Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Снова за замерзшими окнами кружились снежные хлопья. Ветра стихли, туман рассеялся, и в одну из безмятежных суббот мы с Дафной гуляли вдоль замка, направляясь к застывшему озеру. Атака была внезапной и беспощадной. Снежок угодил Дафне прямо в капюшон, второй шлепнулся мне по плечу. Из-за угла с хохотом выскочили Нотт и Забини, вооруженные целым арсеналом снежных снарядов. Мы не сдались: ответный залп был молниеносным. Пятнадцать минут мы носились по сугробам, обстреливая друг друга, падая в снег и зарываясь в него с криками и смехом. Конечным результатом стали четыре совершенно мокрых, заснеженных и задыхающихся от хохота фигуры. В эти минуты не было ни войны, ни подозрений, ни прошлого. Были просто мы — промерзшие, счастливые и беззаботные. Возвращались мы в замок громкой гурьбой, оставляя за собой хаотичные следы. Филч на входе встретил нас убийственным взглядом. «Немедленно раздеться и отряхнуть! Я не позволю разносить эту грязь по моему замку!» Мы, все еще давясь смехом, взмахнули палочками, и снег осыпался с мантий хрустальным инеем. Нотт парой точных движений убрал и наши мокрые следы у порога. Забини тем временем сбегал в Большой зал и вернулся с четырьмя дымящимися стаканами горячего какао. Филч смотрел на это представление с каким-то сожалеющим выражением, но больше не протестовал. Мы гурьбой, все еще хихикая, скатились по ступенькам в подземелье. У самого входа в гостиную Забини вдруг обернулся ко мне, отпивая какао: «Меня, кстати, Слизнорт позвал на свой рождественский ужин. Астрея, не хочешь со мной пойти?» Дафна поперхнулась, едва не расплескав напиток. Нотт медленно повернул голову к Блейзу, округлив глаза. «Можно, — сказала я, и мой собственный голос прозвучал для меня удивленно ровно. — Я ничего не планировала». Когда мы, попрощавшись с ребятами, зашли в нашу комнату, Дафна сразу развернулась ко мне: «Что это было?!» «Я не знаю!» — честно ответила я, все еще пытаясь осмыслить произошедшее. Астория тут же сорвалась с кровати: «Что? Что такое?» «Блейз Забини позвал Астрею на ужин Клуба Слизней!» «Фу, как звучит!» — ответила Астория, и мы залились смехом, сбрасывая с себя остатки мокрой одежды. Но внутри у меня что-то дрогнуло. В конце концов я была так одинока. Астория, увидев мое выражение, закатила глаза: «О, нет, только не это! Пожалуйста, только не слоняйтесь потом по всем углам с поцелуями, как они! Я этого в нашей гостиной не выдержу!» Мы снова рассмеялись, и я принялась их уверять, что ничего не планирую, что до этой секунды вообще не думала о Забини в таком ключе, что он, конечно, симпатичный и умный, но все же… «Давайте не будем торопиться с выводами». «Торопиться не будем, — с лукавой улыбкой сказала Дафна. — Но на рождественский ужин пойдешь?» «Конечно, пойду». — И мы снова залились безудержным, очищающим хохотом, валяясь на кроватях. Это был, без сомнения, самый легкий и самый счастливый день за весь этот долгий, тяжелый год. Зимние недели перед Рождеством пропитались не только морозом, но и новой, странной атмосферой вокруг меня. Блейз после своего вопроса не сделал никаких резких движений, но он словно стал частью моей личной орбиты. И постепенно я начала замечать не его самого — а то, как меняется пространство вокруг меня рядом с ним. Разговоры не обрывались так резко. На меня переставали смотреть как на пустое место, через которое проходят. На Защите от Темных искусств я ловила его взгляд через класс — внимательный, будто он проверял, все ли в порядке. На Зельеварении он без лишних слов занимал место рядом и молча протягивал нужный ингредиент или поправлял огонь под моим котлом, если я отвлекалась. Он не пытался заговорить, не делал комплиментов. Он просто был рядом, присутствуя с ненавязчивой настойчивостью. И эта самая ненавязчивость начала меня дико раздражать. Особенно в гостиной. Каждый вечер, укутавшись в свой зеленый плед, я сидела с книгой у камина. И каждый вечер он неизменно проходил мимо — не садясь, не заговаривая, — лишь бросая короткую улыбку в мою сторону, прежде чем раствориться среди других слизеринцев. Это было похоже на какую-то бессмысленную, изматывающую церемонию. В конце концов я не выдержала. Решив позаимствовать немного прямоты у Астории, в очередной раз, когда он завершал свой ритуальный обход, я отложила книгу и указала на кресло напротив: «Сядь. И перестань мельтешить. Ты хочешь о чем-то поговорить?» Я заметила, как Нотт на соседнем диване чуть откинулся назад, отчетливо нацеливаясь слушать. Блейз это тоже уловил. Он усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. «Может быть, не при всех?» «Отчего же? — парировала я, чувствуя, как на меня смотрят со всех уголков гостиной. — Вся комната уже неделю наблюдает, как ты ходишь вокруг меня кругами. Зачем скрывать?» Он вздохнул, а потом улыбнулся. «Я просто рад, что тебе понравился мой плед. Я положил его на твое кресло, чтобы ты не мерзла». Дафна и Астория, до этого делавшие вид, что разбирают учебники у стола, разом перестали притворяться и развернулись к нам. «Ого, — вырвалось у меня искренне. Я сжала край мягкой шерсти. — Я не знала». «Мне просто хотелось сделать