Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Жизнь в школе стала похожа на жизнь в осажденной крепости. Я научилась слышать разницу в тишине. Она бывала теперь разной — безопасной, когда некого было опасаться рядом, и настороженной — как будто все замирали, стоило кому-то в зелено-серебристом галстуке войти в поле зрения. Я начала различать шаги по тембру — кто идет, с какой стороны, стоит ли ускоряться. Тело реагировало быстрее мысли. Иногда я уже сворачивала в другой коридор, прежде чем понимала, от кого именно ухожу. Книги теперь выскальзывали из рук чаще, потому что кто-то «нечаянно» задевал локоть, проходя мимо. «Ой, извини», — звучало без интонации, и я молча подбирала рассыпанное, чувствуя на спине десятки глаз: оценивают, ждут реакции. Слизеринцы научились держаться группами. Мы больше не расходились по одному после уроков — собирались у выхода из класса и шли вместе, прикрывая друг друга. Молчаливый сговор: не давать повода, не встречаться взглядом. Не останавливаться и не отвечать. Но повод находился всегда. Наших факультетских цветов было достаточно. Однажды после Травологии я возвращалась одна — Дафну забрала мадам Помфри с подозрением на простуду. В узком переходе меня обогнала троица пуффендуйцев-третьекурсников. Они что-то бойко обсуждали, но, поравнявшись со мной, разом замолчали. И пока я шла, в наступившей тишине донесся подавленный, но отчетливый шепот: «…тихо, это же из Слизерина…» Я не обернулась. Просто сжала книги так, что корешки хрустнули, и пошла быстрее. Мне не было дела до их родителей, до их войны, но мой факультет стал клеймом. Отвратительно было и то, что учителя, казалось, погрузились в собственные заботы. Раньше хоть наш декан, профессор Снейп, замечал и язвительно парировал любые выпады против факультета. Теперь же, получив, наконец, кафедру Защиты, он был вечно мрачен, погружен в дела, до которых нам не было дела, и словно отгородился от нас непроницаемой стеной. А остальным и вовсе было не до нас. Тот же профессор Слизнорт больше интересовался своим «клубом слизней» и сбором влиятельных знакомств, чем атмосферой в гостиной. Дамблдора практически не было видно. Его место за преподавательским столом день за днем оставалось пустым. Замок будто остался без своего самого мощного щита, и все мы, запертые внутри, чувствовали эту незащищенность. Тихими теперь были вечера в гостиной Слизерина. Всем было не до веселья, кто-то болтал, кто-то играл, но большинство сидели в учебниках. Лишь шелест пергамента, тихие разговоры и потрескивание огня в камине окружали нас. Я сидела в своем углу, уткнувшись в книгу по нумерологии, но уши ловили каждый звук. Как-то Забини, развалившись на диване, с отвращением разглядывал какую-то бумагу. «Опять зовет. Уже во второй раз. Это становится назойливым». «Опять Слизнорт?» — не поднимая головы от шахматной задачи, спросил Нотт. «Конечно. Его «вечера для избранных». Сытный ужин, лесть, бесконечные рассказы о его бывших учениках-знаменитостях… И ужасная скука. К тому же, — Блейз поморщился, — там теперь постоянно присутствует Грейнджер». Нотт передвинул на доске слона, его лицо оставалось невозмутимым. «Ну, не стоит отрицать очевидного. Она очень талантлива. Может, и не в зельеварении в чистом виде, но вспомните ту историю с девочкой, чье лицо покрылось прыщами. Она до сих пор не может свести то заклятие. Колдует Грейнджер сильно, и у профессора нюх на таких». Драко, рассматривавший в журнале новые модели метл, фыркнул, не оборачиваясь: «Слушай, Нотт, ты что, защищаешь эту грязнокровку?» Нотт медленно посмотрел на него без злобы и раздражения. «Я не защищаю. Это факт. Ты можешь делать вид, что не замечаешь этого, но Грейнджер умна и способна. Что удивительно для ее происхождения, но исключения, как видим, случаются». Драко открыл было рот для язвительного ответа, но что-то в тоне и взгляде Нотта заставило его сдержаться. Он лишь скривил губы и отвернулся к камину, погрузившись в изучение журнала. Я молча перевернула страницу, делая вид, что поглощена расчетами. С прошлого года я перестала ввязываться в подобные дискуссии. Мое место было в тени, но я слушала и запоминала. Однажды вечером мы с Асторией возвращались с уроков, когда в