Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Лето прошло в нашем ирландском поместье под тихим, непрекращающимся дождем. Он стучал в стекла дни напролет, превращая Атлантику за окном в серое, бесконечное полотно. Воздух в доме был неподвижным, пахло воском от полированной мебели, мокрым камнем и со временем эта смесь стала для меня запахом приглушенной тревоги, той самой, что никогда не проходит. Дни текли один за другим, иногда я ловила себя на том, что не могу вспомнить, какое сегодня число, день недели, месяц. Лето казалось чем-то формальным, как день рождения в школе — дата есть, а внутри пусто. Конец учебного года слился в памяти в одно тусклое пятно, где даже мой день рождения прошел незаметно, как перемена между уроками. От Дафны и Астории не было ни строчки, и я знала почему. Дома разговоры всегда становились осторожнее, стены — тоньше, а родители — внимательнее к тому, о чем говорят дети. То, что еще могло прорваться в школе — случайные откровенности, редкие моменты прежней близости — здесь, под одной крышей с родителями, снова превращалось в вежливую тишину. И я к этому уже привыкла, ничего не ждала. Я ни разу не написала Полумне. Несколько раз брала перо, и каждый раз останавливалась, не понимая, с чего начать. С ней никогда не нужно было притворяться — но именно это и делало письмо трудным. Полумна всегда существовала как-то прямо, без оглядки, словно мир мог относиться к ней как угодно, а она все равно оставалась собой. Я так не умела. И рядом с этой ее смелостью мои собственные слова казались слишком осторожными, нечестными. К тому же наши разговоры принадлежали другому месту — убежищу в туалете, той школьной тишине, где странное было допустимо. Здесь, дома, все было по-другому. Тут письма переставали быть настолько личными — их могли заметить, спросить, от кого они. Никто бы не запретил с ней общаться, хоть родителям бы и не понравилось, я знала. Но само объяснение, почему мы разговариваем, о чем, казалось лишним усилием. У меня не было на это сил, я не готова была бороться. Родители не вторгались в мое одиночество. Мать приносила в мою комнату чай с травами, пахнущий мятой и мелиссой, ставила на прикроватную тумбу и уходила, лишь на секунду задержав руку на моем плече. Отец, проходя мимо открытой двери библиотеки, где я часами сидела, уставившись в потухший камин, иногда останавливался. «Нужно что-то — скажи», — произносил он ровным, лишенным интонаций голосом. Я кивала. Мне ничего не было нужно, из меня как будто вытащили ту часть, которая умеет хотеть. Они выстраивали вокруг меня тихую крепость из привычных ритуалов. Ровно в восемь — завтрак, с идеально прожаренным беконом и теплыми тостами. В два — обед в столовой с видом на бушующее море. Вечером — ужин при свечах, будто пытаясь воссоздать ту рождественскую сказку. Но волшебства не было. Как не было и визитов друзей, писем от Дафны и Астории. Была имитация лета и жизни. Ночами сон приходил неохотно. Стоило задремать, как я снова оказывалась в бесконечном школьном коридоре: шаги за спиной, шепот, который стихал, стоило обернуться, и лица, отворачивающиеся одно за другим. Я просыпалась до рассвета с ощущением, что день уже проигран, еще не начавшись. Даже Тоби, наш домовик, сновал по дому на цыпочках, поглядывая на меня исподтишка, но, не фыркая, не ворча. Все ходили будто на мягких лапах, боясь нарушить тишину, которую теперь заполняли новости извне. «Ежедневный пророк» лежал на столе в столовой каждое утро. Отец читал его за завтраком, его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы крепко сжимали край газеты, когда он доходил до очередного сообщения. «Брокдейлский мост, — произносил он ровным голосом, откладывая газету и смотря на меня. — Обрушен». Или мать, глядя в окно на затянутое свинцовыми тучами небо, говорила тихо: «Были новые нападения на юго-западе». Они не прятали от меня правду, не приукрашивали. Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся, его война ползла по стране, и они готовили меня к этому, без иллюзий и обманов. Это была самая честная и самая страшная забота, на которую они были способны. Отец окончательно разругался с братом, я слышала, как они перекрикивались через камин, хотя слов не разобрала. Я думала, что после этого было странно ждать от кузин чего-то кроме вежливости. Ночью ко мне стали приходить дементоры. Я видела их плывущими по нашему парку, их гнилые руки скользили по стеклам моей спальни, а ледяное дыхание наполняло комнату, высасывая последние крохи тепла. Я просыпалась с криком, который застревал в горле, вся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Однажды ночью, после очередного кошмара, я зажгла свечу дрожащими руками и увидела в дверном проеме Тоби. Он стоял, сжимая в длинных пальцах край своей накидки, и смотрел на меня круглыми глазами. «Астрея плохо спит, — проскрипел он. — Тоби может… посидеть?» Я, все еще не в силах вымолвить слово, кивнула. Он устроился у камина, свернувшись калачиком. Его присутствие, странным образом, было успокаивающим. На следующую ночь он пришел снова, и на следующую. Мы ни разу не обсуждали это. Просто теперь он каждую ночь ночевал в моей комнате, и почему-то с ним дементоры из снов приходили реже. Однажды я поднялась на чердак. Там, в резном сундуке из красного дерева, лежала связка писем. Я развязала шелковую ленту и перечитала их все. От первых, пахнущих морем и его смехом, до последнего, короткого и вежливого, будто написанного посторонним. «Здесь становится неспокойно… Отец настаивает…» Пальцы сами сжались, готовые смять тонкий пергамент, разорвать его в клочья и швырнуть в камин. Сжечь эту последнюю связь с тем летом, которое теперь казалось не моим, а позаимствованным из чужой, слишком яркой жизни. Но я не смогла. Я просто сидела на пыльном полу, сжимая пачку писем в руке, пока затекшие ноги не заныли от неудобной позы. Затем так же медленно, аккуратно сложила их, завязала ленту и убрала в сундук. Больше всего времени я проводила у огромного окна в западном крыле, выходившего на океан. Я смотрела, как серые волны с ревом разбиваются о скалы, как дождь косыми струями хлещет по стеклу. Я пыталась примириться. Не с потерей Казимира — это было лишь частью чего-то большего. А с тем, что мое личное, маленькое счастье оказалось хрупким, как морская пена, и война, о которой я лишь слышала шепотом, уже дотянулась до него щупальцами и раздавила без особого усилия. Оно стало еще одной незаметной для всех жертвой. Результаты С.О.В. принесла утром худая, промокшая сова. Конверт был тяжелым, официальным. Я распечатала его за завтраком. Родители молча наблюдали. «Превосходно» по всем экзаменам, кроме двух. «Выше Ожиданий» по Истории Магии и Трансфигурации. Меня подвели бинокль из совы и история, которая шла последней в списке подготовки, который мы с Миртл составили. Я иногда думала об Элизабет, скучавшей все лето в пустом замке. Мы с ней были похожи — никому не нужные и одинокие. «Мы тобой гордимся, Астрея», — сказала мать, а отец кивнул, и в глазах я поймала отсвет одобрения. Но для меня оценки уже мало значили. Так странно, ведь на них ушло столько трудов. Но я смотрела на результаты и думала, что стала идеальным сосудом для знаний, который больше некуда было вылить. Ученицей, для которой в реальном мире не находилось места. Единственным лучом в этом сером море стало письмо от Люпина. Конверт был потрепанным, почерк — уверенным. Он отвечал на мои вопросы о продвинутых защитных заклинаниях, хвалил мою настойчивость и в конце написал: «…Твоя просьба о наглядных материалах напомнила мне об одной серии книг: «Практическая защитная магия и ее использование против Темных искусств». Иллюстрации заклинаний — анимированные, невероятно точные. Возможно, она пригодится. Иногда правильные книги попадают в руки именно тогда, когда это больше всего нужно». Я перечитала эти строки несколько раз. Прошло столько времени, а он все еще помогал мне и поддерживал мои знания. Его компетентность и тихая доброта были тонкой ниточкой в другое пространство — где люди все еще знали, что делали, и верили в силу знаний. За завтраком на следующий день я отложила вилку. «Мне нужны книги для изучения, — сказала я, глядя на стол. — «Практическая защитная магия и ее использование против Темных искусств». Родители переглянулись. «Хорошо, — просто сказал отец. — Я сделаю запрос. Если ее нет в «Флориш и Блоттс», поищем в других местах». Через неделю первая книга лежала на моем столе. Я провела рукой по