Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Хэллоуин прошел скомкано и нервно. Большой зал был залит теплым светом тыкв и свечей, потолок усыпан летучими мышами, но это тепло не доходило до нашего конца стола. За каждым факультетским столом кипела своя жизнь — смех, тосты, оживленные разговоры. Но стоило чьему-то взгляду со стороны Гриффиндора или Когтеврана скользнуть по нашему зелено-серебряному углу, как там что-то менялось. Смех обрывался на полуслове. Кто-то демонстративно поворачивался спиной. Кто-то шептал соседу, не отводя от нас глаз. Я чувствовала это, даже когда не смотрела по сторонам. Астория рядом со мной выпрямилась, подбородок поднялся выше обычного. Я же поймала себя на том, что ем быстрее, почти не жуя. Хотелось закончить и уйти, пока это ощущение под кожей не стало невыносимым. Кубок с соком в руке дрогнул, когда за спиной кто-то громко засмеялся — слишком резко и близко. В конце концов, мы просто собрали свои вещи и молча ушли в свою гостиную, где и провели вечер в тесном, но своем кругу. В гостиной стало тесно, шумно — но это был наш шум, наш воздух. В ноябре колючий снег закружил над замком, ветер гулял по коридорам, продувая нас до костей. В подземелье, несмотря на усиленное отопление, витала сырая прохлада, от которой спасал только огонь в камине. Однажды я обнаружила на своем любимом кресле у очага мягкий зеленый плед в серебряную полоску. Я оглянулась — никто не претендовал на него. С тех пор я проводила вечера, закутав ноги в теплую шерсть, с книгой или свитком в руках. Я так и не узнала, кто его принес. Эта маленькая, анонимная забота грела сильнее любого огня. Кэти Белл все еще была в больнице Святого Мунго, но новых проклятых артефактов, к счастью, не находили. Зато напряжение в школе клокотало, перерастая из косых взглядов во что-то более опасное. Хуже всего было младшим. Они еще не умели держать лицо. Первокурсники из Слизерина теперь почти всегда ходили кучкой, прижимая книги и свитки к груди, как щиты. Однажды я увидела, как мальчишку со второго курса прижали к стене у лестницы — не били, нет, просто не давали пройти, задавая вопросы нарочито громко: «Твой папа тоже Пожиратель? Или вы там по очереди служите?» Мальчонка стоял красный, с блестящими глазами, не зная, куда деть руки. Только появление старшекурсников спугнуло эту компанию — со старшими связываться было менее весело. Зато между старшими доходило до драк. Сталкивались обычно ребята, те, у кого уже хватало и злости, и наглости. Часто дрались на кулаках, без магии. Сначала всегда шли оскорбления, а потом кто-то делал шаг вперед, толкал плечом — и все, понеслось. Один раз Миллисента Булстроуд пнула в стену когтевранца, который назвал ее Пожирательницей за лишний вес. Она слова не сказала, просто толкнула его в грудь так, что он отлетел к стене, и его затылок глухо стукнулся о камень. А когда он начал оседать, она еще коротко пнула его ногой. Мы все стояли и смотрели. Никто не полез разнимать. В тот момент это выглядело справедливо, потому что и мы устали. Учителя, если заставали стычки, разнимали, вычитали очки — и тут же погружались обратно в свои мысли. Было ощущение, что всем взрослым вокруг стало не до нас. «Пророк» теперь прилетал с новыми мрачными сводками: нападения на маглов, в которых угадывался почерк Пожирателей. Никто не забывал, сколько их еще на свободе. Ходили слухи: те, кто их встречал, уже не могут ничего рассказать. Драко заметно сдал. Он ходил с синяками под глазами, лицо его стало серым и осунувшимся. «Плохо сплю», — бурчал он в ответ на редкие вопросы, отворачиваясь. Мы с Дафной переглядывались. «На него влияет арест отца, — тихо сказала мне Дафна в нашей комнате. — Все, на чем он рос, рухнуло». «Тут Малфоями все недовольны, — добавила Астория, расчесывая волосы перед зеркалом. — И свои, и чужие. Тот-Кого-Нельзя-Называть тоже вряд ли в восторге, что они попались». «Бедный Драко живет как на