широком коридоре у лестницы нас догнала группа старшекурсников из Гриффиндора. Они не спешили, шли слишком близко, смеясь о чем-то своем. Я уже по шагам поняла — обгонять не будут. «Осторожнее, — громко сказал один из них, обходя нас по дуге. — Вдруг проклянут». Их смех был не резким, скорее ленивым. Я почувствовала, как у меня внутри все уже привычно сжалось. Шаг стал быстрее сам собой. Я смотрела только вперед, стараясь не реагировать. «Скажи это еще раз», — ровно произнесла Астория. Она остановилась, я нет. Сделала еще шаг, и только потом поняла, что ее рядом нет. Пришлось вернуться. Гриффиндорец ухмыльнулся, удивленно вскинув брови: «Что именно?» «То, что ты только что сказал», — повторила она. Голос у нее был спокойный, даже слишком. В коридоре стало тихо. Даже факелы, казалось, трещали тише. Я дернула ее за рукав. «Пойдем, — шепнула. Горло сжалось так, что слово вышло хриплым. — Не надо». Она даже не посмотрела на меня. «У вас память короткая? — продолжила она, глядя на них в упор. — Или смелость появляется только, когда вам не отвечают?» Один сделал шаг вперед. «Мы просто предупреждаем, — сказал он. — С кем ходить рядом». Я чувствовала, как кровь отливает от лица, пальцы на книге стали скользкими. С другого конца коридора появились несколько слизеринцев. Ситуация подвисла: слишком много свидетелей. Гриффиндорцы переглянулись. «Пошли», — бросил один, и они двинулись дальше, плечами задевая воздух рядом с нами, но не нас. Когда их шаги стихли, я поняла, что мелко дрожу, где-то глубоко под кожей. «Они не имеют права», — тихо сказала Астория, все еще глядя им вслед. «И что? — ответила я, и голос прозвучал глухо. — Когда их это останавливало?» Она ничего не сказала. Просто пошла вперед быстрее, чем обычно, а я за ней. Гостиная Слизерина была неизменна: тепло, свет, свои цвета. Безопасно. Стоило нам войти, как несколько человек подняли головы. « Это правда, что гриффы опять начали?» — спросил Блейз от камина. «Начали, — спокойно сказала Астория, снимая мантию. — Но быстро закончили». Кто-то одобрительно хмыкнул. «Совсем страх потеряли», — добавила Миллисента. «Пусть попробуют по одному», — бросил кто-то. Слизерин не любил лишних движений, но своих не бросал. Я села в кресло у стены, раскрыла книгу. Напряжение медленно отпускало — тело понимало, что здесь не ударят. По крайней мере, не физически. Разговор тек дальше. «Кто был?.. Уизли там крутились?» «Нет, какие-то старшие, последний год». Астория смеялась где-то неподалеку. Она была полностью, без оговорок своей, а я сидела в тени, среди своих, и ясно чувствовала границу. Линию, которую никто не чертил, но все видели. Меня так никогда не примут. Снаружи нас били одинаково, внутри принимали по-разному. В середине октября пришло время первого похода в Хогсмид. Все опасались, что эти прогулки запретят из-за немыслимых мер безопасности, но, к удивлению, их разрешили. Мне казалось, профессора просто забыли отменить походы, но лично я была даже рада — сидеть в замке уже давно стало невыносимо. В день похода разыгралась настоящая буря. Ветер выл, хлестал холодный, колючий дождь. На выходе из замка Филч с мрачным удовольствием проверял каждого детектором лжи, и очередь тянулась мучительно долго. Проходящие мимо студенты смотрели на нас с Дафной и Асторией так, будто это мы наслали эту непогоду. «Потрясающе, — с горькой усмешкой прошептала Астория, кутаясь в плащ. — Теперь Слизерин виноват даже в дожде и ветре». Мы шли через поле, утопая в грязи, едва различая дорогу сквозь стену воды. Дафна простонала: «Я начинаю думать, что дома сидеть все же лучше!» Нас обогнали Нотт с Забини — такие же мрачные, насупленные, пытающиеся рассмотреть хоть что-то в серой пелене. Почти всю дорогу мы шли молча. Я в уме отсчитывала шаги, гадая, что ближе — уже Хогсмид или еще можно развернуться к теплой гостиной. «Зонко» был закрыт, и вся промокшая толпа рванула в «Сладкое королевство». Внутри было не протолкнуться, но я все же сумела пополнить запасы шоколада. Выходить на улицу не хотелось, но мы быстро добежали до «Трех метел». Спасительное тепло и запах сливочного пива манили как никогда. Мы устроились в углу, грея о кружки закоченевшие пальцы. Неподалеку Забини со