Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Ближе к марту казалось, будто само время застряло в промозглой, ветреной сырости. Перемен к лучшему не было ни в погоде, ни в настроении. И когда в гостиной Слизерина, как и повсюду, вывесили объявление об отмене очередной вылазки в Хогсмид, это вызвало не просто разочарование, а вспышку глухого раздражения. «Опять, — сквозь зубы процедил кто-то у камина. — Как будто мы в Азкабане». Мы и правда начали чувствовать себя узниками. После истории с Кэти Белл нас еще пару раз выпускали. Теперь же, когда «Пророк» пестрил сообщениями о новых исчезновениях (среди пропавших мелькнула и знакомая фамилия — тетя кого-то из когтевранцев-четверокурсников), безопасность решили ужесточить. Что касается трансгрессии, то три субботы, отданные под этот ад, лишь укрепили в нас чувство собственной беспомощности. Никакого прогресса. Только головокружение, синяки от падений и растущее число «расщепов». На прошлой неделе умудрился раздвоиться Захария Смит. Вид его торчащей из пустоты руки, отчаянно хватающейся за воздух, преследовал меня в снах. Вернувшись с очередного провального урока в сырой мартовский полдень, Дафна просто вошла в спальню и плюхнулась на кровать лицом вверх. Она лежала, уставившись в каменный потолок, и ее лицо выражало полную безысходность. «Я безнадежна, — произнесла она ровным, пустым голосом. — У меня никогда не получится. Я буду вечно ходить пешком, как магл, или зависеть от каминной сети. Или развалюсь на части». Я села на край своей кровати, снимая мокрые от дождя сапоги. «Да брось. Спроси у родителей. Уверена, они скажут, что и у них не с первого раза получилось. Все через это проходят». Дафна медленно повернула голову. «Спросить… у родителей? — она произнесла это так, будто я предложила ей позвать на чай дементора. — О таком? О своих неудачах?» Она фыркнула, и снова уставилась в потолок. «Они спросят, сколько я уже заплатила, напомнят, что это важный навык для репутации, и посоветуют «приложить больше усердия». И все». Я замерла, держа в руке один мокрый сапог. Я всегда считала своих родителей холодными, отстраненными, слишком суровыми в своей заботе. Они никогда не обнимали меня просто так, не говорили сантиментов. Их любовь была как наша родовая брошь — красивой, ценной, но холодной на ощупь и с острыми краями. Но сейчас, глядя на полное отчаяния лицо Дафны, я вдруг поняла: мы с ними разговаривали. Не всегда приятно, не всегда гладко. Они критиковали, требовали, ставили жесткие условия. Но они также слушали. Они обсуждали со мной статьи в «Пророке», отец вышел со мной на дуэль на заднем дворе. Они поддержали решение учиться трансгрессии и сразу выслали деньги. После того случая на Чемпионате мира, когда меня чуть не затоптала обезумевшая толпа… как отец кричал, в этом был не долг, я помнила это и с тех пор в них не сомневалась, пусть выражать свои чувства они не умели. В то время как родители Дафны, всегда безупречно вежливые и корректные на семейных ужинах, держали между собой и дочерью дистанцию, через которую не прорвется даже крик отчаяния о невозможности освоить три дурацких «Н». Я опустила сапог на пол. Внезапно открывшаяся пропасть между нашим опытом была такой глубокой, что не находилось слов. «Просто… не сдавайся, — наконец выдохнула я, и мои слова прозвучали слабо и неубедительно даже в моих собственных ушах. — Может, на следующем уроке… сработает». Дафна ничего не ответила. Она просто перевернулась на бок, спиной ко мне, и замкнулась в своем идеально воспитанном отчаянии. Дверь в туалет на третьем этаже скрипнула, впуская меня в знакомый мир. Иногда я думала: если бы кто-то вел за мной слежку, его бы очень удивило, сколько времени я провожу в этом конкретном, ничем не примечательном месте. Они уже были там. Полумна вполголоса зачитывала что-то из нового номера «Придиры» — про некую подземную расу поющих кристаллов. Миртл парила рядом, слушая с задумчивым выражением на лице. «Вы не