Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Я вернулась в замок с обновкой на мантии — на груди, прямо над сердцем, теперь была приколота не старая фамильная змейка, а новая брошь. Тонкая платиновая ветвь, усыпанная крошечными, но идеально ограненными изумрудами, обвивалась вокруг центрального камня — темно-серого, почти черного сапфира, в глубине которого мерцал холодный, глубокий свет, как в зимнем небе перед рассветом. Ничего кричащего, только сдержанная красота и намек на цвета Слизерина. Подарок от Блейза пришел утром на Рождество с его собственной совой. В записке было всего три слова: «Чтобы ты помнила. Б.» Сам он провел каникулы в Хогвартсе, и когда я сошла с поезда, он уже ждал на перроне, прислонившись к стене. Увидев брошь на моей мантии, он улыбнулся и просто шагнул вперед, взял мое лицо в ладони и поцеловал. Нежно, но уверенно, будто ставя точку в долгом ожидании. Его губы были холодными от зимнего воздуха, но прикосновение согревало. Мы направились к каретам. В нашей ехали еще Дафна и Астория — они уже заняли места внутри, оставив нам два сиденья напротив. Блейз помог мне подняться, его рука на мгновение задержалась на моей спине. И все время пути, пока карета покачивалась по заснеженной дороге к замку, его пальцы лежали поверх моих. Иногда он проводил большим пальцем по моей ладони, легким движением, и это было… спокойно. Дафна перекидывалась с нами парой фраз, Астория смотрела в окно, и никто не комментировал, как мы сидели — плечом к плечу, его теплая рука на моей холодной. Новый семестр начался на следующее утро с сюрприза, приятного шепчущего гула в гостиной. Кто-то приколол ночью к доске объявлений большой, официального вида пергамент: УРОКИ ТРАНСГРЕССИИ Если вам уже исполнилось семнадцать лет или исполнится до 31 августа, вы вправе пройти курс обучения трансгрессии, который будет вести назначенный Министерством магии инструктор. Желающих принять участие просим расписаться ниже. Плата за обучение: 12 галеонов. Парная трансгрессия с отцом из Годриковой Впадины была тесной, душной и оставляла неприятное ощущение вывернутого наизнанку желудка. Но научиться самой… Это был ключ к свободе, к тому, чтобы не зависеть ни от каминной сети, ни от поезда, ни даже от родителей в крайнем случае. Дафна, уже стоявшая рядом, с сияющими глазами сунула мне в руку перо. За ней тут же расписались Забини и, после секундного раздумья, Нотт. Я вывела свое имя четким почерком рядом с их подписями. В тот же день я написала родителям короткое письмо, и к вечеру пришел ответ, краткий и твердый: «Решение разумное. Будь осторожна и внимательна к инструктору. Отец». Эйфория от этого маленького шага к взрослой жизни была такой яркой, что я даже не сразу заметила, как углубляюсь в темный, сырой коридор возле кабинета Снейпа. Их голоса донеслись из полуоткрытой двери кладовой для зелий — низкий, шипящий голос Снейпа и сдавленный ответ Драко. «…игнорировать мои вызовы, Малфой, — это не демонстрация независимости. Это верх глупости. И я устал это терпеть». «Я… я был занят, профессор. Задания…» «Не смей мне лгать!» — голос Снейпа ударил, как плеть. «Ты проваливаешь то, что тебе поручено. Ты выглядишь как призрак, и твое поведение привлекает ненужное внимание. Внимание, которого нам всем сейчас стоит избегать. Ты понял меня?» Я застыла, прижавшись спиной к холодной стене, за выступом, не дыша. «Я понял, — выдавил Драко. Его голос был хриплым, пустым. — Но я уже говорил, мне не нужна помощь». «Я жду тебя у себя в кабинете сегодня. Через час. И если ты снова осмелишься проигнорировать, последствия будут выходить далеко за рамки школьных наказаний. Теперь иди». Дверь скрипнула, и я прижалась к стене сильнее, стараясь слиться с камнем. Снейп вышел первым, его черная мантия захлестнула воздух, и он удалился в сторону своего кабинета, не оглядываясь. Через мгновение вышел Драко. Он выглядел хуже, чем до каникул — совершенно изношенным. Серый оттенок кожи при тусклом свете факелов казался землистым, синяки под глазами