обложке и открыла ее. Иллюстрации оживали под пальцами — было очень удобно тренироваться, повторяя взмахи за картинкой. Лето медленно таяло. Дождь не утихал, и казалось, само небо оплакивало то, что творилось на земле. Очередное утро началось с «Пророка», лежащего рядом с тарелкой отца. Он развернул газету, и я по тому, как замерли его пальцы, поняла — случилось что-то ужасное даже на фоне всего остального. Он не стал прятать заголовок, не стал смягчать формулировки: «Он зверски убил Амелию Боунс». Вилка сама выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на тарелку. «У нас учится Сьюзен Боунс», — проговорила я каким-то чужим голосом. «Это ее племянница, — тихо сказала мать. — Они с Амелией — единственные, кто выжил из всей семьи в прошлой войне. А теперь…» Отец отложил газету, его взгляд был холодным и ясным. «Он начинает уничтожать тех, кто может ему противостоять. Амелия Боунс была исключительно сильной и принципиальной волшебницей. Членом Визенгамота». Я побледнела и уставилась в свою тарелку, где остывали яичница с беконом. Еда вдруг показалась мне отвратительной. Мать положила свою руку поверх моей. Ее ладонь была теплой. «Возможно, единственный, кого он боится по-настоящему — это Дамблдор, — сказала она твердо. — Именно поэтому Хогвартс сейчас — одно из самых безопасных мест. Даже с учетом… всего того, что там происходит». Отец кивнул, его пальцы медленно барабанили по столу. «То, что мы всегда сохраняли связи с магловским миром, может выйти нам боком, если ситуация станет хуже. Но пока этого не случилось. Пока мы — не в первых рядах его списка». Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было утешения. «Астрея, мы знаем, что сейчас в школе не лучшее время. Но пока твоя задача — быть там и получать образование. Сосредоточься на этом. Доведи до конца то, что начала. Если ситуация изменится, если уровень угрозы станет неприемлемым… мы заберем тебя. Может, даже покинем страну. Я уже обдумывал такую возможность. Но пока… пока мы живем. Как есть». Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. «Снейп в своем последнем письме упомянул, что у тебя были… трения на факультете». Я почувствовала, как внутри все сжимается. То, что декан следил, да еще и общался с моими родителями — неприятная новость. Что дальше? Запретят играть в шахматы с Миртл? «Сейчас, Астрея, — продолжил отец, и его голос приобрел стальные нотки, — я должен подчеркнуть: осторожность — это не просто благоразумие. Это вопрос выживания. Никаких открытых конфликтов. Ни с последователями Дамблдора, ни, что особенно важно, с Малфоем и его окружением. Мы не можем позволить себе наживать врагов ни в одном из лагерей. Ситуация слишком хрупка, и мы не знаем, в чью сторону качнется маятник завтра». Он отодвинул тарелку, его пальцы сложились в замок на столе. «Самое правильное для тебя сейчас — сосредоточиться на учебе. Избегай любых кружков, собраний, тайных обществ — неважно, вокруг Поттера или Малфоя. Твое место — в библиотеке, в классе, в своей комнате. Никаких альянсов, никаких демонстраций. Это будет самым благоразумным решением. Будь в стороне от всего. Запомни это». Неожиданный стук совы о стекло заставил нас вздрогнуть. Птица, промокшая и усталая, влетела в столовую и уронила на стол маленький, смятый конверт. Почерк был знакомым, но каким-то скомканным, торопливым. «Игоря Каркарова нашли убитым в какой-то хижине на севере. Над ней была Черная Метка. Будь осторожна. К.» И все. Ни «надеюсь, у тебя все хорошо», ни «скучаю». Но все же он счел нужным предупредить. Или, может, это была лишь формальность, долг бывшего ухажера. Я взяла перо, чтобы ответить. Написала что-то бессвязное и благодарное, вроде «Спасибо за предупреждение. Береги себя». Слова казались пустыми, чужими. Надо же, общение… Сова улетела, а я рассказала о письме родителям. «Каркаров… — лицо отца стало жестким. — Значит, он начинает сводить старые счеты. Очищает поле». Он отпил вина, и я увидела, как напряглись его челюсти. «Мы не хотели тебя пугать, но… есть новости о нападениях дементоров. Они вышли из-под контроля Министерства и теперь служат Ему. Поэтому все лето мы проведем здесь, в поместье. Никуда не выезжая. И ты — никуда не отходя дальше сада. Все выходы — только