Ханахаки. Живая оранжерея

Осень в Лос-Анджелесе была лишь формальностью. Солнце, как будто издеваясь, всё так же беспощадно заливало корты университета Южной Калифорнии, но для Жана Моро мир начал стремительно тускнеть. Цветы внутри него забирали все ресурсы: питательные вещества, кислород, саму волю к жизни. Жан медленно превращался в живой сосуд, оранжерею для одного-единственного вида растений. Его тело менялось. Жан похудел так сильно, что скулы стали казаться острыми, как лезвия, а кожа приобрела нездоровый, почти пергаментный оттенок. Но самым пугающим были вены. Под тонкой кожей шеи и ключиц они больше не были синими. Они стали отчетливо изумрудными, переплетаясь в сложный узор, напоминающий плющ или ползучие стебли. Моро видел их в зеркале каждое утро и судорожно застегивал воротник куртки до самого подбородка. Подсолнухи не были нежными цветами. Это были грубые, мощные растения. Француз чувствовал их структуру каждой клеткой. В его бронхах раскрывались широкие, шершавые листья, покрытые жесткими ворсинками. Каждое движение грудной клетки при вдохе заставляло эти ворсинки царапать нежную слизистую, вызывая постоянное, зудящее жжение. В его рту теперь всегда стоял странный привкус: смесь железа и густой, липкой пыльцы, которая оседала на языке сладковатой горечью.

***

— Жан, ты сегодня пропустил завтрак, — голос Джереми ворвался в его мысли, когда Моро сидел в раздевалке, пытаясь просто отдышаться. Жан вздрогнул. Джереми стоял совсем рядом, он только что вышел из душа, и от него пахло теплом и влагой. Он был воплощением жизни, в то время как Жан чувствовал себя разлагающимся изнутри. — Я не голоден, — прохрипел брюнет. Его голос за последние дни стал заметно ниже и суше, будто связки были присыпаны мелким песком. — Ты таешь на глазах, — Джереми сел на скамью рядом, и Жан почувствовал, как цветы внутри него мгновенно отозвались на близость их солнца. Один из бутонов под ребрами начал медленно разворачиваться, распирая ткани. — Мы все беспокоимся. Кэт думает, что у тебя депрессия из-за переезда, а я… я просто хочу знать, что тебе не больно. Нокс протянул руку и накрыл ладонь Жана своей. Этот жест был актом чистейшего, неосознанного садизма. Тепло кожи Джереми прошло сквозь Жана электрическим разрядом. Моро почувствовал, как корни в его легких сделали резкий рывок, обхватывая сердце. Боль была такой интенсивной, что в глазах на мгновение потемнело. Но Жан не убрал руку. Он переплел свои пальцы с пальцами Джереми, впиваясь в них с отчаянием утопленника. — Мне не больно, Нокс, — солгал парень, глядя прямо в золотистые глаза капитана. — Мне… непривычно. Джереми улыбнулся — так мягко и преданно, что Жан готов был умереть прямо здесь, лишь бы эта улыбка не гасла. Он мазохистически наслаждался тем, как его собственное тело разрушается под весом этой невозможной любви. Каждый вздох рядом с Джереми был пыткой, но Жан вдыхал этот воздух, как самое дорогое вино.

***

Кризис наступил вечером того же дня. Жан вернулся в свою комнату и едва успел закрыть дверь, как его скрутило в самом жестоком приступе за всё время. Он рухнул на ковер, раздирая воротник водолазки. Кашель был сухим, надрывным, он выворачивал внутренности. Жан чувствовал, что на этот раз из него выходит что-то иное. Что-то твердое и острое. Он кашлял так сильно, что из носа пошла кровь. С очередным спазмом на ковер вылетело нечто, с глухим стуком ударившись об пол. Жан, тяжело дыша, посмотрел вниз. Среди привычных ярко-желтых лепестков, пропитанных алой жидкостью, лежали они. Семечки. Черно-белые, полосатые, идеально гладкие и пугающе материальные. Их было много — целая горсть. Они были тяжелыми и острыми на концах. Жан подобрал одно семечко дрожащими пальцами. Оно было скользким от крови. Осознание прошило его мозг ледяной иглой: Ханахаки перешла в завершающую стадию. Цветы внутри него больше не просто цвели, хотя ему было страшно даже подумать, какими огромными могут быть некоторые из них, когда полностью раскроются. Но оказалось, что это было не самое страшное. Они начали плодоносить. Они собирались засеять всё его тело, превратить его в мертвую почву для нового урожая. Семечки подсолнуха означали, что его легкие больше не принадлежат ему. Там больше не было места для воздуха — только для земли и жадного, стремящегося к свету золота. Француз посмотрел на горсть семян в своей ладони. Это был урожай его молчания. Урожай его неспособности сказать нет Джереми Ноксу и его неспособности признаться в том, что его убивает. — Merde, — прошептал Жан, и изо рта выкатилось еще одно семечко, ударившись о его колено. Он почувствовал, как внутри него, в самой глубине бронхов, что-то зашевелилось с новой силой. Цветы чувствовали Джереми даже через стены. Жан знал, что завтра на тренировке всё станет еще хуже. Но он также знал, что не сможет заставить себя не смотреть на своего капитана. Он собрал семечки в ладонь, чувствуя их реальный, физический вес. Это была его смерть, обретающая форму. И самое страшное было в том, что Жан по-прежнему находил это прекрасным. Потому что эти семена были порождены светом Джереми. Они были единственным, что связывало их на таком глубоком, биологическом уровне. Моро сжал кулак, игнорируя то, как острые концы семечек впиваются в его ладонь. Он будет скрывать это до последнего вздоха. Он позволит этому саду внутри себя вырасти до небес, лишь бы Джереми продолжал улыбаться ему так, будто Жан Моро был его личным солнцем. Даже если в конце этого пути Жану придется стать просто горстью плодородной земли.