Ханахаки. Живая оранжерея

В какой-то из дней Джереми предложил Жану сходить в кино. Он очень надеялся, что это поможет французу немного отвлечься. Нокс видел, что с ним что-то происходило, но никак не мог добиться ответов. Кино оказалось неплохим предлогом разговорить с Моро. Жан согласился почти из-за глухого упрёка в себе: нужно было развеяться, дать себе шелест чужих голосов и тёмное прикрытие экрана, где можно теряться и не думать. Хоть на какой-то миг можно было представить себя обычным парнем, который пришел на свидание на последний ряд, в предвкушении чего-то большего, чего, как он понимал, совершенно не может себе позволить. Надежда грела, не смотря на ощущение корня, что предательски сдавливал сердце при одной мысли о возможном счастье. Джереми уговорил его легко — парой обманчиво невинных фраз, обещанием хорошего фильма и потом, будто случайно, незатейливым предложением купить попкорн. Они выбрали маленький арт-хаус с удобными креслами и неярким светом, где фильмы не кричат, а шепчут. Зал был почти пуст: пара студентов у прохода, пожилая пара в дальнем ряду, и только их два кресла рядом. Экран разгорелся, музыка влилась в уши, а Джереми держал Жана за руку какое-то время просто, тихо — как если бы молчание само по себе было лекарством. Фильм был ленивый, почти медитативный; голоса на экране и мягкая темнота убаюкивали. Жан, который за последние дни и недели носил в себе тяжесть разговоров и обязанностей, постепенно расслабился. Его голова, сначала свесившаяся набок, вдруг медленно опустилась и, не удержавшись, легла на плечо Джереми. Блондин сначала улыбнулся про себя — этот жест выглядел беспомощно трогательно: строгий игрок, уставший до костей, позволивший себе минуту слабости. Он думал о том, как устал Жан, как много было за ним слов и решений, и как это было сродни просьбе: «помоги мне хотя бы сейчас». Джереми погладил его по руке, чуть приподнял подбородок, чтобы дать удобнее лечь, и рассматривал его лицо с тёплой и почти жалостливой улыбкой. Он заметил, как дыхание Моро стало медленным и поверхностным, слышал равномерный ритм — и на несколько минут просто позволил себе наслаждаться этой близостью, мягкой и доверительной. Потом, почти незаметно, улыбка Джереми застыла. Он обратил внимание на глубоко залегшие темные синяки под глазами, на сероватый, почти неестественный цвет лица парня, а потом… Ритм дыхания пропал. Сначала он подумал, что Жан просто глубоко погрузился в сон, но грудная клетка не шевельнулась. Нокс коснулся его груди, потянулся к шее — прохладная кожа, но ничего: никаких движений, никаких вдохов. В его голове мгновенно переключились все мысли: от умиления к острой тревоге. — Жан? — тихо позвал он, сначала шёпотом, потом громче, слегка потряс плечо. Никакой реакции. В зале свет был тусклый, люди вокруг не сразу поняли, что что‑то не так; несколько секунд растянулись как часы. Джереми учился действовать быстро: он аккуратно развернул Жана к себе лицом, еще раз прощупал шею — не прощупывается пульс?! — и уже без сомнений, задвигая страх в угол, встал, подхватив его под колени и плечи. Он вынес Жана из зала быстрым, но осторожным шагом, не теряя времени. В коридоре его руки работали будто автоматически: он позвал сотрудников кинотеатра. Один из охранников подбежал, и Джереми попросил помощи — «он не дышит, нужен врач». Пока один из работников вызывал скорую, Нокс присел с Жаном на скамью, наклонил голову назад, открыл его рот — и увидел на языке остатки попкорна и что-то желтое; маленький твёрдый кусочек, как бутон, застрял у корня языка. Он вспомнил всё, что видел в фильмах и слышал однажды — резкие движения, хлопки по спине, но сейчас не хватало ни времени, ни знаний. Джереми сделал несколько решительных ударов по спине; на третий удар Жан закашлялся, горло сдавило, и изо рта вылетел тот самый комочек небольшого бутона, цепляясь за воздух, а после последовал громкий, резкий вдох. Француз закашлялся ещё раз, руки бессознательно сжались у груди в кулаки, глаза медленно открылись. Сначала в них была пелена растерянности, потом осознание и испуг — как много разглядел Джереми? Жан пытался подняться, но ноги под ним подкашивались. Медики уже подъезжали, работники кинотеатра держали тёплое одеяло. Джереми убрал с лица Жана упавшие пряди волос. Его губы были напряжены, но в них скользнула улыбка, в которой не было ни упрёка, ни насмешки — только облегчение и глубокая забота. — Не думай сейчас о том, как это выглядело, — сказал он мягко. — Главное, что ты в порядке. Всё с тобой будет хорошо. Когда приехала скорая и врачи убедились, что с Жаном всё в порядке — дыхание вернулось в норму — ему помогли встать. Он опирался на Джереми, который не отпускал его и шутливо, и строго одновременно, как будто это было их новое правило — заботиться друг о друге как о самом дорогом. В этот вечер между ними проскочило нечто большее, чем просто нежность: появилось доверие, которое не нуждалось в подтверждении и не стыдилось собственного контроля. По пути домой, когда холодный воздух врезался в лицо, и Жан тихо смеялся над собственной неловкостью, изредка покашливая в кулак, Джереми держал его за руку крепче, чем обычно. Тонкая граница между ними смягчалась, и оба молча понимали: иногда спасают не слова и не жесты, а простое присутствие — тёплое, решительное и своевременное. Моро радовался этому редкому дню в спокойствии. Инцидент с остановкой дыхания его ничуть не напугал. Его капитан все это время был рядом и держал его за руку, поэтому французу казалось, что он сможет с этим справиться. Вечер омрачало только одно — понимание, что когда он вернется в свою комнату, ему придется очень надолго закрыться в уборной, пока его тело выворачивается наизнанку, в то время, как один из особенно крупных подсолнухов прорастает вверх. Жан сам не знал как, но каким-то образом он научился их извлекать, запуская пальцы в собственную глотку, преодолевая отвращение и страх. Отрыв свежих еще не укрепившихся в легких корней ощущался не так болезненно, поэтому оставалось только надеяться, что ему будет удаваться делать это вовремя , иначе его дела могут стать очень плохи.