скучающим видом прислонился к колонне. Внезапно в таверну ворвался Поттер, громко и возмущенно крича что-то о краже вещей Сириуса. Его друзья пытались его успокоить. «Опять какая-то драма», — пробормотала Астория, но мы не стали вникать. Забини, взяв кружку, присоединился к нам. Вскоре Поттер с друзьями вывалились обратно на улицу, и суета утихла. Четверка за нашим столиком расслабилась, погрузившись в вялую беседу. «Хоть бы дождь закончился, когда пойдем домой», — вздохнула Дафна, глядя в запотевшее окно. «Не перестанет, — уверенно сказал Забини. — Удача сегодня явно не на нашей стороне». «Хоть пиво согревает», — добавила Астория, и мы все молча согласились, не в силах придумать ничего оптимистичнее. Когда мы, наконец, закутались в промокшие плащи и вышли, было уже почти темно. Ткань липла к рукам, и холод просачивался под манжеты. Дорога обратно казалась еще длиннее и неприятнее. У входа в замок было непривычно шумно. Филч, сжимая свой детектор так, будто это оружие, двигался рывками, и глаза у него блестели. Пока он водил прибором по моему плащу, я, пользуясь его чуть лучшим отношением ко мне, чем к другим ученикам, тихо спросила: «Что случилось?» Он наклонился ближе и проскрипел: «Кэти Белл пострадала. В больничном крыле». Я вздрогнула. Кэти знала вся школа — охотник гриффиндорской команды, всегда веселая и шумная. «Как так? Что с ней?» Филч кивнул на рыдающую неподалеку девушку в мокром плаще — Лианну, подругу Кэти: «Спроси у нее». Но спрашивать было бесполезно. Лианна, окруженная гриффиндорцами, рыдала в голос, и взгляд, брошенный в нашу сторону, был полон обвинения. Я отошла к своим и коротко передала услышанное. Пока Лианна, захлебываясь, рассказывала про сверток, спор, порванную обертку, я замечала, как мимо нас проходят ученики — и никто не смотрит прямо, но все смотрят. Я не сразу поняла, почему в животе стало холодно. Потом услышала шепот откуда-то сбоку: «Это наверняка слизеринцы…» Сказано было негромко, но вокруг нас сразу как будто образовалось пространство. Люди инстинктивно расступались, оставляя между нами и остальными лишний шаг. Как будто ответ уже найден. И он стоит здесь, в зелено-серебристых галстуках. Мне хотелось стать меньше, исчезнуть в складках мантии. Мы спустились в подземелье. В гостиной сидели Нотт и Драко. Блейз прервал их разговор: «Вы знаете, что произошло? Похоже, Кэти Белл взяла какой-то проклятый предмет. Она у мадам Помфри». Все побледнели. Лицо Драко стало абсолютно пустым. «Что теперь? — спросил Нотт. — Запретят ходить в Хогсмид?» «Не хотелось бы, — мрачно сказал Драко. — Наверное, ее бывший решил ее проклясть, а нам теперь страдать?» «Какой бывший? — удивилась Дафна. — С кем она вообще встречалась?» «Откуда я знаю! Но кто еще дарит девушкам проклятые подарки?» Я не выдержала: «У нас слишком мало информации, чтобы делать выводы». «У остальных ее достаточно, — отрезал кто-то с дивана. — Виноватыми уже сделали нас». Все молча кивнули. И на пару секунд в гостиной повисла странная, почти дружеская атмосфера, будто наш давно распавшийся кружок ненадолго ожил. Но это длилось недолго. Разговор распался на отдельные голоса, и каждый ушел в свои мысли. На следующий день Кэти забрали в больницу Святого Мунго. Известие о проклятии разнеслось по школе, обрастая дикими слухами. Кто-то шептался о Пожирателях, другие — уже открыто — обвиняли слизеринцев, мол, это чтобы ослабить команду соперника. Единственным спасением стала библиотека. Я училась до изнеможения, почти не видясь даже с Миртл и Полумной. Мне начали сниться формулы и заклинания, но это было лучше, чем постоянно чувствовать на себе подозрительный взгляд. Однажды вечером, возвращаясь в гостиную, я увидела в коридоре миссис Норрис. Я присела, чтобы погладить знакомую пушистую спину. Кошка потерлась о мои ноги, мурлыча. «Вот хотя бы ты видишь во мне хорошее, — прошептала я. — Я так устала жить в этой ненависти». «Люди просто не любят непохожих». — Голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Это был Филч. Он стоял, глядя куда-то мимо меня, его обычно злобное лицо было усталым. — «Иди в гостиную. Скоро комендантский час». Это было самое откровенное и, странным образом, самое человеческое, что я когда-либо