пороховой бочке, — вздохнула Дафна. — Неудивительно, что не выдерживает». Несмотря на его заносчивость, которая теперь граничила с откровенной злобой, в наших сердцах к нему оставалось что-то вроде сочувствия. Хотя Астория и считала, что страдать — мало, пора бы начать думать своей головой. Настало время первого матча сезона — Слизерин против Гриффиндора. Завтрак в день игры был шумным и агрессивным. Стоило появиться любому игроку в алой мантии, как наш стол взрывался свистом и улюлюканьем. Нервы у всех были на пределе. Погода, к счастью, выдалась идеальной — морозное солнце, хрустальный воздух и бездонное голубое небо. На трибуны пришла, кажется, вся школа. Не успели мы занять свои места, как на другом конце нашей трибуны вспыхнула свалка — пара первокурсников из Когтеврана что-то не поделили с слизеринцами. Мы с Дафной перегнулись через перила, пытаясь разглядеть, что происходит. На соседней трибуне, ярко выделяясь в своей огромной львиноголовой шапке, стояла Полумна. Заметив нас, она помахала рукой, а затем указательным пальцем направила на эпицентр драки, будто говоря: «Видали?» Я помахала в ответ, а Дафна лишь развела руками, изображая полное непонимание. За Слизерин в тот день, кажется, не болел никто, кроме нас самих и, почему-то, Захарии Смита, который вел трансляцию. Весь матч он так язвил про Гриффиндор, как будто у него были на то личные причины. Драко на поле не вышел — замена сказала, что он болеет. И, возможно, именно его отсутствие, а может, просто черная полоса, решили исход. Гриффиндор в тот день играл так, будто каждый из них глотнул флакончик Феликса. У них получалось все. Это было невыносимо смотреть. Мы с Дафной и Асторией возвращались в замок в молчании, пробираясь среди потока ликующих гриффиндорцев. «Ну, мы же не за этим ходим смотреть, — с горькой обидой выдохнула Дафна, кутая лицо в шарф. — Не за этим!» Я кивнула. В этом году, больше чем когда-либо, хотелось простой, яркой радости. Хоть крохи. Но, похоже, для факультета-изгоя даже это было непозволительной роскошью. Возле замка нас догнала Полумна, слегка запыхавшись. Ее львиная шапка съехала набок. «Извините, что радуюсь, — сказала она прямо, глядя на нас своими огромными бледными глазами. — Вам это сейчас не очень приятно». Дафна, все еще немного опешившая от ее появления, спросила: «А что там за драка была? Ты стояла ближе». «Просто два первокурсника-когтевранца стали называть слизеринцев Пожирателями. А те ответили, и началось». История была печально знакомой. Полумна посмотрела на нас серьезно, без обычной мечтательной улыбки: «Просто знайте, не всем так мозгошмыги мозги испортили. Не все ненавидят и обвиняют ваш факультет». Она помахала кому-то из своих, крикнула «Подождите!» и побежала дальше, ее светлые волосы развевались из-под нелепой шапки. Дафна какое-то время молча смотрела ей вслед. «С ней тяжело общаться, — наконец сказала она. — Я не понимаю, как ты справляешься. Она вроде говорит нормально, а потом опять эти… мозгошмыги». «Все ее странные идеи позволяют ей мыслить широко, — ответила я. — У нее очень открытый разум. Она одна из самых умных, кого я знаю». И тут я поняла, что впервые говорю о Полумне прямо, не подбирая слов, не скрываясь. А было ли чего скрывать? Астория шла неподалеку, болтая с однокурсницами. Дафна продолжала смотреть на меня с удивлением. «Наверное, ты с ней больше общаешься, чем я думала. Я никогда не спрашивала… как давно вы подружились?» К этому моменту мы уже зашли в замок. Я вздохнула. «Со второго курса. Когда мы все поняли, что это был василиск». Дафна округлила глаза: «Ого. Так долго… Я и не думала. Я просто пару раз видела, как вы встречались в Хогсмиде. «Да нет, мы общаемся часто. В библиотеке сидим вместе или где-то еще». Я почему-то не сказала прямо про туалет Миртл. Старая привычка охранять свое маленькое, хрупкое убежище. Дафна медленно кивнула, ее лицо стало задумчивым. «Тогда ты к ней, конечно, уже