представляете, о чем я только что подумала. Про родителей». Я рассказала о разговоре с кузиной. Полумна отложила журнал. Ее огромные, бледные глаза уставились на меня с безмятежным вниманием. «Моя мама умерла у меня на глазах, когда мне было девять, — сказала она своим мелодичным, лишенным драматизма голосом. — Это хорошо, что так поздно. Я ее помню. Папа никогда не скрывал своей любви, и мне сложно рассуждать про дистанцию. Он открыл для меня целый мир». Она замолчала, ее пальцы задумчиво теребили ожерелье. «Но сейчас, после разговора с вампиром Сангвини… иногда я не понимаю. Где правда, а где просто его воображение. Мне кажется, он как бы строит вокруг меня свой мир, где живут только чудища, которых легко описать и которых легко побеждать. А настоящий мир страшнее, как тогда в Министерстве. Поэтому я хочу изучать магических существ. Найти всех, о ком он пишет. Он ведь не на пустом месте их придумывает». Миртл проплыла ниже, ее прозрачное лицо стало печальным. «Мои родители любили меня, — сказала она тихо. — Но дистанция… она появилась, как только стало ясно, что я — волшебница, а они — нет. У меня был доступ в этот мир, а у них… им он даже не нужен, да и они тут не нужны. Вы же знаете, как здесь относятся к маглам». Она обвила руками свои колени в парящей позе, и слегка задрожала. «В итоге из того мира я ушла, а в этом — не прижилась. А потом меня еще и убили». В туалете стало тихо. «Я видела, как они страдали. На похоронах. А они… меня призраком видеть не могли. Хотя, — ее голос стал совсем призрачным, — может, это их бы и утешило. Узнать, что я все еще… здесь». «Кто знает, — тихо сказала я, прислонившись к прохладному кафелю. — Может, и наоборот. К лучшему, что не видели. И смогли жить дальше». Миртл кивнула, и несколько капель мутной воды сорвались с потолка. «Я узнавала о них. Позже. Они родили еще одного ребенка. У меня вырос брат, он тоже магл. У него своя семья, и с ним все хорошо». Она произнесла это без обиды. С какой-то странной, печальной нежностью. А потом ее прозрачные черты снова исказила горечь. «А я осталась в туалете. Знаете, призраком становятся, когда боишься уйти за черту. Мне… мне было страшнее узнавать, есть там что-то или нет, чем остаться здесь. В привычном месте. Где все предсказуемо. Я не знаю, правильно ли выбрала. Но сейчас у меня есть вы!». И мы втроем улыбнулись. Каждая из нас была заперта в своей клетке — от родителей, от мира, от самой жизни или смерти. Полумна снова взяла газету и начала читать вслух. Хогвартс при всей его громадности был не создан для романтических свиданий — уединиться надолго там было невозможно. Поздно вечером мы с Блейзом забрели в пустой темный класс. Дверь закрылась, и он прижал меня к ближайшему столу, не зажигая свет. Его поцелуи были жадными, с оттенком нетерпения, я ответила той же силой, пальцы вцепились в его спутанные волосы. Он усадил меня на край столешницы, столкнув в сторону какие-то свитки, и я обхватила его ногами, притягивая ближе. Его пальцы ловко скользили по пуговицам моей блузки, расстегивая их одну за другой. Холодный воздух коснулся кожи, но следом тут же его губы. Он целовал сначала шею, потом ключицы, потом ниже, и я выгибалась навстречу, забыв обо всем. Мне в ту секунду хотелось только одного: чтобы мир остался за этой дверью, а здесь было только его дыхание на моей коже и мое сердце, бьющееся где-то в горле. Но в коридоре раздались шаги. Мы застыли, а потом я резко оторвалась, торопливо застегивая блузку дрожащими руками. «Кажется, уже отбой, — прошептал Блейз хрипло. — Нарушаем. Пора назад, в гостиную». Мы шли по коридорам, по лестнице, от арки к арке, прячась от каждого шороха, чтобы не встретить Филча. Я думала: если Филч меня поймает ночью, точно кончится его хорошее ко мне расположение. И каждый раз, как мы ныряли в очередную нишу или за портьеру, Блейз снова начинал целовать меня, пока я не начинала задыхаться. Он фыркал, шептал: «Тише… ш-ш-ш», — и мы снова