были глубокими. Он шаркнул ногой, собираясь идти в сторону гостиной, и его взгляд скользнул прямо по мне. Наши глаза встретились на долю секунды. В его не было ни злобы, ни смущения, только усталость и что-то еще — какой-то страх, который он даже не пытался скрыть. Он не сказал ни слова, отвернулся и поплелся дальше, его плечи были ссутулены под тяжестью невидимого груза. Я стояла еще минуту, слушая, как его шаги затихают в сыром полумраке. Каникулы не принесли ему ни сна, ни покоя. Они, казалось, лишь вогнали его еще глубже в какую-то трясину, из которой Снейп теперь пытался его вытащить — или, наоборот, толкнуть окончательно. Я не знала. И, откровенно говоря, боялась догадываться. Через несколько дней мы с Блейзом сидели в нашем углу в гостиной: я у него на коленях, укутанные одним большим пледом. Вокруг шумели разговоры, играли в шахматы, кто-то спорил о последней статье в «Пророке», но к нам не подходили и не мешали. Я положила голову ему на плечо, слушая, как он вполголоса рассказывает что-то о зельеварении. Его рука лежала у меня на спине, лениво поглаживая лопатку через ткань блузки. Мне было тепло, спокойно, глаза сами начали слипаться. И в этой полудреме я вдруг почувствовала, как под пледом его ладонь медленно скользит по внутренней стороне бедра, выше, осторожно, но уверенно. Тело отреагировало раньше сознания: кожа под его пальцами горела. Я не успела понять, хочу ли я, чтобы он продолжил, но его рука уже двигалась дальше, к краю трусиков, и что-то внутри меня дрогнуло от внезапной настороженности. Я приподняла голову и посмотрела на него. Он встретил мой взгляд спокойно, будто просто изучал мою реакцию. Я медленно покачала головой, даже не зная, что именно отрицаю — его движение, свое замешательство, саму ситуацию, когда это происходит при всех в гостиной, пусть под пледом и не заметно. Он не спросил, не настаивал. Просто убрал руку и нежно поцеловал в губы, как будто ничего и не произошло. Я снова опустила голову ему на плечо, закрыла глаза. Но дремота не вернулась. Вместо тепла осталась только усталость, как будто я уже не могла расслабиться.А он продолжал гладить меня по спине, его дыхание было ровным, и я думала, что, может, это и есть взросление — когда тебе хорошо, но от этого не становится легче. От навязчивых мыслей пытались отвлечь уроки. Теплый, влажный воздух теплицы обволакивал лицо, пахло землей, зеленью и чем-то резковато-сладковатым — плодами Ядовитой Тентакулы. Дафна простыла и отлеживалась в больничном крыле, поэтому я работала одна. Вернее, почти одна. Невилл Долгопупс копошился у соседнего стола, а когда моя тентакула внезапно метнула липкое щупальце мне в руку, он сработал быстрее мысли — его палочка описала короткую дугу, и щупальце дернулось, ослабев. Он, не глядя, аккуратно зажал скользкую фасолину в специальный пинцет и переложил ее в мою чашу. «Спасибо, — выдохнула я, не скрывая облегчения, и улыбнулась ему. Он ответил легким, смущенным кивком, и мы продолжили работу, уже стоя рядом, будто в паре, которую забыли распределить. Разговаривали вполголоса, под шорох листьев и бормотание профессора Стебль где-то в другом конце теплицы. «В «Пророке» опять про Стэна, — шепнула я, стараясь не смотреть на Пэнси, которая с кислым видом возилась со своим растением поодаль. — Кому они врут? Неужели кто-то верит, что он — Пожиратель? Мои родители считают, что это просто имитация деятельности». Невилл, осторожно раздвигая листья своей тентакулы, ответил таким же шепотом: «Бабушка тоже так говорит. Что они… изображают активность. Чтобы их не упрекали в бездействии». Я заметила, как Гарри и Гермиона, работавшие через стол от нас, переглянулись. Но я продолжила, обращаясь к Невиллу: «Прошло уже больше полугода с того, как вы столкнулись с ними в Министерстве. И до сих пор никого по-настоящему не поймали. Я не понимаю, как можно за это время не найти Беллатрису? Она же не провалилась сквозь землю». Имя будто ударило его физически. Невилл замер, его пальцы так сильно сжали край