тебе приятное». «Почему?» Он помолчал, его темные глаза были серьезными. «Потому что ты мне нравишься. Хотя, вижу, это было неочевидно. Я много думал, и мне кажется, у нас могло бы получиться. Если ты захочешь, конечно». Это было самое странное, самое деловое предложение встречаться в моей жизни. Я не почувствовала ни трепета, ни вспышки тепла в груди. Я даже не смогла сказать в ответ, что он мне нравится. Он был симпатичен, умен. Мне с ним было интересно. Но было ли это больше, чем дружеская симпатия? Я не знала. Я просто устала от одиночества, от ощущения, что я — невидимка. Я цеплялась за возрожденную дружбу с Дафной, и теперь инстинктивно хваталась и за эту протянутую руку Блейза, даже не отдавая себе в этом отчета. Я вспомнила удивление Дафны, когда она стала узнавать меня чуть ближе. Забини знал меня и того меньше — что он увидит, если барьеры упадут? Что вообще может «получиться»? С другой стороны… что я теряю? «Можно попробовать», — наконец сказала я. Он улыбнулся и пересел на край моего кресла, взял мою руку в свою — теплую, уверенную. Потом наклонился и легко, почти невесомо поцеловал меня в волосы, бросая победный взгляд на нашу внезапно притихшую гостиную. Я приняла это. Улыбнулась в ответ. Но внутри не было никакого шторма, ничего в сравнении с тем, что я чувствовала с Казимиром. Тогда каждый взгляд обжигал, а каждое прикосновение отзывалось эхом во всем теле. Сейчас было спокойно и приятно, как его плед в холодный вечер. И, пожалуй, именно этого мне сейчас и хотелось больше всего — не разбираться в своих чувствах, а просто держаться за что-то хорошее, простое и теплое. Потому что холодных взглядов и страшных новостей и без того было более чем достаточно. Рождественское убранство Хогвартса в том году казалось особенно хрупким, кричаще ярким на фоне всеобщей серости и тревоги. Я наблюдала, как Хагрид, один, как всегда, втаскивал в замок двенадцать огромных елей, его могучая спина выгибалась под тяжестью зелени. Гирлянды из остролиста и серебряной мишуры обвили перила лестниц, в шлемах пустых доспехов горели негаснущие свечи, бросая на стены пляшущие тени. И повсюду — огромные, пушистые пучки омелы. Омела стала настоящим бедствием для многих, особенно для Гарри Поттера. Он теперь был популярен, и целые стайки девочек, хихикая, «случайно» оказывались под ней всякий раз, когда он проходил мимо, создавая в узких коридорах заторы и всеобщее раздражение. Мы с Блейзом проходили под омелой спокойно. Иногда он, улыбаясь уголком губ, наклонялся и быстро, почти незаметно, касался губами моего виска. Никаких громких чмоков, просто тихое, почти нежное напоминание. На публике мы были сдержаны. Держались за руки, возвращаясь с занятий. Он обнимал меня за плечи, когда мы стояли у окна замка, глядя на метель. Это было спокойно и предсказуемо. Но вне этих видных всем жестов, когда мы оставались одни — в пустом классе после занятий, в укромном закоулке библиотеки, в тени арки на седьмом этаже — Блейз был другим, более настойчивым. Его поцелуи из нежных постепенно становились крепче, дольше. Он прижимал меня к себе так сильно, что я ощущала его всем телом, а наше дыхание смешивалось. Его руки, сначала лежавшие на моей талии или плечах, начинали двигаться. Скользили по спине, опускались ниже, к изгибу поясницы, еще ниже, бродили по плечам, и однажды —будто случайно — ладонь скользнула вбок, едва коснувшись груди через тонкую ткань мантии. У меня внутри все замирало от смятения. Я не понимала, хочу ли я, чтобы его руки шли дальше, или хочу, чтобы он остановился. Нужно ли мне это. Или я должна просто позволить, сдаться этому настойчивому натиску, потому что так правильно? Потому что так держатся вместе? Потому что иначе он, возможно, отступит, и я снова останусь одна? Но Блейз, казалось, чувствовал эти колебания кожей. Он никогда не настаивал, не спрашивал. Он словно нащупывал тропу в темноте — шаг вперед, пауза, прислушался к дыханию, к тому, как дрогнули ресницы. И отступал на секунду раньше, чем у меня появлялись слова, чтобы попросить остановиться. Однажды его рука, обычно лежавшая на моей талии, скользнула под мантию и легла на бедро, а потом медленно поползла выше. Пальцы были теплыми, движение настолько плавным, что я едва успела осознать, как далеко он зашел. А потом он сам убрал руку, будто ничего и не было, и просто прижал губы к моему виску, выдохнув. «Прости», — прошептал он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. А я стояла, чувствуя, как по ноге, где только что была его ладонь, бегут мурашки, и не понимала, чего я хочу на самом деле. Все было очень запутанно. Это была моя тихая гавань с бурными подводными течениями. Из-за наших отношений Дафне волей-неволей приходилось чаще пересекаться с Ноттом. Блейз и Тео были неразлучны, и теперь мы часто составляли четверку. Успех этих встреч был переменным. Иногда все шло гладко: мы болтали о заданиях, о последних новостях из «Пророка», искали в словах друг друга знакомые интонации старого, давно распавшегося кружка. А иногда — какая-нибудь невинная фраза повисала в воздухе, и мы все замирали. Особенно Дафна и Тео. Они смотрели не друг на друга, а куда-то в сторону, на