выскальзывали в коридор до следующей остановки, будто играя в опасную игру. Его руки скользили под мою юбку, прижимали за ягодицы к себе так, что я чувствовала твердость его желания сквозь слои ткани. Не знаю, сколько мы так шли, но совершенно точно было сильно после отбоя, когда остальные с факультета видели третий сон. Это даже казалось забавным, и мы проскользнули, наконец, в гостиную, запыхавшиеся и разгоряченные. Сначала мне показалось, комната пуста. Но потом я услышала звук — тихий, прерывистый стон. И присмотрелась. В темноте у окна, в глубоком кресле, откинув голову, полулежал Драко. Глаза его были закрыты, лицо — бледное, почти бесстрастное, будто он спал. А на нем, верхом, двигалась Пэнси. Они были вроде бы одеты — ничего откровенного не было видно, но по ритму, по тому, как она раскачивалась, по сдавленным звукам было понятно все. Я замерла и какое-то время не могла отвести глаз. Руки Драко лежали на подлокотниках, пальцы не сжимали Пэнси, даже не касались ее. Он лежал, как кукла, как будто тело его было здесь, а сам он — нет. И ему было плевать, что мы вошли, что его видят. Он даже не повернул голову, не открыл глаза, хотя наверняка слышал, как скрипнула дверь, как замерли наши шаги. Он остался в той же позе, бледный и отстраненный. Пэнси заметила нас. Замерла на мгновение, ее взгляд хищно, вызывающе сверкнул в полумраке. Но Драко, не открывая глаз, хрипло бросил: «Не останавливайся». И Пэнси улыбнулась, почти оскалившись, и снова начала двигаться, откинув голову назад. Будто говоря: смотрите, он мой, и мне плевать на все. А Драко даже не пошевелился. Как будто весь этот мир — и мы в том числе — уже не имели к нему никакого отношения. Я отвела взгляд. Вместо возбуждения, которое еще секунду назад грело меня, появилась какая-то скованность. Мне стала неприятна эта полутьма, приглушенные стоны. Блейз стоял рядом, его дыхание не успокоилось, наоборот. Как будто видел в этом подтверждение: смотри, все так делают, это нормально. Я видела его возбуждение, он покосился на меня с легкой улыбкой, ожидая увидеть в моих глазах ту же жажду. Как приглашение: смотри, и мы так можем, и это будет хорошо. Он потянулся ко мне, притянул к себе — его губы снова нашли мою шею. Но теперь его прикосновения казались мне чужими, и я выскользнула из его рук. «До завтра», — прошептала я, не глядя ему в глаза, и почти побежала к лестнице, ведущей в спальни. Он не стал удерживать. Наутро Блейз ждал меня у входа в Большой зал. Его глаза были внимательными, будто он всю ночь прокручивал в голове вчерашнее и все еще не мог сложить кусочки в понятную картинку. «Ты вчера так резко ушла, — начал он тихо, отводя меня в сторону от потока. — Мне показалось, тебя что-то задело. Ты ревновала к Драко?» Я даже фыркнула. Это слово и близко не описывало мои эмоции. «Нет, — наконец сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Не в этом дело». Он смотрел на меня, и в его взгляде была растерянность. «Тогда что? — он сделал шаг ближе, голос стал тише, настойчивее. — Все же было хорошо, нам было хорошо. А потом ты отстранилась, держишь меня на расстоянии». Мне стало неловко, как будто моя реакция вчера была личным оскорблением. «С Казимиром было так же? — спросил он внезапно. — Ты и с ним так… отстранялась?» Он не спрашивал про мои чувства, только про мое тело. Я смотрела на него, и вдруг поняла: он не видел разницы между желанием и доверием. Для него это была одна шкала, одна территория, он не понимал моих терзаний, как будто его эмоциональный диапазон был как у зубочистки. «Нет, мы вообще так далеко не заходили, — сказала я раздраженно, уже не пытаясь объяснить. — С Казимиром все было иначе». Блейз сжал губы, все так же не понимая. «Ладно», — наконец выдохнул он, отступая на шаг. Но в его взгляде осталась та же настойчивость, что была в его руках вчера в темном классе. Я повернулась и пошла на завтрак. Села рядом с Дафной и Асторией, но разговаривать не хотелось. Я чувствовала