепиться окончательно. Теперь он был готов ко второй части своего конца. К тому, чтобы не просто терпеть присутствие Джереми, а жаждать его, превращая каждую минуту их общения в акт сладкой, осознанной пытки.