горшка, что побелели. Кровь хлынула ему в лицо, покрыв щеки и шею густым, темным румянцем. «Я бы сам ее нашел, — вырвалось у него хрипло и яростно. — И устроил бы ей… за родителей. За…» «Невилл!» — тихо, но резко ахнула Гермиона, кивнув головой в мою сторону. Мол, кому ты это говоришь? Невилл лишь пожал плечами, его гневный взгляд был направлен куда-то в пространство между горшками: «Да она знает. И понимает». Меня кольнуло его доверие, смешанное с этой старой раной. «Мы с ним встречались в больнице Святого Мунго, — сказала я чуть громче, глядя прямо на Гарри, который насторожился. — Где я лежала после ранения на Чемпионате по квиддичу». Гарри нахмурился, его скептический взгляд скользнул по моему зелено-серебряному галстуку: «В газетах писали, что жертв не было». «В газетах много чего пишут, Поттер, — отрезала я. — Тебе ли не знать?» Он замолчал, сжав губы, и отвернулся к своему растению. Я снова повернулась к Невиллу, который все еще был багровым, его дыхание немного сбилось. «Смотри на это проще, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я чувствовала. — Если ее не нашли сейчас… значит, у тебя еще есть шанс с ней поквитаться лично». Краем глаза я заметила, как Рон, до этого работавший со своей Лавандой, оставил ее (она в одиночку пыталась усмирить буйную тентакулу), повернул голову в нашу сторону. И как Пэнси, поймав обрывок разговора, скривила губы в ехидной ухмылке. «Он-то кому угодно покажет, — громко, на всю теплицу, процедила Пэнси, — если ему зубы, конечно, не выбьют. Ведь так было тогда?» Рон взвился, как ошпаренный: «Тебе бы зубы выбить, Паркинсон!» «Вот правильно Полумна говорит, что ты, Рон, иногда злой, — встряла я, не оборачиваясь к нему. — По-настоящему злой». Гермиона, не отрываясь от своей работы и ловко вынимая очередную фасолину, усмехнулась. Гарри поднял на меня удивленный взгляд: «Как будто ты много общаешься с Полумной…» Я проигнорировала это, повернувшись к Пэнси. Невилл замер, как вкопанный, от унижения и ярости. «Пэнси, — сказала я, и мой голос прозвучал очень вежливо, — я думаю, если человек способен сражаться даже с выбитыми зубами, то у него определенно есть недюжинный талант к заклинаниям. Не находишь?» В этот момент одно из щупалец растения Пэнси, оставшееся без присмотра, метнулось к ее запястью. Невилл, все еще пунцовый, резким движением перехватил лиану и прижал ее к столу. «Осторожно, — пробормотал он сквозь зубы, даже не глядя на нее. Пэнси не поблагодарила. Она вообще, кажется, не умела это делать, просто фыркнула, отдернув руку. «Талант… — протянула она язвительно. — Еще немного, и профессор Стебль его на свое место посадит!» «О, если кто и сможет однажды занять мое место, мисс Паркинсон, — раздался спокойный, теплый голос прямо у нее за спиной, — то это определенно мистер Долгопупс! Я бы с радостью доверила ему эту теплицу!» Профессор Стебль стояла, улыбаясь, ее руки были в земле, и ее одобряющий взгляд был направлен на Невилла. Тот стал пунцовым снова, но на этот раз от смущения. Я не удержалась и улыбнулась, глядя на него. Потом обернулась к Пэнси: «А ты кем мечтаешь стать, Пэнси? После школы?» Она задрала подбородок, ее нос сморщился от презрения: «Наша семья достаточно обеспечена, чтобы мне не нужно было кем-то «становиться». У меня есть дела поважнее». Гермиона даже рассмеялась. «Замечательно! — воскликнула она, бросая очередную фасолину в чашу. — Значит, можешь так и остаться никем. Идеальный план». Пэнси скривила губы, но промолчала. Остаток урока прошел в неловком молчании. Я думала о Блейзе, который не ходил на Травологию. Поддержал бы он меня в этой перепалке? Или счел бы, что я «опускаюсь до уровня»? Когда мы вымыли руки и вышли из душной теплицы на колючий январский воздух, Невилл задержался рядом со мной. «Спасибо, — тихо сказал он, глядя себе под ноги. — За… ну, за слова. Я, честно, рад, что пошел на заклинания, у меня и правда получается. Бабушка хотела, чтобы я взял трансфигурацию, но профессор МакГонагалл… отговорила». «И правильно