усталость и думала, что он меня совсем не понимает и не слышит. И самое горькое было то, что он, наверное, искренне считал, что спрашивает о нас. А я уже понимала: он спрашивал о себе. Вечером в холле собралась толпа учеников: они перешептываясь, лица были напряженные, глаза бегали. «Что случилось?» — спросила я у первой же знакомой физиономии — пуффендуйца Энди. Тот затараторил: «Рон Уизли в больничном крыле! С ним и Поттер у Слизнорта были, и Рон выпил отравленное вино!» В этот момент в холле появились деканы — Снейп, мрачный, как туча, Макгонагалл, с поджатыми губами, Флитвик и Стебль. «Все в Большой зал! Немедленно на ужин!» — голос Макгонагалл прорезал гул, не оставляя времени для вопросов. Нас загнали, как овец. За столом Гриффиндора было заметное пустое место — там, где обычно сидели Гарри, Рон, Гермиона и Джинни. Их не было. Кто-то из старшекурсников-гриффиндорцев пробормотал, передавая блюдо: «Сегодня у него, кстати, день рождения. Парню не повезло». По залу прокатился сочувственный вздох. Даже за нашим столом некоторые переглянулись. Смерть и отравление — это одно. А день рождения, испорченный ядом — это какая-то особенно злая ирония судьбы. Дафна, намазывая масло на хлеб с таким видом, будто совершала хирургическую операцию, тихо спросила: «Я не понимаю, кого в итоге хотели отравить? Слизнорта? Или Поттера?» Нотт, сидевший напротив, отпил из кубка. «Слизнорта скорее всего. Вряд ли Поттер и Уизли пришли к нему в гости, прихватив отравленную бутылку, значит, она уже была там. Ждали Слизнорта, но попался кто-то другой». Жутко, но логично. Драко сидел бледный, опустив глаза в свою тарелку. Аппетит у него совсем пропал. Я смотрела на пустое место за гриффиндорским столом и представляла Гермиону там, в больничном крыле. Ужин прошел неестественной тишине. Когда мы вышли из зала, в коридоре мелькнули две спешащие фигуры в дорожных плащах — мистер и миссис Уизли. Их лица были бледными, они не замечали никого вокруг, направляясь к больничному крылу. Драко, шагавший впереди нашей группы, мрачно кивнул в их сторону: «Вся семейка на подходе. Как саранча». Астория, которая шла рядом со мной, резко развернулась к нему. Ее обычно спокойное лицо вспыхнуло внезапным гневом. «Драко, не говори глупостей! — ее голос прозвучал резко, без обычной светской оболочки. — Если бы с тобой случилось такое, к тебе тоже примчалась бы вся семья! Все, кто смог бы! Ты же знаешь это!» Она произнесла это с такой уверенностью, что Драко замолчал. Он посмотрел на нее, и его бледное, осунувшееся лицо стало абсолютно бесцветным, как мел, как будто она попала в больную точку. Он не нашел, что ответить, отвернулся, сжал челюсти и зашагал вперед быстрее, будто пытаясь убежать от всего происходящего вокруг. Злость Астории так же внезапно прошла, возможно, как и мы, она вспомнила, что сейчас Драко могла навестить только мать. На матч Гриффиндора с Пуффендуем я шла с твердым намерением поддержать… не команду, конечно. Полумну. Когда она накануне сообщила, что ее поставили комментатором, мой первый порыв был не радость, а беспокойство. Ее прямолинейность, ее особый взгляд на мир — это то, что я ценила в уединении нашего туалета. Но на весь стадион? Погода, по крайне мере, была на ее стороне. Почти безветренная, с редкими облаками и слепящими вспышками мартовского солнца — идеально. Рона в составе гриффиндорцев не было, его место занимал Маклагген — тот самый здоровяк с вечеринки у Слизнорта, которого Гермиона бросила, едва начав встречаться. Уже один этот факт добавлял матчу пикантности. И вот мечтательный, размышляющий голос Полумны разнесся эхом над полем. «А вот и Смит с квоффлом… В прошлый раз, как вы знаете, он комментировал игру, и в него врезалась Джинни Уизли. Скорее всего, намеренно…» Я замерла, впиваясь взглядом в комментаторскую будку. Рядом с Полумной, судя по всему, сидела профессор МакГонагалл, с таким лицом, будто она готова была в любой момент вырвать рупор. Но Полумна