слышала от него. Возможно, он тут же пожалел о своей слабости. Но я уже кивнула ему с благодарностью и пошла дальше. Я много думала о его словах. Возможно, не одна я так страдаю, может, очень многие здесь одиноки по-своему. Я никогда раньше не думала о чувствах Филча — кроме его любви к кошке. И сейчас было ощущение, будто впервые увидела в нем человека и даже товарища по несчастью. Возможно, он увидел то же самое во мне. Меня мучило не только происходящее в стенах школы. Больше всего я боялась того, чего не могла понять. А понять Пожирателей и их хозяина было невозможно. Откуда эта бессмысленная жестокость? Я ломала голову: даже если для них маглы — всего лишь животные, разве с животными стоит обращаться так? А если люди… то это и вовсе выходило за все рамки. Порой мне казалось, что все было бы проще, если бы я, как Малфой или Нотт, никогда не училась в магловской школе. Не стояла бы над этой пропастью между «своими» и «чужими». Может, это я запуталась? Или они? Мы учились вместе, я знала, что они умны, способны, а теперь это… Может, их всех, как и весь этот мир, запутал Он? Однажды вечером мы с Полумной нашли редкую свободную минуту, чтобы выбраться в наш туалет. Миртл, скучавшая в одиночестве, встретила нас радостным визгом. Устроившись на полу — я прислонилась к прохладному кафелю, Полумна уселась на краю раковины, болтая ногами, — мы какое-то время просто молчали, слушая, как за стенами замка воет ветер. «Лиз, — наконец спросила я, глядя на парящую в воздухе прозрачную фигуру. — Ты же помнишь Его? Когда он был еще Томом Реддлом?» Миртл замерла, ее лицо стало задумчивым и печальным. «Помню… смутно. Он был старшекурсником. С другого факультета. Все его обожали — и ученики, и профессора. Талантливый, красивый. Идеальный ученик». Она помолчала, ее взгляд стал отстраненным. «Он не был тупым и грубым, как некоторые. Таких любили, не обижали, как меня». «А в тот день… ты поняла, что это он?» — тихо спросила Полумна. Миртл покачала головой и слегка задрожала. «Тогда — нет. Я не видела, кто говорил эти странные, шипящие слова. Я только слышала голос… и потом увидела глаза. Я только знала, что это не Хагрид». «Я помню, ты рассказывала, что вы учились вместе», — уточнила я. «Конечно. Он был огромным, неуклюжим третьекурсником. Всегда выделялся. И голос у него был совсем другим — грубым, громким, добродушным. Тот голос из труб был не такой. Но меня никто не спросил, — ее прозрачные губы дрогнули. — Никто не пришел и не сказал: «Мисс Уоррен, вы же там были, что вы слышали?» Я была уже призраком. Украшением замка, которое плачет в туалете. Кому какое дело до того, что я помню?» Она взглянула на нас, и в ее глазах вспыхнула обида. «Знаете, сколько таких, как вы, у меня было за эти пятьдесят лет? С кем я по-настоящему дружила? — Она посмотрела на нас по очереди. — Нисколько. Да и вы растете, у вас появляются свои дела, и вы уходите. А я остаюсь здесь». «Лиз…», — я потянулась к ней, но она отлетела в сторону, приземлилась на раковину и обвила руками свои колени. «Министерству были неинтересны воспоминания призрака. Меня не вызвали на допрос. А если бы спросили, я бы сказала, что это не Хагрид, я бы описала тот голос. Но даже Дамблдор ничего не спросил». «Но если бы тебя выслушали тогда, — мягко вставила Полумна, — может, догадались бы про василиска раньше. Мы же догадались». Миртл печально покачала головой: «Нет, милая. Тогда была всего одна жертва. Я. Неудачница, которую и так все недолюбливали. А у вас — целая куча окаменевших, это уже серьезно, это зацепки. Тогда, наверное, проще было решить, что это чудовище того полувеликана. Какой-нибудь акромантул». При слове «акромантул» меня передернуло. Даже мысленный образ гигантского мохнатого паука заставил похолодеть пальцы. «Акромантул убил бы иначе, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не вот так». Миртл лишь вздохнула, и этот вздох прозвучал, как шелест мокрых листьев. «А твои родители? — не удержалась Полумна, ее бледные брови слегка приподнялись. — Они же могли потребовать расследования? Настоять?» Миртл посмотрела на нее с таким выражением, будто та спросила, почему трава не фиолетовая. «Мои родители — маглы, — сказала она с плоской, лишенной