спокойно обнимавшего меня Блейза, и в их взглядах читалось что-то сложное — воспоминание, неловкость. Однажды, после особенно тяжелого вечера, когда Нотт ушел раньше, я не выдержала. «Даф, мне жаль. Я могу… не знаю, придумать что-нибудь. Чтобы тебе не приходилось…» Она резко замотала головой, перебивая. «Нет. Не надо. Мне самой нужно научиться с этим жить, без него. Как ты — с Казимиром». Имя прозвучало неожиданно, но безболезненно. Казимир действительно остался в прошлом, как яркая, но законченная глава. Воспоминания о нем были светлыми, но уже без той острой тоски, что я ощущала летом. Блейз был похож на него в чем-то неуловимом — той же ненавязчивой заботой, умением быть рядом. Мой патронус не изменил форму, как пишут в романтических романах о великой любви. Зато он стал появляться чаще, ярче, стоило мне подумать о тихом вечере с книгой или о горячем какао, которое Блейз неизменно приносил, замечая, что я зябну. Он и правда окружил меня этой бережной опекой. Носил мои книги из библиотеки, укутывал шарфом по дороге в Хогсмид, всегда имел при себе зонтик от вечно моросящего дождя. Было в этом что-то такое основательное, надежное, от чего внутри немного отпускало сжавшуюся пружину постоянного ожидания беды. Но полного доверия между нами не было, и я знала, почему. Разговор случился случайно вечером в почти пустой гостиной. Мы сидели у камина, и речь зашла о последней статье в «Пророке», где какой-то чиновник Министерства рассуждал о «магической чистоте как залоге силы нации». Блейз фыркнул, отложив журнал. «Слова, слова. Хотя доля истины в этом есть. Смешение крови редко идет на пользу магическим способностям». Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Ты действительно так думаешь?» — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он пожал плечами, глядя на огонь. «Это очевидно, Астрея. Посмотри вокруг. Самые сильные семьи — чистые. Это не предрассудок, это факт». Я отставила свою кружку с какао. Звук стука фарфора о каменный столик получился громче, чем я планировала. «Для меня это — предрассудок. И очень опасный». Он обернулся, его темные глаза изучали мое лицо. «Я знаю, что у тебя… знакомые среди маглорожденных. Но это же исключения. Частные случаи». «Гермиона Грейнджер — самый умный ученик на нашем курсе. Лили Поттер, мать Гарри, спасшая его самой сильной защитой, о которой только знают, — была маглорожденной. Это не частные случаи, Блейз. Это люди. И они ничем не хуже. У меня есть друзья среди полукровок, маглорожденных, и я их не оставлю. Я становлюсь от этого хуже?» Он нахмурился: «Не говори ерунды. Ты — это ты. И ты сама чистокровная, из древнего рода. Это совсем другое». «Нет, не другое!» — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. Говорила тихо, но четко, глядя прямо на него. «Моя кровь не делает мои взгляды «правильными» или «естественными». Я не собираюсь с тобой спорить. Но я и не собираюсь скрывать свои взгляды, и меня достаточно из-за них держали в изоляции. И я предпочту не общаться, чем притворяться. Если для тебя мои убеждения —ошибка, если ты ждешь, что я, чистокровная, буду автоматически разделять твои… тогда нам не по пути. Я не хочу быть с человеком, который считает, что кровь моих друзей делает их чем-то худшим». Он смотрел на меня с новым интересом, будто впервые видел. «Ты предлагаешь расстаться? Из-за теории?» — его голос звучал глухо. «Если это не теория, а твое убеждение — да. Я не могу быть с кем-то, кто презирает часть людей, которые мне дороги». Он долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемым. Потом откинулся на спинку кресла, выдохнув. «Я не презираю. Я констатирую… сложившуюся реальность. Но ладно, не будем больше об этом». Он долго молчал, его пальцы медленно барабанили по ручке кресла. «Ты не такая, как все», — наконец произнес он, и в его тоне было не осуждения. «Надеюсь, что нет», — просто ответила я. Это не было похоже на перемирие. Это было признание существования пропасти. Он отступил, не готовый ни перепрыгнуть ее, ни позволить ей все разрушить. Он отступил точно так же, как делал это и раньше, с поцелуями. Но когда гостиная опустела и мы остались одни у догорающего камина, он был настойчивее обычного: сел на боковину моего кресла, целовал так, будто хотел стереть границы, а его руки сжимали и гладили мне грудь сквозь тонкую ткань мантии, как никогда прежде. И мне было хорошо. Внутри все горело и трепетало, и я думала, что, может, стоит просто позволить ему большее. Не рушить то хрупкое, что между нами было. Я ведь на самом деле не хотела расставаться. Но потом в гостиную, лениво шаркая ногами, вошел Драко — староста, гнавший первокурсников из коридоров по спальням. Увидев нас, он приподнял бровь, взгляд его скользнул по моей растрепанной прическе, по расстегнутой на груди Блейза рубашке. Блейз отстранился мгновенно — убрал руку, выпрямился, провел ладонью по волосам. На его лице мелькнула досада. А я… я даже обрадовалась. Потому что смогла выскользнуть из кресла, слегка коснуться губами его щеки, пробормотать «До завтра» — и почти бегом уйти в к себе спальню, пока Драко не сказал ничего едкого, пока мы не зашли слишком далеко, пока я могла не