сделала, — вздохнула я. — Я хожу на ее продвинутый курс. Голова взрывается на каждом занятии. Это невероятно сложно». «Папа всегда говорит — лучше заниматься тем, что нравится и что получается. Тогда и толку больше!» — своим мелодичным, мечтательным голосом произнесла Полумна, подходя к нам. Она направлялась в соседнюю теплицу для пятого курса. Я улыбнулась ей: «Твой папа абсолютно прав». И тут я вспомнила. «Кстати, а вы знали, что Флитвик — чемпион по дуэлям? Мне родители рассказали». На лицах Невилла и Полумны отразилось искреннее изумление. Полумна покачала головой. «Нет, никогда не интересовалась. Он такой… маленький и веселый». «Вот именно, — оживился Невилл, его глаза загорелись. — Никто бы и не подумал! А нас учит такой специалист! Наверное, его противники всегда его недооценивали из-за… ну, роста». «Так всегда и бывает, — мягко сказала Полумна, поправляя ожерелье. — Люди судят по внешнему виду. Но, в конце концов, все понимают, кто есть кто». На этом мы и разошлись — каждый на свой следующий урок. Я испытывала радость и некоторое волнение от того, что перестала всегда молчать. На зельеварении мы начали изучать противоядия. «Садитесь, садитесь, прошу вас! И побыстрее, сегодня у нас много работы!» — голос Слизнорта, масляный и громкий, заполнил подземную аудиторию еще до того, как мы успели снять мантии. «Третий закон Голпалотта… Кто может сказать мне?.. Ну, разумеется, мисс Грейнджер!» Гермиона выпалила ответ на одном дыхании, слова сливались в единый магический заговор. Слизнорт просиял, раздавая очки Гриффиндору, и начал свое объяснение, размахивая руками так, что тень от его живота плясала по стене. Суть была проста и невыносимо сложна: противоядие к сложному зелью — это не сумма простых антидотов. Это алхимия, поиск той самой «добавочной составляющей». «Итак, каждый из вас должен взять с моего стола по флакону, — закончил он, смахивая пот со лба. — И до конца урока изготовить противоядие от того, что в этом флаконе находится. Удачи вам и не забывайте о защитных перчатках!» На столе стояли ряды одинаковых, зловеще поблескивающих склянок, мы забрали каждый свою и вернулись на места. Наш стол — мой, Драко, Блейза и Нотта — погрузился в напряженную тишину, нарушаемую лишь шелестом пергамента и тихим бульканьем котлов. Я исписала два свитка, вычеркивая вариант за вариантом. Голова гудела. Теория, казалось, разбегалась в стороны, как тараканы при свете, стоило попытаться ее применить. В котле что-то начало приобретать цвет и консистенцию, но правильной она не была. Я это чувствовала костями. Вокруг — бардак и мерзкие запахи. Даже у Гермионы, в чей котел летело все подряд, булькала подозрительная бурда. Драко, бледный и осунувшийся, чуть слышно хмыкнул, кивнув в сторону Поттера: «Смотри-ка. И у золотого мальчика воняет тухлятиной. Впервые за год». Я мельком взглянула. Действительно, над котлом Гарри клубился желтоватый, отвратительный пар. Рядом Рон выглядел совершенно потерянным, беспомощно помешивая свою субстанцию, а Гермиона демонстративно отвернулась от обоих, ее спина была прямым воплощением обиды. «Я до сих пор не понимаю, как он вдруг стал таким успешным в этом году, — прошептала я, возвращаясь к своим расчетам. — Он всегда был… обычным». «Удача, — коротко бросил Нотт, не отрываясь от своей пробирки. — Или Слизнорт просто любит его маму». «Мне бы не помешала удача, — пробормотал Блейз, осторожно добавляя каплю очередного ингредиента. Его котел издал тихий шипящий вздох. — Черт, концентрация не та…» Внезапно котел Драко забурлил с яростным урчанием и выплюнул фонтан едкой, зеленой жижи прямо ему на рукав и стол. Мы рванули к нему хором. Блейз схватил его за руку, оттягивая от стола, я и Нотт набросились на котел, глуша огонь и пытаясь унять бурление. «Все в порядке, Малфой?» — донесся озабоченный голос Слизнорта, но он даже не подошел, лишь покрутил головой с другого конца класса. «Да, сэр, — сквозь зубы процедил Драко, отдирая прилипшую к коже ткань мантии. Его рука под ней была красной. — Все