продолжала. Она пропускала мимо уха скучные для нее детали вроде счета, зато обращала внимание на форму облаков, на странное поведение игроков. Ее фраза про «немочь неудачника» у Захарии Смита заставила взвыть от смеха даже наших. Я оглядывала трибуны и с удивлением замечала, как люди вслушиваются, улыбаются и переглядываются как-то по-доброму. «Да прекрати ты дергаться, — прошептала Дафна, заметив, как я вцепилась в перила. — Все в порядке. Никто ее не обижает». «Я бы за вас тоже так переживала, — тихо добавила Астория, глядя на меня с легким удивлением. — Хотя я бы на ее месте никогда не решилась. Это слишком… публично». «Полумне все равно, — с гордостью сказала я, и это была правда. — Для нее это не выступление, а просто еще одно интересное событие». Дальнейшее на поле превратилось в абсурдную комедию с Маклаггеном, выбивающим своего же капитана, и сокрушительным поражением Гриффиндора. Но итоговый счет — 320:60 — уже никого не волновал. Когда мы стали расходиться, главной темой были комментарии Полумны. Я слышала обрывки: «…про немочь неудачника, это гениально!» Мы шли к замку гурьбой — я, Дафна, Астория, Нотт и Забини. И тут нас нагнала сама виновница всеобщего внимания. Ее светлые волосы развевались, ожерелье на шее позванивало. «А где Драко?» — спросила я, оглядываясь. Его не было с нами. «На матч не ходил», — коротко ответил Забини. «И Гойла с Крэббом я тоже нигде не видела, — добавила Полумна своим обычным тоном. — Они пропали». «Стоят где-то на страже, — не удержалась я от едкой шутки, и мы все, помня ту сцену на трансгрессии, невольно переглянулись. Было в этом что-то грустное и тревожное. — Наверное, надоело просто смотреть». Неожиданно Нотт, который обычно хранил молчание по поводу всего «слишком странного», вдруг сказал, глядя прямо на Полумну: «Будет здорово, если ты и дальше будешь комментировать. Это… освежает». Полумна улыбнулась ему той же широкой, непритворной улыбкой, которой улыбалась мне или Миртл: «Спасибо!» Она тут же перескочила на другую тему: «А знаете, было бы интересно научиться трансгрессии». Почему-то никто не стал говорить, что у нас не получается. Было стыдно признаваться в неудаче, поэтому мы не говорили о себе, а просто рассказывали в общем. «Наверное, расщеп — это тоже интересно, — продолжала она задумчиво. — Увидеть, как часть тебя остается на месте…» Мы хором замахали руками. «Нет! Полумна, нет! Это не так интересно и хорошо, как кажется!» — почти хором выдохнули мы, и она улыбнулась, приняв наше единодушное возражение как еще один занятный факт. Я шла и улыбалась. Улыбалась даже когда мы уже вошли в замок и наши пути разошлись — слизеринцы в подземелье, Полумна — к себе. Когда Полумна скрылась за поворотом, ведущим к башне Когтеврана, а мы продолжили спуск в подземелье, тишину нарушил Нотт. Он шел чуть позади, и его голос прозвучал негромко, но четко, словно он обдумывал это все время, пока мы смеялись: «Но я бы не хотел, чтобы она комментировала наш матч». Мы замедлили шаг. Забини обернулся с легкой усмешкой. Нотт смотрел серьезно. «Она припечатает и даже не заметит. Так же, как Захарию. «Немочь неудачника» — это теперь навсегда с ним, — он сделал короткую паузу, глядя куда-то в темноту коридора, — все запомнят». «Она же не со зла!» — вырвалось у меня, почти защищаясь. — «Она просто видит мир иначе. И говорит то, что думает». Нотт медленно кивнул, и в его темных глазах отразилось не возражение, а холодное, почти жалостливое понимание. «От этого, Астрея, может быть еще обиднее. Если бы она злилась или хотела унизить. А так… против этого не поспоришь». Он замолчал. Мы шли дальше, и я думала о том, что он прав. Может быть, поэтому кто-то и не любит Полумну. Но должны же быть и те, кто ее оценит, как я. Спускаясь в гостиную, я понимала, что даже в этой, казалось бы, легкой ситуации, Нотт сумел разглядеть подводный камень, о который наша хрупкая, межфакультетская лодка тут же разбилась. На следующий день в уединении