принимать решение. Через несколько дней Блейз неожиданно спросил, глядя, как я перебрасываюсь с Драко парой фраз о задании по зельеварению: «Почему ты с ним дружишь? Если уж тебе так важны… взгляды». «Мы с Драко не друзья в привычном смысле, — ответила я. — Мы ровесники, дальние родственники, знакомы с пеленок. Мы… уважаем друг друга, даже когда не согласны. Это немного другое». «Он ярый сторонник всего того, против чего ты только что выступала», — заметил Блейз. «В нем есть разное. Да, он высокомерный, упрямый и часто невыносимый. Как непутевый брат. Но он не… монолит. С ним можно говорить. И он… — я запнулась, но потом решилась. — Он однажды спас мне жизнь. На Чемпионате по квиддичу». Блейз поднял бровь, искренне удивленный: «Драко? Никогда не слышал». «Вот и я о том. Странно, правда? Для него это был бы повод для хвастовства на годы вперед. Но он просто помог». Я пожала плечами. «Так что да. В нем есть и хорошее, пусть и глубоко запрятанное». Блейз кивнул, задумавшись: «Понятно. А я-то думал… Пэнси как-то намекала, что у тебя к нему чувства». Я расхохоталась, и звук был на удивление искренним и свободным. «Чувства? К Драко? Клянусь Мерлином, нет. Он мне как родственник — иногда безумно раздражает, иногда с ним хорошо поболтать и посмеяться. Но не более. А Пэнси… — я вздохнула, — со своей ревностью и вечной лестью она его долго не удержит». После того разговора что-то между нами сдвинулось. Мы не возродили старый интеллектуальный кружок, но создали свой, маленький. Уголок в гостиной, прогулки по озеру, где можно было обсуждать все: учителей, однокурсников, события в мире. Строить выводы, спорить о деталях, делиться наблюдениями. Это было похоже на игру в шахматы с равным соперником — сложно, требовательно, но безумно интересно. И в этой игре, в этих тихих беседах под треск камина, рождалось что-то, что было больше, чем просто приятное времяпрепровождение. Что-то, напоминавшее доверие. Хрупкое, осторожное, но настоящее. Как снежинка на ладони — вот-вот растает, но пока сверкает холодной, совершенной красотой. А еще были прогулки по пустым коридорам после комендантского часа, когда он заводил меня в темную нишу и целовал. В нем всегда было немного больше страсти, чем во мне. Его руки крепче сжимали талию, его губы были настойчивее. И я отвечала, потому что меня тянуло к нему, потому что в эти моменты тело будто пробуждалось от долгой спячки, и внутри что-то теплое и тревожное натягивалось струной. Но с Казимиром мы никогда не заходили так далеко. С ним все было проще — поцелуи, объятия, его ладони осторожно гладили спину через мантию. А с Блейзом все было иначе. Его руки не останавливались на ткани. Они скользили под мантией, касаясь кожи на боках, на животе, и каждый раз я вздрагивала от того, как его пальцы, теплые и уверенные, обжигали там, где раньше никто не касался. Когда его ладонь ложилась мне на грудь — сначала поверх одежды, а потом и нырнув под нее, у меня перехватывало дыхание. Такого у меня не было никогда. Это было слишком откровенно, и я не знала, как реагировать. Иногда я ловила себя на мысли, что надо отпустить его, чтобы не мучить ни себя, ни его, чтобы он нашел девушку, которая сможет ответить ему с той же силой. А иногда, когда он отстранялся, мне вдруг отчаянно не хотелось, чтобы он останавливался. Не хотелось терять вот это хрупкое, полу-доверие, что рождалось между нами в тишине, в словах, в этих прикосновениях, которые пугали и манили одновременно. Я никому не рассказывала об этих ощущениях. В конце концов главным препятствием я видела не это, а его взгляды. И потому я рассказала Миртл о разговоре с Блейзом, подбирая слова, помня ее прошлую реакцию. Но на этот раз Лизбет слушала тихо, ее прозрачное лицо было серьезным и сосредоточенным. «Понимаешь, я даже не рассказала ему, что одна из лучших подруг — призрак маглорожденной! Он бы вообще в шоке был!» — вырвалось у меня, больше как горькая шутка. Лиз взвизгнула тонко и пронзительно. «Ты тоже моя лучшая подруга! Как же приятно это слышать!» Она проплыла круг по кабинке, а потом опустилась на пол рядом со мной. Ее выражение лица снова стало серьезным: «Слушай, ну и не надо ему рассказывать. Вы не для этого встречаетесь. Вы встречаетесь, чтобы… чтобы было тепло и спокойно. Не усложняй». В ее словах была такая простая логика, что я не удержалась и выложила самое тяжелое, то, что даже себе боялась признать: «Я даже не понимаю, почему я с ним. Нет, мне хорошо. Но мне иногда кажется, я обманываю и его, и себя…» Миртл наклонилась ближе, ее широкие, грустные глаза смотрели прямо в мои. «Астрея, это не любовь. Конечно, нет. Я видела, когда ты была влюблена в Казимира. Ты светилась. Сейчас у тебя одиночество. Вот почему ты с ним. Я знаю об одиночестве все, могла бы написать трактаты об этом, если бы была способна держать перо. И я очень тебя понимаю». Ее слова попали точно в цель, заставив что-то сжаться внутри. Горько, но правдиво. «Ну, может быть. Но тогда я ведь его обманываю. Это плохо». «Ты признавалась ему в любви?» «Нет». «А он тебе?» «…Нет». «Тогда какой обман?» — Миртл развела прозрачными руками, и ее жест был полон странной, призрачной убежденности. «Вам