давно привыкла. А что с парнями? У тебя есть кто-то после Казимира?» В ее голосе не было любопытства, скорее усталость от вечного, вежливого нейтралитета, в котором мы жили с прошлого года. Она пыталась навести мосты. Я удивлялась, но не противилась, это была не первая такая вспышка. Раз — и нет. Но иногда хорошо вернуться к чему-то старому. Мне не хватало нашего общения. «Нет, никого. Я даже не смотрю ни на кого». Я сделала паузу. «А ты? После Нотта кто-то?» Дафна мотала головой, глядя себе на туфли. И вдруг призналась: «Иногда мне кажется, я все еще к нему привязана. А потом — нет. А иногда вижу его, и мне просто плохо становится. Извини, что изливаю тебе это. С Асторией вообще на эту тему не поговоришь. Она очень категоричная. Все бы разорвала на моем месте. И голову ему разбила». Я кивнула. Я хорошо знала своих кузин. И только сейчас осознала, что Дафна тоже все эти месяцы переживала свое одиночество. Я снова не стала давить, ковыряться в прошлом, когда только-только началось это робкое движение навстречу. Незачем. Я просто приняла ее мир таким, какой он есть сейчас, как это делала Полумна. Получалось, подруга меня все-таки кое-чему научила. Мы не пошли сразу в гостиную. Вместо этого уселись на широкий каменный подоконник в нише первого этажа и просто говорили. Время от времени мимо проходили студенты, но нас будто не замечали. Неожиданно к нам подошла миссис Норрис. Она потерлась о мои ноги, издав тихое мурлыканье. Я присела, чтобы погладить ее между ушами. Дафна смотрела на нас с легким удивлением. «Сейчас ты скажешь, что с ней ты тоже давно дружишь?» «Мы не дружим. Но она хорошая, и мы друг другу нравимся». В этот момент, глядя на удивленное лицо кузины, я почувствовала, будто приоткрыла ей дверь в тот маленький, годами выстроенный и тщательно охраняемый мирок, где была моя настоящая жизнь. Дафна долго смотрела на меня, а потом выдохнула, обхватив колени руками. «Астория была против, — тихо сказала она, глядя куда-то в темноту коридора. — Против того, чтобы меньше с тобой общаться. Но папа считал, что сейчас таких, как вы, могут осудить. Особенно если Тот-Кого-Нельзя-Называть победит. И что надо быть осторожными. И я его послушалась». Я только усмехнулась. Звук вышел сухим и чужим. «Ох, сестра. Если он победит, пострадать может кто угодно — хоть чистокровный, хоть не очень. Взгляни на список его жертв. И тебе стоит послушать Полумну, когда она рассказывала, что происходило в Министерстве. Его ближайшие приспешники — садисты. Они просто любят убивать и пытать. И я не понимаю, как на это закрывают глаза те, кто якобы рад его возвращению». Дафна снова вздохнула, и в ее вздохе слышалась усталость, растерянность шестнадцатилетней девочки, перед которой разверзлась бездна взрослого мира. «Не знаю… Может, они не думают о… сопутствующем ущербе? Для меня это все слишком сложно». Она помолчала. «Мне жаль, что наш кружок бесед обо всем распался. Я там многое слушала и понимала для себя». Я кивнула, чувствуя неловкость и облегчение. Значит, не одна я скучала по тем вечерам у камина, по острым спорам и умозаключениям. И для нее те осколки прежнего мира что-то значили. И в этой тишине, под пристальным взглядом миссис Норрис, я почувствовала зарождение чего-то нового и хрупкого. Наш союз больше не держался лишь на родственной крови. Как-то вечером я сидела в библиотеке, готовясь к очередному занятию по нумерологии. Библиотека в этот час была почти пуста, не было даже Грейнджер. Я сидела за столом, уткнувшись в книгу, когда краем глаза заметила знакомую фигуру у Запретной секции. Драко стоял, почти сгорбившись, и листал огромный, мрачного вида фолиант с металлическими застежками. Его лицо казалось восковым, с темными кругами под глазами, а пальцы, переворачивающие страницы, слегка дрожали. Мадам Пинс, словно тень, возникла рядом с ним. «Молодой человек, эти книги требуют специального допуска», — прошипела она, ее