нашего туалета Миртл выпалила вдруг, словно прорвавшись сквозь собственное беспокойство: «Я видела Драко в мужском туалете, он плакал». Я замерла, положив книгу на колени. «Что? Когда?» «Пару дней назад, поздно вечером. Я случайно там оказалась, честное слово. Никого больше не было, и он плакал». Миртл проплыла ближе, ее лицо выражало смесь растерянности и почти материнской заботы. «Я спросила, что случилось, но он только мотал головой. Ничего не сказал. Просто сидел и плакал, пока не выдохся, а потом ушел, даже не взглянув на меня». Я вздохнула, чувствуя знакомый холодок тревоги под ложечкой. «Он ни с кем не идет на контакт. Ничего не рассказывает. Просто тает на глазах. И Снейп, кажется, давит на него еще сильнее». «Если бы он доверил мне секрет, — сказала Миртл с внезапной серьезностью, — я бы никому не рассказала. Как же еще? Это же секрет. А если ему нужно выплакаться кому-то… почему бы и не мне? — Ее голос дрогнул. — Я тоже умею плакать. И понимать. Может, даже лучше, чем некоторые живые». Это было так трогательно и так странно — представить Драко Малфоя, этого вечного павлина, рыдающего в туалете перед призраком-плаксой. Мы замолчали, я думала о Драко. Даже такая отдушина, как бесчувственный, но принимающий призрак, казалась сейчас для него необходимой. Он выглядел хуже с каждым днем — серая кожа, трясущиеся руки. Что-то его ломало изнутри, и он не мог или не хотел ни с кем этим делиться. Я вспомнила его в гостиной той ночью с Пэнси. Вспомнила не их тела, а его лицо: отрешенное, пустое, закрытые глаза, будто он был где-то еще. Пэнси тянулась к нему, а он скорее позволял, чем участвовал. Я никому об этом не рассказывала, и сейчас промолчала. Но я чувствовала, использовал Пэнси, ее готовность на все — чтобы заткнуть ту дыру в себе, которая не давала ему дышать. И я в какой-то мере даже сочувствовала Пэнси, но больше все же ему. Потому что его вид, слезы перед Миртл, которые он бы считал раньше унижением, казались полным опустошением. Лизбет смотрела на меня, все еще ожидая реакции. Я подумала, что она видела и его слезы, и мое молчание. И, наверное, знала, что между нами не такая уж большая разница. «Мне кажется, он не ищет помощи, — тихо сказала я, больше себе, чем ей. — Он ищет способ перестать быть собой». И, произнеся это, я поняла, что говорю не только о Драко. На занятиях преобладало сырое безразличие, словно и стены пропитались мартовской апатией. И не один Драко слонялся как неприкаянный. Гарри Поттер на уроках витал в облаках, а на переменах бродил по коридорам с таким потерянным видом, будто искал нечто, давно утраченное. На Защите от Темных искусств он опоздал, ввалившись в кабинет с запозданием на считанные секунды. Снейп, стоявший в центре освещенного свечами полумрака, повернул голову, как сова, уловившая шорох. «Опять опоздали, Поттер, — его голос был низким и гладким, как лезвие, вынутое из ножен. — Минус десять очков Гриффиндору». Гарри, бросив на профессора взгляд, полный ярости, плюхнулся рядом с Роном. Он задержался буквально на мгновение, но всем было ясно: дело не во времени, а в той вечной войне, что шла между ними, и Снейп лишь рад был воспользоваться любым предлогом. «Прежде чем мы начнем, я хочу получить ваши письменные работы по дементорам, — продолжил Снейп, небрежным взмахом палочки подняв в воздух двадцать пять свитков, сложившихся в аккуратную стопку на его столе. — И надеюсь, что они — ради вашего же блага — будут получше той чуши, которую вы сочинили на тему «Как противиться заклятию Империус». А теперь откройте учебники на странице… В чем дело, мистер Финниган?» Симус поднял руку, его лицо выражало неподдельное любопытство. «Сэр, я все думаю, как можно отличить призрака от инфернала? В «Пророке» рассказывалось про инфернала, который…» «Это был вовсе не инфернал, — Снейп перебил его скучающим тоном. — Если вы действительно прочитали статью, о которой толкуете, мистер Финниган, то должны знать, что так называемый