хорошо вместе, и вы встречаетесь, пока вам хорошо. Не думай о другом. Друзья нужны, чтобы было легче, а не чтобы постоянно думать, что делаешь не так. У меня, конечно, парней не было… но я думаю, что тут то же самое правило». Она говорила так просто и так мудро, что моя сумбурная тревога понемногу начала рассеиваться. Миртл, со своей вечной обидой и слезами, иногда поражала таким внезапным, кристальным пониманием сути вещей. Она напоминала, почему Шляпа отправила ее в Когтевран, хотя сама она как-то раз сказала Полумне сгоряча: «Меня отправили в Когтевран, потому что это факультет, где травят всех странных!» — имея в виду, конечно, и себя, и ее. Но сейчас в ее словах не было обиды. Была лишь выстраданная мудрость того, кто слишком много знает о том, как быть одному. Может быть, мы потому и дружили. Полумна ворвалась в наш туалет в облаке разноцветных бусинок и с сияющими, как полная луна, глазами. «Гарри пригласил меня! Как друга, конечно, — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Он сказал, ему нужна компания, а со всеми этими девушками, которые хотят его поцеловать под омелой, ему не по себе». В ее голосе не было и тени романтики, только искренняя радость. «У меня мало друзей, — продолжала она, усаживаясь на край раковины. — И уж никто точно не приглашал меня ни на какой вечер. По-дружески». Миртл, проплывавшая под потолком, зависла. «По-дружески? Серьезно? Ты же девушка!» «Я — Полумна, — просто ответила та. — И он — Гарри. Мы будем разговаривать о прыгунцах и о том, почему директора так редко видно. Это будет замечательно». Я смотрела на ее сияющее лицо, и сердце сжалось от нежности и тревоги. «Лу, я искренне надеюсь, что он действительно к тебе хорошо относится. Что это не какая-то… шутка. Иначе, — я сделала паузу, глядя прямо на нее, — я оторву ему голову». Миртл с шумом нырнула в ближайшую кабинку и вынырнула уже рядом с нами: «А я буду являться ему по ночам!» Я не удержалась и рассмеялась: «Лизбет, дорогая, ты готова и так к нему по ночам являться. Он тебе нравится, не притворяйся». Призрак надула прозрачные щеки. «Я, может быть, и являюсь, но я же не пугаю! Он меня вообще не видит. Даже не заходил ни разу. А разговоров-то было — целое одно обещание!» — ее голос дрогнул от старой, застрявшей в вечности обиды. Полумна мягко вмешалась: «Он на самом деле довольно правильный и серьезный. И не хочет никого обидеть. Он сам сказал, что устал от всей этой суеты. Вот его друг, — она нахмурилась, — может сделать что-то злое. Из-за него недавно Гермиона плакала в дамской комнате. Я даже подумала сначала, что это ты, Лиз». «Рон? — фыркнула Миртл. — Да он просто нравится Гермионе, наверное. Вот и дуется. Мальчишки все такие — сами не знают, чего хотят, а девочек доводят». Полумна лишь покачала головой и сменила тему: «Я рада, — ее лицо снова озарила улыбка, — что на вечере буду вместе с тобой, Астрея. Наверняка будет много интересного! И мы никогда не были на праздниках вместе». Когда мы с Полумной, попрощавшись, выходили из туалета, Миртл вдруг догнала меня у двери. Она просунула свое прозрачное лицо сквозь дерево и прошептала так тихо, что, казалось, шептал сам ветер в трубах: «Проследи там, чтобы ее никто не обижал. Поняла? Она… она не всегда замечает, когда над ней смеются. А я… я не смогу быть там». В ее глазах светилась почти материнская тревога, странная и трогательная в этом вечно подростковом призраке. У входа в кабинет Слизнорта было душно от ароматов. Я поправила фамильную брошь в виде изящной змейки на изумрудной мантии. Блейз улыбнулся и чмокнул в висок, как будто это не он по пути на вечер прижал меня к стене в коридоре, растрепав прическу и мантию. Я сделала последний вдох прохладного воздуха коридора, улыбнулась ему и шагнула внутрь. Комната, магически растянутая, напоминала огромный, душный шатер, задрапированный бархатом цвета изумруда и кроваво-алого. «Напоминает приемы матери, — прошептал Блейз, наклоняясь к моему уху. — Только более комично что ли». Я кивнула, чувствуя, как брошь впивается в ткань. Слизнорт заметил нас сразу. Его кисточка на бархатной шляпе дернулась, когда он протянул: «Кто это с вами, дорогой Блейз? «Ах, какая славная фамилия… и как печально, что ей суждено прерваться. Ведь у вашего отца и дядюшки одни девочки, не так ли?» Улыбка застыла у меня на лице. Я почувствовала, как Блейз слегка напрягся рядом. «Мы можем дать детям свою фамилию, не так ли?» — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. Слизнорт расхохотался, но смех его звучал немного натянуто. «О-хо-хо, какая вы современная девушка!» — воскликнул он и тут же, заприметив в дверях Гарри с Полумной, умчался прочь, словно на магните. Луна, сиявшая в серебряной, словно диско-шар, мантии, помахала мне через толпу. Я подняла руку в ответ. «Вы знакомы?» — голос Блейза прозвучал прямо у виска, спокойный, но с легким вопросительным оттенком. Я повернулась к нему, ловя его взгляд в полумраке. «Мы дружим», — сказала я четко, готовясь к усмешке, пожатию плеч. Он не усмехнулся. Его темные глаза лишь немного сузились, изучая мое лицо, потом скользнули к сияющей фигуре Полумны. «Мне, кажется, еще многое предстоит о тебе