прекрасно». Мы вернулись к своим местам, обменявшись красноречивыми взглядами. Запах гари и паленой шерсти добавился к общей вони. Странно, но в этот момент наш стол, обычно холодный и разобщенный, ощущался самым сплоченным. В отличие от стола гриффиндорцев, где будто была стена между Гермионой и двумя ее друзьями. «Время… СТОП!» — весело возвестил Слизнорт, и в аудитории повисло всеобщее стонущее облегчение. Начался обход. Результаты были плачевны. Он подошел к нам, осмотрел зелье Блейза (легкое, неодобрительное хмыканье), мое (задумчивое молчание), Нотта (равнодушный взгляд). Котел Драко, все еще слегка дымившийся, он благоразумно обошел стороной. Слизнорт морщился, крякал, шутливо журил Эрни Макмиллана и почти бегом пронесся мимо котла Рона, зажав нос платком. И подошел к Гарри. Тот стоял, напряженный, сжав что-то в потной ладони. «Ну-с, Гарри, что можете показать мне вы?» Гарри разжал пальцы. На его ладони лежал гладкий, темно-серый камень — безоар. Слизнорт замер. Его усатое лицо стало непроницаемым. Мгновение я подумала — вот, сейчас взорвется. Сейчас обвинит в издевательстве, в саботаже… Но профессор расхохотался практически до слез. «Ну и нахал же вы, юноша!» — воскликнул он, поднимая безоар так, чтобы все видели. «О, вы совершенное подобие вашей матушки… Что ж, тут вас винить не в чем — безоар, безусловно, служит противоядием от всех этих зелий! Остроумно!» За нашим столом все замолчали. Потом Драко, все еще красный от ожога и унижения, с силой стукнул кулаком по столу. «Мы, — прошипел он так, что слышно было только нам, — корпели тут весь урок. Обжигались, парились. А он… он принес камень из желудка козла! И ему теперь очки накинут?» «Снейп выгнал бы его за дверь с этим «противоядием», — сквозь зубы процедил Нотт, беспомощно глядя на свою булькающую неудачу. Мы собрали вещи и вышли из класса. На пороге я обернулась на секунду. Гарри остался, что-то тихо говоря Слизнорту. Профессор слушал с одобрительной, отеческой улыбкой. Конечно, любимчик, — пронеслось в голове с горькой ясностью. Как же иначе. Звезда коллекции. Мы шли в гостиную, и воздух между нами был наполнен не высказанным, но понятным всем возмущением. В гостиной Драко тут же рухнул в кресло у камина, сжав кулаки, а Забини, Нотт рассказывали Крэббу и Гойлу об уроке. Они остались стоять у самого входа, а я направилась к креслу в углу, чтобы оставить книгу на вечер. В этот момент их разговор донесся до меня довольно четко — от обсуждения Поттера они перешли к другим темам. «Ты слышал, что вообще говорят?» — это был голос Нотта. — «Что полукровки и маглорожденные… ну, более раскованные. Без предрассудков. У них с моралью проще». «Да они просто не знают, как себя вести в нормальном обществе», — фыркнул Крэбб. А Гойл хрипло рассмеялся: «Наша-то Астрея вон, с маглами училась. Может, и она… прониклась. Раскованная значит. Да, Блейз?» Я просто окаменела, не поворачиваясь. Я ждала, что Блейз рявкнет, прихлопнет эту тупую шутку, скажет хоть что-то. Но он лишь неловко усмехнулся, будто не знал, как отреагировать. «Брось, Гойл», — наконец произнес он с некоторой неловкостью, но без злости. Мне этого было достаточно. Я развернулась и прошла мимо них, не глядя, к лестнице, ведущей в спальни. Шаги отдавались в ушах гулко, кровь стучала в висках. «Астрея», — донесся за мной его голос, уже без тени насмешки. Я не обернулась. Я зашла в нашу комнату с трясущимися руками и упала на кровать лицом в подушку. Мне хотелось рыдать, кричать, бить что-нибудь, но я только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Астория сидела на своей кровати с книгой. Она тут же отложила ее. «Сестренка, что случилось?» Я не могла выговорить ни слова. В горле стоял ком, дыхание сбивалось. В этот момент в комнату влетела Дафна. Ее лицо было раскрасневшимся, глаза — огромными. «Я все слышала, — выпалила она, задыхаясь. — Эти идиоты у… Гойл… он такое про тебя ляпнул… а Блейз… Блейз просто стоял!» Она села на край моей кровати и коротко, отрывисто пересказала Астории суть: полукровки, раскованность, намек на меня, пауза Блейза, его смущенная усмешка. Астория встала с каменным лицом. «И он ничего не сказал?» «Сказал «брось» через минуту, когда она уже уходила, — голос Дафны дрожал от возмущения. — Как будто это шутка! Как будто это можно так про нее!» И тут во мне что-то прорвалось. Слезы хлынули, я вжалась в подушку, но рыдания вырывались наружу, сотрясая все тело. Меня трясло — от обиды, унижения. Все это время я думала, позволить ли ему больше, довериться ли телом, а он… он что, будет обсуждать это с ними? Мое тело, мои границы, мои сомнения — тема для тупых шуток Гойла? И Блейз не защитил. Не сразу. Не так, как должен был. «Все, все, — тихо говорила Дафна, гладя меня по спине. Ее рука была теплой и неуверенной. — Не слушай этих кретинов». Астория села у меня в ногах. «Он ничтожество, — проговорила она сквозь зубы. — Если не может даже рот закрыть таким, как Гойл». Я не отвечала. Просто лежала и плакала, пока слезы не стали медленнее, а дыхание — не таким рваным. Из гостиной, сквозь дверь, донесся его голос. «Астрея… Выйди, пожалуйста, поговорим. Это недоразумение». Дафна и Астория переглянулись. Астория встала, поправила мантию. «Сиди тут, — скомандовала она мне, не принимая возражений. — Я с ним поговорю». Она распахнула дверь и вышла в гостиную. «Уходи, Забини, не позорься. Она выйдет, когда захочет, а не когда тебе нужно оправдываться». Я скоро перестала плакать. Просто села на кровать, обхватила колени руками и смотрела на стену, чувствуя, как внутри что-то остывает. Казалось, что мне плюнули в душу. На следующее утро он ждал меня в гостиной. Глаза у него были уставшими, темными впадинами, будто он не спал. «Гойл — идиот, — начал он сразу, едва я сошла с лестницы. — Я не ожидал, что он такое ляпнет. Я растерялся, Астрея. Это не значит, что я с ним согласен». Я молчала, глядя куда-то мимо его плеча. «Ты мне дорога, — он шагнул ближе, попытался взять мою руку. — Я никогда бы не стал обсуждать тебя с ними. Никогда». Его пальцы коснулись моих. Я не отдернула руку, но и не сжала в ответ. «Ладно», — наконец выдохнула я, потому что молчать было еще тяжелее. Мы пошли на завтрак. Он шел так близко, что его плечо касалось моего, и я чувствовала, как он следит за мной краем глаза — ждет, когда я расслаблюсь, когда все вернется. За завтраком он зло взглянул на Гойла, и тот отвернулся, ничего не говоря, и больше не смотрел в нашу сторону. Вечером в гостиной я села в наше кресло первой и намеренно укуталась пледом с головой до пят. Он примостился на боковине, положив руку на спинку. Его ладонь потянулась ко мне, привычным жестом он провел пальцем по моей шее, чуть ниже линии волос. Раньше я прижималась к нему. Теперь же под его пальцами напряглась, кожа пошла мурашками. Я не отстранилась, просто замерла. И он тоже, почувствовав эту настороженность. «Астрея…» — начал он тихо. «Я устала», — сказала я, и прикрыла глаза. Я устала от необходимости решать, доверять или нет, что лучше — быть одной или вот так. Я уже не знала, что мне делать. На следующий вечер, когда мы возвращались с Защиты, он попытался повторить наш обычный ритуал: завести меня в темную арку, пытаясь найти хоть какое-то уединение. Он наклонился, его губы нашли мои — осторожно, вопросительно. Я ответила, потому что где-то в глубине мне все еще было приятно его прикосновение. Потому что поцелуй — это просто. Потому что мы вроде бы помирились. Но когда его рука скользнула от талии ниже, когда он попытался мягко отвести меня глубже в нишу, я замерла и отстранилась. «Не сегодня», — сказала я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я чувствовала. Он растерянно отпустил, не понимая правил новой игры. А я и сама их не знала. Понадобилось почти две недели, чтобы я снова начала его брать за руку сама. Чтобы его прикосновения к шее или спине не заставляли меня внутренне сжиматься. И только потом я позволила его губам скользнуть по моей шее. Но осадок все равно оставался. Февраль в том году был холодным и