эмоций интонацией. — Сколько раз можно говорить? Им этот мир абсолютно непонятен. К кому им идти? Что требовать? «Наша дочь умерла, глядя в желтые глаза в школьном туалете, найдите змею»?» Она горько фыркнула, и несколько капель мутной воды сорвались с потолка. «Им сказали, что произошел несчастный случай, трагический инцидент, и они поверили. Похоронили меня и постарались забыть. А здесь просто нашли удобного виноватого. Конец истории». «А после смерти ты встречала его? — спросила Полумна своим мечтательным тоном, поворачивая в пальцах серьгу-пробку. — Ну, Тома Реддла?» Миртл задумалась, ее прозрачный лоб сморщился. «Нет… Не встречала. А потом, когда поползли слухи, что Том Реддл и есть Тот-Кого-Нельзя-Называть, я очень удивилась». Она проплыла к окну, будто глядя сквозь грязное стекло в прошлое. «Я видела тех, кто увлекался темными искусствами тут, в школе. Но это были в основном слизеринцы, — она на секунду бросила на меня виноватый взгляд, — прости, Астрея. И они мне были неинтересны. А я им — и подавно. Так что я не особо следила за всей этой историей. Пока не выяснилось, кто меня убил». Миртл обернулась, и ее лицо стало серьезным, почти торжественным. «А теперь я часто о нем думаю. Все-таки я стала его первой жертвой, той, с которой все началось. Интересно, помнит ли он меня? А почему вдруг вы о нем заговорили?» Я вздохнула, сжимая колени руками. «Я не понимаю, почему они так поступают. Пожиратели, Волан-де-Морт. Почему им хочется уничтожать? Я думаю и думаю, и не понимаю. Я надеялась, если ты расскажешь о нем, станет понятнее. Но нет». Миртл вдруг фыркнула — резко, почти сердито. «Да потому что могут! И хотят! Вот и вся причина! Почему Оливия Хорнби обзывала меня и прятала мои вещи? Почему она даже после моей смерти не извинилась? Потому что в ее глазах я была никем. Никчемная, нытик, не такая. Моя смерть ее даже не тронула». Она проплыла ближе, и ее прозрачное лицо исказила усмешка: «В Хогвартсе так было всегда. Вот я из Когтеврана, факультета умных. И что? Разве к мозгам всем порядочность прилагается? Нет! Умные могут быть самыми жестокими. И что изменилось с тех пор? Люди — нет. Они все так же не любят тех, кто отличается. Кто видит то, чего они видеть не хотят. Только ты…» — ее взгляд остановился на Полумне, — «ты как-то иначе на это смотришь. Я не понимаю, как можно быть такой… спокойной». Полумна, не отводя задумчивого взгляда, покачала головой. «А что изменится? Я просто… вижу мир иначе. И принимаю его таким». Миртл смотрела на нее со смесью зависти и полного непонимания. Для нее это стоическое принятие Полумны было такой же загадкой, как для меня Том Реддл. Я почувствовала, как разговор затягивает нас в слишком темную воронку, и поспешила сменить тему, обратившись к Полумне: «Вы все еще занимаетесь с отрядом?» «Нет, — ответила она, покачивая ногой в полосатой гетре. — Да и нужды больше нет. Профессор Снейп обучает очень хорошо. Даже лучше, чем можно было ожидать». «Это правда, — согласилась я, и в моем голосе прозвучала признательность. После Амбридж, его обычный строгий подход казался глотком свежего воздуха. — Странно, что ему так долго не давали эту кафедру. Кажется, он создан для того, чтобы учить Защите». «Но он и зельевар отличный, — заметила Полумна своим задумчивым тоном. — Даже я это вижу, хотя зелья — совсем не мое. Мне больше нравится изучать живых существ. Я, наверное, буду этим заниматься, когда школу закончу…» Она вдруг запнулась, и ее широкие глаза мельком метнулись к Миртл. Среди нас сидела та, для кого слова «закончить школу» и «будущее» навсегда остались в другом измерении времени. Но Миртл уже замахала прозрачными руками, и на ее лице не было ни тени обиды, лишь живое любопытство. «Нет-нет, не останавливайтесь! Говорите! Мне это интересно знать — что вы хотите, что планируете. Продолжайте, пожалуйста!» Напряжение растаяло. И наш разговор снова потек как обычная болтовня подруг — о капризных ингредиентах, о невероятных созданиях из журнала «Придира», о туманных, но таких важных планах на «после». И для Миртл, навсегда застывшей на пороге взросления, эти простые мечты о будущем, пожалуй, были самым дорогим и самым живым подарком, который мы могли ей сделать.