глаза сузились. Драко вздрогнул и, не поднимая взгляда, пробормотал: «У меня есть разрешение. От профессора Снейпа». Он коротко показал ей сложенный лист пергамента. Пинс, скрипя ключами, проверила его и уплыла прочь, бросив на меня подозрительный взгляд. Я подошла, не зная, зачем. Возможно, сработало то сочувствие, которое проросло после разговора с Дафной. «Ты выглядишь ужасно, Драко», — тихо сказала я, останавливаясь в шаге от него. Он медленно поднял на меня взгляд. В его серых глазах не было привычной насмешки или злобы, только сильная усталость и что-то еще, что я не могла определить. «Спасибо за комплимент, Гринграсс. Иди и не мешай», — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. «Драко, мне не все равно. Если тебе тяжело, можно поговорить. Хоть с кем-то». Слова вышли сами, на удивление искренне. Он замер, его пальцы вцепились в край страницы так, что костяшки побелели. «Не лезь не в свое дело! — вырвалось у него резко, и он тут же осекся. — Ладно, Астрея, извини. Просто твоя помощь не нужна. Я справлюсь сам. Тут нет ничего, с чем ты могла бы… или захотела бы помочь». Я не стала настаивать, просто сказала: «Я знаю, что такое быть в одиночестве, когда кажется, что никому до тебя нет дела». Он закрыл книгу с глухим стуком, и на его лице мелькнула тень чего-то, почти похожего на сожаление. «У нас разное одиночество, Астрея. И хорошо, что ты не знаешь моего». Он взял тяжелый том и сделал шаг, чтобы уйти, но на секунду задержался. Не оборачиваясь, тихо добавил: «Но спасибо. Правда». И ушел, растворившись между высоких стеллажей. Рон Уизли начал встречаться с Лавандой Браун, и это быстро стало одним из самых невыносимых зрелищ в Хогвартсе. Не из-за самой пары — боги знают, кто с кем хочет. А из-за их… публичных проявлений. Они, казалось, полностью утратили представление о личном пространстве и звуках, приличных для человеческого уха. Главной проблемой был этот мерзкий, чмокающий звук отрывающихся друг от друга губ, похожий на вытаскивание мокрой присоски. Этот звук преследовал повсюду: за завтраком, когда они кормили друг друга тостами, в коридорах между уроками, когда внезапно прилипали к стене, и даже в «Трех метлах», где от них, казалось, должно было пахнуть не сливочным пивом, а клеем. На третий день этого спектакля Дафна, завидя их в дальнем конце коридора, издала тихий, но отчетливый звук тошноты. А в «Трех метлах», когда Лаванда с громким смехом вскарабкалась Рону на колени, Дафна резко повернулась ко мне, ее лицо выражало чистый ужас. «Я с Тео так же выглядела? Клянусь, скажи правду!» «Клянусь Мерлином, нет! — поспешно заверила я ее, сама содрогаясь от очередного громкого «чмок». — Ты вела себя как нормальный человек. Это же… какой-то кошмар из мира животных». Мы были не одни в своем отвращении. Даже часть гриффиндорцев, включая Поттера и Грейнджер, смотрели на эту парочку с недоумением и явным желанием быть где угодно, только не рядом. В очередной раз встретившись с Полумной и Миртл в нашем туалете, я, смеясь, попыталась описать им это явление. Но беседа быстро зашла в тупик. «Я даже ни разу не целовалась при жизни, — вдруг всхлипнула Миртл, и по ее прозрачным щекам потекли слезы, растворяясь в воздухе. — А теперь и не смогу никогда!» Все попытки перевести разговор провалились. Пришлось срочно менять тактику. Я предложила партию в шахматы. Миртл, всхлипывая, согласилась. Я проиграла ей три раза подряд, причем с таким разгромным счетом, что это, наконец, отвлекло ее. К четвертой партии она уже лишь изредка шмыгала носом, а к пятой — полностью сосредоточилась на том, как загнать моего короля в ловушку, которую она подготовила еще на десятом ходу. Ее призрачное личико наконец прояснилось, а я, глядя на сокрушительное поражение своей армии, подумала, что это была вполне приемлемая цена за ее душевное спокойствие. Хоть что-то в этом году поддавалось простому, пусть и слегка унизительному, решению.