в нашем сопровождении. Понятно?» Я кивнула, глотая комок в горле. «Перед учебой, — продолжил он, — мы вместе отправимся в Косой переулок. И прямо оттуда — на вокзал. Это самый безопасный маршрут». Этой ночью дементоры пришли снова. Они плыли через парк, их балахоны сливались с дождем, а ледяной ветер выл в рамах. Я проснулась с криком, застрявшим в горле. В дверях, как страж, стоял Тоби. Он подошел и молча протянул мне плитку шоколада, аккуратно развернутую от блестящей обертки. Я взяла ее дрожащими пальцами. Он наблюдал, как я отламываю кусочек и медленно жую, его большие глаза светились в полумраке мягкой заботой. Милый Тоби, он всегда был рядом… Когда мы добрались до «Дырявого котла», в пабе была непривычная пустота. Том, владелец, хмуро протирал бокалы, и звук стекла о ткань резал слух, непривычный в такой тишине. Он кивком ответил на наше появление. Отец, движимый вежливостью или желанием разведать обстановку, заказал кружку пива и недолго постоял у стойки, обмениваясь с ним слухами. Я смотрела на его напряженную спину и по тому, как медленно двигалась его рука с кружкой, понимала: разговор тяжелый. В Косом переулке было еще хуже. Знакомый с детства уют исчез. Магазин мороженого Фортескью был разгромлен, витрина заколочена грубыми досками. Лавка Олливандера, всегда бывшая символом постоянства, была наглухо заколочена. Слухи не давали ответа — похитили его или старик скрылся сам, спасая свою жизнь. Я отвела взгляд от его витрины слишком быстро, мне не хотелось смотреть. Покончить с покупками и уйти отсюда — вот и все мое желание. Повсюду, на каждой доступной поверхности, висели плакаты с оскаленными лицами Пожирателей смерти и заманчивыми обещаниями наград за их поимку. А весь переулок был заставлен лотками и палатками, где бойко торговали дешевыми амулетами «от оборотней, инферналов и даже дементоров!». «Это просто нелепо», — сквозь зубы процедила мать, уворачиваясь от назойливого торговца, сунувшего ей в лицо связку звенящих браслетов. Мы столкнулись с Малфоями так близко, что я почувствовала прохладный запах дорогих духов Нарциссы. Обмен вежливыми, холодными кивками был краток. Они были бледны, раздражены и явно не настроены на разговоры. Прошли мимо, словно мы были призраками. Во «Флориш и Блоттс» я двигалась почти на автомате. Книги были тяжелыми, бумага пахла пылью и типографской краской, и этот обычный запах почему-то успокаивал: хотя бы книги оставались книгами. Я взяла «Расширенный курс перевода древних рун» — солидный том с комментариями, новый учебник по Защите, чье безликое название ничего не говорило о будущем преподавателе, и «Расширенный курс зельеварения» — пропуск в класс Снейпа для шестого курса. Затем — к мадам Малкин. За лето я неожиданно резко вытянулась, почти догнав мать ростом, и мои старые мантии стали откровенно коротки. «Поверить не могу, тебе уже шестнадцать! — мать смотрела на меня, поправляя складки на новой мантии, и в ее голосе прозвучала ностальгическая грусть. — Как время летит!» Среди унылых, залепленных плакатами витрин один магазин сиял, как маяк. Его цвета казались почти нереальными, как сон при высокой температуре. Он буквально пульсировал жизнью, светясь витринами и кричащим названием: «Всевозможные волшебные вредилки». Я замерла, читая вывеску. Мы вошли, и шум накрыл, как теплая волна. Я почувствовала, как напряжение в плечах чуть ослабло. Там, в эпицентре хаоса, стояли они — Фред и Джордж Уизли, в ярких, дорогих одеждах, с сияющими лицами. Они смеялись, разговаривали с покупателями и выглядели так, будто весь этот ад вокруг был для них лишь фоном для головокружительного успеха. «Надо же, — пробормотал отец, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Такой магазин открыть! И такое… наполнение». «Они все изделия готовят и тестируют сами», — тихо сказала я, наблюдая, как Джордж ловко демонстрирует очередную шутиху. Отец кивнул, впечатленный. «Снейп, конечно, рассказывал об их прошлогодних выходках в школе. Но это… это совсем другой уровень магии». Покупателей были толпы, казалось, каждый хотел приобрести хоть что-то. Я сама не удержалась и купила маленький, пушистый комочек, который на удивление оказался безобидным. Он лишь перекатывался у меня в ладони и тихо попискивал.