узнать, Астрея», — произнес он с удивлением. Вечер плыл дальше, как душный, пестрый корабль. Мы с Блейзом нашли островок относительного спокойствия возле музыкантов «Ведуний». Я закрыла глаза на секунду, позволяя нотам смыть раздражение от встречи со Слизнортом. Блейз стоял рядом, обнимая и скользя пальцами по моей талии, от чего по телу бежали мурашки. Когда я открыла глаза, прямо передо мной, будто материализовавшись из дыма, стоял невысокий господин с бледным, утонченным лицом. Он держал бокал с темно-красной жидкостью, но не пил, а лишь слегка покачивал его. «Вы выглядите… освежающе, — произнес он голосом, в котором слышался легкий, странный акцент. — Меня зовут Сангвини». Блейз отошел взять мне выпить, и мы с незнакомцем заговорили. Он оказался вампиром, и жаловался на постоянный, ноющий «голод», на тяготы светской жизни. «Вы представляете, каково это — весь вечер находиться среди… такого изобилия, и при этом быть на диете?» — спросил он, и в его взгляде мелькнула искорка черного юмора. «А зачем тогда приходить?» — спросила я, искренне заинтересовавшись. «Друг. Он следит, чтобы я… держался в рамках. Я ем мясо, — ответил он печально. — Это… утоляет, но не насыщает. Совсем не то». «Не буду вас искушать», — сказала я, и он поклонился с почти старомодной галантностью. В этот момент шум у входа привлек всеобщее внимание. Это был Филч. Он, пыхтя и сверкая глазами, волок за ухо Драко Малфоя. Лицо Драко было искажено яростью и унижением. Он вырвался, отряхивая мантию с таким видом, будто на нее прилипла грязь. «Ну ладно, меня не приглашали! — выпалил он, и его голос, обычно плавный, звучал сдавленно и резко. — Я хотел пройти без приглашения, вы довольны?» Филч, явно наслаждаясь моментом, настаивал на своем. Слизнорт размахивал руками, пытаясь всех утихомирить. А за его спиной, неподвижный и темный, как скала, стоял Снейп. Его лицо было абсолютно невыразительным, но черные глаза прожигали Драко насквозь. Когда Слизнорт, наконец, великодушно разрешил Драко остаться, а Снейп холодно заявил, что «декану нужно поговорить с учеником», я увидела, как плечи Драко на мгновение обвисли, прежде чем он снова выпрямился и последовал за профессором, стараясь сохранить остатки достоинства. Он выглядел ужасно — серый, с темными кругами под глазами, но его мантия сидела безупречно, и улыбка, которую он направил Слизнорту, была почти убедительной. «Подождем, пока он вернется?» — предложил Блейз, наблюдая за тем, как они скрываются за дверью. И тут к нам, словно серебряный призрак, подплыла Полумна. «А где Гарри?» «В туалет пошел», — ответила она своим мечтательным тоном. — «Прекрасный вечер». «Да, интересный, — вежливо кивнул Блейз. — Хотя и немного… шумный». «Профессору Трелони пора домой, она уже хорошо так пьяна. Жаловалась мне, что Флоренц — плохой преподаватель. Но это неправда. Он интересно рассказывает». Блейзу пришлось исполнить роль джентльмена и проводить пошатывающуюся профессоршу Трелони. Тем временем Снейп вернулся один, мрачный и молчаливый. Драко с ним не было. «Похоже, все же отправил его домой», — прошептала Полумна. Мы хотели продолжить разговор, но у Слизнорта были другие планы. Он снова набросился на Полумну, на этот раз с расспросами о ее отце. Его тон был слащавым, но в каждом слове чувствовалось легкое пренебрежение, снисхождение к «чудаковатому издателю». Что-то внутри меня щелкнуло, как взведенный курок. Прежде чем я осознала, что делаю, слова уже вырывались наружу, громче, чем я планировала: «Между прочим, профессор, именно ее отец опубликовал правду, когда все остальные боялись. А Полумна лично сражалась с Пожирателями в Министерстве. И победила». Слизнорт замер с полуоткрытым ртом. «Но не одна же, — раздался спокойный голос за моей спиной. Блейз вернулся. — Им помогали взрослые». Я повернулась к нему. Мне хотелось заступиться за Полумну, которую так легко записывали в «странные» и «второсортные». «Меня больше волнует, почему взрослые, состоявшиеся волшебники, напали на детей, — сказала я, глядя прямо на него. — А не то, как эти дети пытались выжить». Глаза Блейза встретились с моими, как будто пытаясь понять. Слизнорт крякнул, явно не зная, как реагировать. Полумна мягко коснулась моей руки. «Спасибо, — тихо сказала она. — Но давай лучше обсудим, вампир ли Скримджер. Это куда интереснее для вечеринки». Сангвини, будто поджидая своего выхода, тут же встрял в разговор с уверенными опровержениями. Полумна слушала его с легкой грустью — ей не хотелось разочаровываться в теории отца. Но обстановка и правда разрядилась. Слизнорт отправился за очередным бокалом. А Поттер после своего визита в туалет выглядел совершенно потерянным, отвечал невпопад и в итоге покинул вечеринку. Раздражение клокотало у меня в горле. Хотя Полумна совсем не ощущала себя брошенной и легко находила контакт с любым на вечеринке, мне было за нее обидно. Когда вечер закончился, я подошла к ней. «Пойдем, мы тебя проводим, незачем идти одной», — сказала я Полумне. Блейз не возразил, надо — значит сделаем. К нам подошли Дин Томас и Джинни Уизли, тоже собиравшиеся уходить. Завязалась странная, немного неловкая дискуссия о том, кто кого будет провожать. Полумна уверяла, что