Ханахаки. Живая оранжерея

Воздух стал дефицитом. Для Моро каждый вдох теперь превратился в осознанный акт воли, в тяжелую работу, за которую его тело расплачивалось разрывающей болью. Подсолнухи внутри больше не ютились в уголках легких — они захватили всё пространство. Стебли стали жесткими, как древесина, они оплели бронхи, сжимая их в мертвой хватке. Теперь его дыхание не было бесшумным. Каждый раз, когда Жан пытался втянуть кислород, из его груди вырывался тонкий, свистящий хрип. Этот звук, похожий на стон замерзающего ветра в щелях старого дома, преследовал его повсюду. Француз пытался кашлять, чтобы прочистить горло, но это лишь приводило к тому, что семена внутри него перекатывались, как гравий в жестяной банке, царапая слизистую и вызывая новые приступы. На утренней тренировке этот свист стал невозможным для игнорирования. Жан стоял в защитной стойке, но его движения были замедленными, тяжелыми. Его лицо под решеткой шлема было серым, а губы приобрели отчетливый синюшный оттенок. — Жан, ты в порядке? — спросил один из полузащитников, проходя мимо. — Ты звучишь как сломанный чайник. Моро не ответил. Он не мог. Любое лишнее слово могло спровоцировать выброс пыльцы. Он сосредоточился на Джереми. Тот находился на другом конце корта— сияющий, быстрый, идеальный. При взгляде на него Жан почувствовал, как в груди что-то сдвинулось. Огромный бутон, раскрывшийся где-то в районе трахеи, перекрыл доступ к воздуху почти полностью. Внезапно Жан закашлялся. Это не был обычный кашель. Это был спазм, от которого он рухнул на колени. Клюшка с грохотом упала на паркет. Свист в его груди превратился в надрывный, хриплый вой. — Жан! — Голос Джереми перекрыл все остальные звуки. Капитан рванул к нему, отбрасывая свою клюшку. Остальные игроки тоже начали стягиваться к центру поля. Тренер Рэйманн уже бежал со скамейки, на ходу доставая свисток. — Назад! Всем назад, дайте ему пространство! — крикнул тренер, опускаясь рядом с Жаном. Моро содрогался в попытках вдохнуть. Его руки вцепились в нагрудник, он пытался разорвать экипировку, которая внезапно стала слишком тесной. Из-под его шлема на пол выкатились два семечка, а затем — густой сгусток крови, перемешанный с ярко-желтыми лепестками. Свистящий хрип стал еще громче. Это был звук смерти, прорастающей сквозь жизнь. — О боже… — прошептал вмиг побледневший Джереми, падая на колени рядом. Его руки дрожали, когда он попытался расстегнуть шлем Жана. — Жан, посмотри на меня! Дыши, пожалуйста, дыши! Брюнет поднял взгляд. Его глаза были красными от лопнувших сосудов. Он видел ужас на лице Нокса, и этот ужас подпитывал цветы внутри него. Джереми был так близко, его тепло было таким ощутимым, что подсолнухи сделали последний, решительный рывок. — Скорую! Живо! — гаркнул тренер Рэйманн кому-то из менеджеров. — У него обструкция! Похоже на анафилаксию или… что это за лепестки?! Жан не слышал ответа. Мир вокруг начал расплываться, превращаясь в золотистое марево. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно провалиться в темноту, — это ледяной холод бетона под щекой и теплые слезы Джереми, капающие на его окровавленную перчатку.

***

Жан очнулся в стерильной белизне больничной палаты. Его сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман обезболивающих. Первым, что он почувствовал, было инородное тело в горле — кислородная маска, плотно прилегающая к лицу. Вторым — звук. Ритмичный писк мониторов и всё тот же тихий, едва слышный свист в его собственной груди. Цветы не ушли. Они просто затаились, придавленные медикаментами. Он попытался повернуть голову. Шея казалась деревянной, а изумрудные вены-стебли теперь отчетливо проступали даже на руках, уходя под бинты капельниц. — Жан? — негромкий, севший голос раздался справа. В кресле у кровати сидел Джереми. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Его форма была помятой, на волосах — полный беспорядок, а в глазах застыл такой уровень боли и вины, что Жану захотелось снова потерять сознание. Джереми подался вперед, хватая Жана за руку. — Врачи… они не понимают, Жан. Они говорят, что в твоих легких… органическая материя. Растительная ткань. Они думают, что это какая-то мутация или черт знает что еще … Джереми всхлипнул, закрывая лицо свободной рукой. — Но я видел лепестки. Я знаю, что говорят легенды. Жан, пожалуйста, скажи мне, что это не Ханахаки. Скажи мне, что ты не умираешь из-за кого-то, кто не заслуживает твоей любви. Моро смотрел на него через прозрачный пластик маски. Он хотел сказать: «Это из-за тебя». Хотел сказать: «Ты — мое солнце, и я просто сгораю в твоих лучах». Но вместо этого он только плотнее сжал пальцы Джереми. Семечки внутри его легких тихо зашуршали, когда Жан сделал неглубокий вдох. Он знал, что врачи скоро вернутся. Он знал, что они предложат операцию — удаление цветов вместе с чувствами. И он знал, что скорее позволит подсолнухам разорвать его сердце, чем забудет то, как Джереми Нокс смотрит на него прямо сейчас. — Мы найдем этого человека, Жан, — прошептал блондин, прижимая ладонь Жана к своим губам. — Клянусь тебе, кто бы это ни был, мы заставим его… или её… спасти тебя. Только не сдавайся. Жан закрыл глаза. Подсолнухи внутри него ликовали. Джереми был так близко, так полон любви и заботы, направленной на него — и именно эта любовь была тем самым ядом, который продолжал убивать Жана, семечко за семечком. Свист в груди стал чуть мелодичнее, словно подсолнухи подпевали плачу Нокса.