сырым. Лиловато-серые тучи придавили замок к земле, дождь монотонно стучал в окна, превращая все вокруг в скользкую, чавкающую грязь. Поэтому первый урок трансгрессии для нас решено было провести не на улице, а в Большом зале. «Клянусь Мерлином, они отнимают у нас единственные дни, когда можно выспаться», — бурчала я, уткнувшись лицом в подушку, пока Дафна трясла меня за плечо. Но чем больше сознание прояснялось, тем сильнее разгоралось внутри странное, нервное возбуждение. После короткого завтрака нас выгнали на получасовую «прогулку по замку, чтобы не мешаться». Мы слонялись по коридорам, как беспокойные призраки, и, наконец, вернулись в переоборудованный зал. Столов не было. Пространство казалось огромным и пустынным. Дождь хлестал по витражным окнам, волшебный потолок мрачно клубился свинцовыми тучами. Перед нами, помимо деканов, стоял министерский инструктор — мистер Уилки Двукрест. Он выглядел так, будто его много раз стирали и обесцвечивали: прозрачные ресницы, тонкие, бесцветные волосы, общее впечатление такой легкости, что он вот-вот развеется, как дым. Гарри, стоявший неподалеку, шепнул Рону что-то насчет «потери материальности от постоянных исчезновений». «С добрым утром, — сказал Двукрест голосом, лишенным всяких эмоций. — Меня зовут Уилки Двукрест…» «Малфой, потише и повнимательнее!» — рявкнула профессор МакГонагалл. Все обернулись. Драко, что-то яростно шептавший Крэббу, залился нездоровым румянцем и отскочил, как ошпаренный. Крэбб и Гойл стояли, мрачно уставившись в пол. «…после чего многие из вас будут к этим испытаниям готовы», — невозмутимо продолжил Двукрест, будто ничего не произошло. Началась толкотня — расстановка, чтобы у каждого было пять футов свободного места. Я заняла позицию рядом с Блейзом. Драко, все еще багровый, продолжал шипеть на Крэбба и Гойла: «…просто будьте там и смотрите! Это же не сложно!» «Надоело, — глухо пробурчал Гойл, не глядя на него. — Каждый раз одно и то же. Стоять и смотреть». «Ты что, мне указываешь?» — голос Драко сорвался на визгливую, неуверенную ноту. И тут в разговор влез Гарри. Завязался мгновенный, тихий спор, который заглушил рев МакГонагалл: «ТИХО!» Драко яростно отвернулся, сжав кулаки. Крэбб и Гойл отошли еще на шаг. На полу перед каждым появился старомодный деревянный обруч. «Главное, о чем следует помнить при трансгрессии, это три «Н»! — возвестил Двукрест. — Нацеленность. Настойчивость. Неспешность». Что последовало дальше, было унизительно и смешно. Мы пялились в свои обручи, «направляли настойчивость», «разливали стремление по клеточкам тела» и по команде «три!» начинали неуклюже кружиться на месте. Большинство просто шаталось. Невилл шлепнулся на спину. Эрни Макмиллан, совершив нелепый пируэт, приземлился прямо в центр своего обруча, Дин Томас давился от смеха. «Пустяки, пустяки», — сухо комментировал Двукрест, будто наблюдал за танцем пингвинов. Сьюзен Боунс вдруг завопила, ее нога осталась на старом месте, пока все остальное тело болталось в обруче. Двукрест объяснил это «недостаточной настойчивостью сознания» и сам безупречно трансгрессировал к дальней стене, демонстрируя мастерство. К концу часа мой обруч оставался таким же пустым и неосвоенным, как и в начале. Единственное, чего я добилась, — легкого головокружения. Мы с Блейзом и Дафной вышли в вестибюль, натыкаясь на разочарованных шестикурсников. К нам присоединился Драко. Он шел, сгорбившись, руки в карманах, лицо все еще перекошено злобой. Крэбб и Гойл плелись метрах в пяти сзади, не пытаясь догнать. «Ну и цирк, — процедил Драко, не глядя ни на кого. — Три «Н». Идиот. Нацеленность, настойчивость, неспешность. Я так и знал, что из Министерства пришлют какого-то высохшего придурка». «Он мастер, — заметил Блейз, застегивая мантию. — Видел, как он исчез?». «И что с того? — огрызнулся Драко. — Он может. А мы что? Прыгаем вокруг деревяшек, как первокурсники на уроке танцев! И эти двое… — он бросил взгляд через плечо, — вообще безнадежны. Стоять на страже не могут, даже когда их нормально