дойдет сама, но Джинни и я в унисон начали объяснять ей про правила вежливости и безопасность. Блейз и Дин стояли в стороне, два острова враждебных факультетов, вынужденные терпеть друг друга из вежливости к своим спутницам. В итоге мы все же побрели все вместе. Полумна оживилась, объявив, что договорилась с Сангвини об интервью для ее отца. Разговор снова сошел на вампиров, и я поделилась услышанным о «мясной диете». Неожиданно путь обратно по коридорам в компании студентов разных факультетов оказался мирным, почти дружеским. Мы болтали о странностях вечера, о вампирах, о предстоящих каникулах. Разошлись у лестниц, каждый в свою сторону. Полумна все же настояла, чтобы последний отрезок до своей гостиной прошла одна. Мы с Блейзом медленно спускались в подземелье. Тишина после шума вечеринки была оглушающей. «Я должен тебе кое в чем признаться, — вдруг сказал он, глядя не на меня, а в темный пролет лестницы. — Помнишь второй курс? Время Локхарта и его дурацких валентинок?» Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. «Ту валентинку, что ты получила… Это я отправил». Я остановилась как вкопанная: «Что? Так давно?» «Ты всегда мне нравилась, — он посмотрел на меня. В свете факелов его лицо казалось серьезным и немного напряженным. — Но я видел, как та валентинка тебя раздражает. И решил не признаваться. Чтобы не быть навязчивым дураком». Я не знала, что сказать. Удивление, неловкость, какая-то глупая теплота смешались внутри — и тут он шагнул вперед. Не просто наклонился — он прижал меня к прохладной каменной стене, и его поцелуй был голодным, почти отчаянным. Его руки скользнули под мою мантию, вверх по бедрам, прижимая так, что я почувствовала его тело. Я отвечала, потому что не могла не отвечать, потому что его настойчивость растапливала что-то внутри, и мне вдруг захотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно. Его губы были горячими, и когда его язык коснулся моего, живот сжался от предвкушения чего-то острого и нового. Я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в волосы, уже не думая ни о валентинках, ни о прошлом, ни о чем, кроме этого темного коридора, его тела, прижатого к моему. «Не поздновато ли развлекаетесь, Гринграсс, Забини?» — саркастический голос разрезал тишину. Снейп возник из тени, как черная летучая мышь. Мы отпрянули друг от друга так резко, будто нас ошпарили. Я поправила мантию дрожащими пальцами, чувствуя, как горят щеки. Блейз выпрямился, его дыхание еще не успело выровняться, но лицо уже стало маской вежливого равнодушия. «Отправляйтесь в гостиную! Немедленно!» — Мы поспешно кивнули и, не глядя друг на друга, почти побежали вниз. В гостиной Слизерина стояли тишина и полумрак. Огонь в камине догорал, отбрасывая длинные тени. И в одной из них, в кресле прямо у огня, сидел Драко. Он не шевелился, просто смотрел на угасающие угли. Блейз сделал шаг в его сторону, но я тихо взяла его за рукав и прошептала, чтобы шел к себе. Он колебался, потом кивнул и скрылся в коридоре, ведущем в спальни мальчиков. Драко сидел, сгорбившись, его парадная мантия была безупречна, но сам он казался раздавленным. Лицо в отсветах углей было восковым, серым. Пальцы впились в подлокотники. Я не стала спрашивать, не произнесла ни слова. Просто подошла и села в кресло напротив, укутавшись в плед. Камин уже почти не грел, угли еле тлели. Минуты тянулись, отмеряемые тиканьем старинных часов в дальнем углу и редкими, хриплыми вздохами Драко. Он долго молчал, потом, не поворачивая головы, тихо сказал: «Спасибо, за то, что не лезешь с вопросами». «В них есть необходимость?» — так же тихо спросила я. Еще одна пауза. «Попробую пойти. Лечь. Хотя толку…» «Скоро каникулы, — сказала я, тоже вставая. — Может, дома… станет полегче». Он замер у выхода из ниши, его силуэт черным пятном вырисовывался на фоне темной стены. «Возможно», — ответил он как-то безжизненно. И шаги, тихие и неровные, затихли в коридоре. Я поднялась в нашу комнату. В спальне пахло сонным теплом и сушеной лавандой, которую Астория клала в белье. Дафна лежала на спине, одна рука закинута за голову, даже во сне выглядя собранной. Астория тихо посапывала, зарывшись носом в подушку. Я раздевалась в темноте, чувствуя, как холодный шелк мантии скользит по коже. Брошь-змея упала на комод с глухим стуком. Все, что происходило на лестнице с Блейзом, уже не имело значения. Я думала о предстоящей поездке домой. Рождество будет тихим, без общих пиров с кузинами. Но мама испечет свой яблочный пирог с корицей. Отец, возможно, разожжет камин в библиотеке. И Тоби будет сновать на цыпочках, принося мне утром чай. Наша семья была цела. Не раздавлена, не разбита на части, как Малфои. Родители были живы, они любили меня, даже если их любовь была суровой и требовательной. Я не страдала, как Драко. И я больше почти не скрывала — ни своих мыслей, ни своих друзей. Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Легкость, пришедшая с этой мыслью, была странной. Этого было достаточно, чтобы, наконец, закрыть глаза и позволить усталости унести себя в сон, где не было ни вечеринок, ни вампиров, ни потерянного взгляда серых глаз в огне камина. Рождество встречали в старом поместье, в Годриковой впадине. Сюда, в основное родовое поместье Гринграссов, не доносился шум Атлантики, к которому я уже привыкла в нашем ирландском доме. Несмотря на роскошь — резные арки, гобелены, мерцающие в нишах шары холодного огня — здесь всегда было прохладно и тихо. Огромная елка, почти касавшаяся резного каменного потолка, была увешана не блестящими шарами, а старинными стеклянными украшениями в виде фениксов, драконов и рунических символов, которые тихо позванивали от сквозняков. Витал аромат смолы, полыни и сушеных ягод можжевельника, разложенных в серебряных чашах для очищения воздуха. Мать встретила меня уже без летней осторожности. «Выросла, — констатировала она, отстраняясь и проводя ладонью по моей щеке.— Повзрослела». Я думала, что она даже не представляет, насколько. Об отношениях с Блейзом родители узнали от меня, значит, Снейп не рассказал им, как застукал нас ночью, чего я опасалась. Отец, отложив в сторону «Ежедневный пророк», кивнул с тем же скрытым одобрением. «Хорошо, что дома». Они старались. На ужин подавали традиционные блюда рода — паштет из фазана с брусникой, томленую в эле оленину, пироги с темным медом и орехами. Даже Тоби, снующий между столами, казался менее озабоченным. Но напряжение не растворялось, а лишь меняло форму. Оно сгущалось в тишине, которая наступала после звонка ножа о тарелку. Отец развернул свежий номер «Пророка», щелкнул по нему ногтем. «Опять. «Трое предполагаемых Пожирателей взяты под стражу в ходе ночного рейда». — Его голос был ровным, но в нем слышалось усталое раздражение. — Знакомые фамилии? Нет. Мелкие сошки. Идиоты, которые на волне паники решили, что могут безнаказанно сводить счеты под черной меткой». Мать, не глядя, доливала ему вина из тяжелого хрустального графина. «А где те, кого по-настоящему стоит бояться? Где Беллатриса? Их не ловят. Или… не хотят ловить? В Министерстве сейчас странная лихорадка. Много шума, мало толку!» Отец отпил, задумчиво наблюдая за игрой пламени в камине. «Это наводит на неприятнейшую мысль, — сказал он тихо, почти для себя. — Что часть тех, кто призван быть стражем, либо подливает масла в огонь, либо закрывает глаза. Мы должны это учитывать. Всегда». Именно эти беседы и въедались в память. Они были настоящим фоном каникул. Как-то после полудня отец нашел меня в оружейной. Я разглядывала дуэльные палочки предков — изящные, смертоносные ветки черного дерева и горного хрусталя, висевшие на стене как произведения искусства. «Книги — хорошо, — сказал он, снимая одну с крючка и проверяя ее баланс на ладони. — Но настоящая проверка в действии. Покажи, чему тебя научил в этом году Снейп». Он привел меня не в гостиную и не в библиотеку, а в Зал Предков — длинную, пустую галерею с высокими стрельчатыми окнами и голым каменным полом. На стенах в золоченых рамах молча наблюдали портреты. «Без скидок, — сказал отец, занимая позицию напротив. Его собственная, потертая временем палочка выглядела довольно просто. — Атакуй как на экзамене. Я не профессор, но кое-что еще помню». Сначала я тупила, и мои заклинания были правильными, учебными. Он парировал их почти небрежно. Но потом, под его спокойным, испытующим взглядом, что-то во мне включилось. Я вспомнила часы тренировок в одиночестве, анимированные картинки из книги Люпина. Перестала выкрикивать заклятья. Движения стали резче, экономичнее. Я заставляла его следить не за словами, а за взмахом. «Экспеллиармус!» — рявкнула я после серии безмолвных выпадов. Он отбил, но дрогнул и отступил на шаг. И тогда я применила то, что отрабатывала до автоматизма по иллюстрациям — короткий, колющий удар. Беззвучно. Отец не среагировал. Вспышка ударила его в грудь. Он не упал, но ноги его вдруг одеревенели, и он, потеряв равновесие, тяжело опустился сначала на колено, а потом на бок. Его конечности дергались в гротескном, беспомощном танце по холодному камню. Тишина. Только мое тяжелое дыхание и скрежет его подошв по полу. Портреты замерли, все их нарисованные глаза были прикованы к нам. В дверном проеме возникла мать и взмахнула палочкой. «Финйте Инкантатем». Отец хрипло вздохнул, перекатившись на спину. Он лежал, глядя в потолок, потом медленно поднялся, потирая бедро. «Я… честно говоря, не ожидал, — сказал он без капли гнева, даже с некоторым уважением. — Лет двадцать, наверное, не видел этого заклятья. А уж тем более не испытывал на себе». Он отряхнул плащ, его взгляд упал на меня. «Я же не Флитвик, в конце концов. Не чемпион по дуэлям, чтобы всегда быть наготове». Пока он, слегка прихрамывая, уходил, а мать молча шла рядом, что-то тихо говоря, я осталась стоять одна посреди зала, все еще сжимая в потной ладони палочку. Первая мысль была трезвой: кого он проверял? Мою готовность? Или освежал свои собственные, заржавевшие за мирные годы инстинкты? Наверное, и то, и другое. Было… полезно. Но вторая мысль была интереснее: Флитвик? Чемпион по дуэлям? Я вспомнила крошечного профессора, карабкающегося на стопку книг, его писклявый, увлеченный голос, объясняющий тонкости заклинаний. Что еще я не знала о тех, кто меня учил? Какие истории, какие тайны и какие умения скрывались за их мантиями и привычными ролями?