просишь». «А зачем им стоять на страже?» — не удержалась я. Вопрос сорвался сам. Драко резко обернулся ко мне, его серые глаза сверкнули: «Тебя это не касается, Гринграсс». «Меня касается, когда они ссорятся прямо на уроке и привлекают внимание МакГонагалл, — парировала я. — И Поттера, кстати, тоже. Ты ему сам дал повод». Он скривил губы, но не стал спорить. Просто отвернулся, и его взгляд снова стал пустым и отстраненным, как в коридоре у кабинета Снейпа. «В любом случае, — вздохнул Блейз, меняя тему, — двенадцать галеонов и субботнее утро. Надеюсь, к концу курса я хотя бы научусь не падать». «Главное — не раздвоиться, как Боунс, — с легкой дрожью сказала Дафна. — Я до сих пор в ужасе. Представь, если бы это случилось не с ногой, а с… чем-нибудь еще». Мы шли дальше, и разговор как-то сам собой затих. Драко молчал, погрузившись в свои мысли. Крэбб и Гойл, как две угрюмые тени, все так же брели сзади. Я отделилась от всех и пошла на третий этаж, в туалет Миртл. Полумна уже была там, сидела на краю раковины, как обычно. «Ничего не получается! — выпалила я. — Эта дурацкая трансгрессия! Три «Н»! Настойчивость, нацеленность — да я уже сама себя ненавижу!» Я села на холодный кафель, закрыв лицо руками. Полумна перестала болтать ногами. Миртл проплыла ко мне ближе. «Может, дело не в трансгрессии?» — тихо спросила Полумна своим мечтательным голосом. Я опустила руки. В глазах стояли слезы, которые давно копились внутри. «Я даже не знаю, с кем это обсудить, — прошептала я. — С Дафной? С Асторией? У них такого опыта нет. Они не понимают… этого чувства, когда тебе вроде и хорошо, и страшно одновременно. Когда ты не знаешь, идти дальше или остановиться. И боишься, что если остановишься — все развалится». Миртл парила рядом: «А ты хочешь, чтобы было как раньше?» Я молчала, перебирая край мантии. «Не знаю, — наконец выдохнула я. — Раньше было проще. Все меня либо ненавидели, либо игнорировали. Я знала, что я точно одна. А сейчас…» Я замолчала, потому что не могла сформулировать. Сейчас все было сложнее. Блейз хотел так много, а я не понимала, чего хочу сама. Я перестала себя понимать. Отталкивать его не хотелось, потому что тогда снова станешь изгоем, снова окажешься одна. Но и отдаваться этому напору тоже страшно. «Гойла вроде приструнили, — добавила я почти шепотом, словно оправдываясь. — Блейз с Драко с ним поговорили. Теперь он даже не смотрит в мою сторону». «Но это же хорошо?» — удивилась Полумна. «Да, — сказала я, но в голосе не было радости. — Только теперь я думаю не о Гойле, а о себе. И это… сложнее». В тот же вечер я слишком долго засиделась в гостиной с учебником по нумерологии. Когда подняла глаза, кроме нас с Блейзом, в помещении никого не осталось. Я поняла, что избегала этого момента неделями. Он подошел, взял меня за руку и усадил к себе на колени в кресло. Плед, все тот же, зеленый с серебром, укрыл нас обоих. Его поцелуй был мягким, почти нежным, но в нем чувствовалось нетерпение. Губы, шея, ключица… Его пальцы ловко расстегнули верхние пуговицы моей блузки, и ладонь легла на грудь, сжимая, лаская кожу. Тело отозвалось знакомым теплом, живот сжало. Я выгнулась навстречу, забыв на секунду обо всем — о Гойле, о недоверии, о своих сомнениях. Но потом его рука двинулась вниз. Скользнула по бедру, под юбкой, и я замерла. Он почувствовал. Не убрал руку, но замедлил движение. Его губы коснулись моего уха. «Я же чувствую, что тебе нравится… — прошептал он, и голос его был низким, убеждающим. — Ты слишком много думаешь, расслабься. Все будет хорошо». Он считывал реакцию моего тела — мурашки, прерывистое дыхание — больше, чем мое молчание. Я выскользнула из его рук, не глядя. Поправила блузку дрожащими пальцами. «Мне надо… я устала». Он не стал удерживать. Смотрел, как я поднимаюсь к себе, и в его глазах читалось недоумение. В спальне я уткнулась лицом в подушку и долго лежала без сна, пытаясь разобраться в хаосе. Что со мной не так? Почему я хочу и боюсь одновременно? Может, это я сломана? Но ответа не было.