инфернал был не кем иным, как воришкой по имени Наземникус Флетчер». Поттер в это время что-то бормотал Рону, явно не слушая. Снейп заметил это. Его глаза сузились. «Давайте спросим у Поттера, как нам отличить призрака от инфернала». Гарри вздрогнул, оторвавшись от своего шепота. «Э-э… ну… призраки, они просвечивают…» — промямлил он. Я сидела, стискивая перо. В голове прозвучал едкий внутренний голос: А еще призраки годами помнят, как ты их обещал навестить, но тебе же плевать! В последнее время меня раздражало любое, малейшее проявление неуважения — к себе, к подругам, к тем, кого считали «не такими». Смотрите, шестой год живет бок о бок с призраками, они ему помогали, а он что? «Они просвечивают»? Будто это единственная их черта. Снейп, казалось, разделял мое раздражение, хоть и по своим причинам. «Замечательно, — скривил он губы в подобие улыбки. — Что ж, как легко видеть, почти шесть лет магического образования потрачены на вас не впустую, Поттер. «Призраки, они просвечивают». Пэнси выдавила визгливый смешок. Еще несколько человек глупо ухмыльнулись. Гарри набрал воздуха, пытаясь сохранить спокойствие, хотя по его лицу было видно, как внутри все кипит. «Да, призраки просвечивают, а инферналы — это мертвые тела. Поэтому они плотные…» «Все это мог бы рассказать нам и пятилетний ребенок, — с насмешкой заметил Снейп. — Инфернал — это труп, возвращенный к жизни заклинаниями Темного волшебника. На самом деле он не живой, это лишь марионетка, которая исполняет приказы волшебника. А призрак, как, надеюсь, все вы уже знаете, есть отпечаток, оставленный на земле покинувшей ее душой… И он, как мудро заметил Поттер, просвечивает». «То, что сказал Гарри, как раз и поможет нам отличить одного от другого! — вступился Рон, его лицо покраснело. — Если мы столкнемся с кем-то из них в темном переулке, нам останется лишь присмотреться, плотный он или прозрачный. Мы же не станем спрашивать: «Извините, вы, случайно, не отпечаток покинувшей землю души?» По классу прокатился сдавленный смешок, мгновенно убитый взглядом Снейпа. «И еще минус десять очков Гриффиндору. Ничего более умного от вас, Рональд Уизли, я и не ожидал. Вы мальчик настолько плотный, что не способны трансгрессировать себя на расстояние в полдюйма». Удивительно, но Поттер на этот раз нашел в себе силы стиснуть зубы и промолчать. Снейп, самодовольно улыбнувшись, велел открывать учебники на странице про Круциатус. После этого удручающего урока я, чувствуя тяжелую усталость, побрела к нашему туалету. Но Миртл там не было. Она материализовалась спустя несколько минут, ее прозрачное лицо было искажено обидой. «Видела Поттера и Уизли! В мужском туалете!» «Лизбет, что ты там опять разглядывала?» — удивилась я. «Ой, подумаешь! — она всплеснула руками. — Я просто искала Драко, он опять был такой расстроенный… но нет. Наткнулась на этих двух. И рыжий… он мне еще и нахамил! Я сказала, что не признаюсь, с кем я там хотела общаться, и унесу тайну с собой! А он… он сказал, что в могилу я уже не смогу ее унести, разве что в сточную канаву!» Я ахнула. «Какое свинство! Что ты ответила?» «Ничего, просто ушла. Мне еще с ним ругаться, что ли?» — ее голос дрогнул, и по прозрачным щекам потекли слезы. «Прости, я не могу тебя обнять, но представь, что я это сделала. Так нельзя разговаривать ни с кем. Хотя… — я вздохнула, — тебе тоже, наверное, не стоит ходить по мужским туалетам. Пусть они и не особо разбираются в призраках». Я рассказала ей про урок. Миртл снова закатила глаза, теперь уже с презрением: «Поверить не могу, что он мне когда-то нравился! Я в нем ужасно разочарована!» Я еще раз выразила ей свое сочувствие, насколько это было возможно словами, и побрела в Большой зал на ужин. В голове гудели обрывки урока, обиженное лицо Миртл и нарастающее раздражение на всех и вся. Внизу меня, наверняка, уже искал Блейз. Но в тот момент мысль о его настойчивости казалась такой же тяжелой, как и урок по Круциатусу. После долгого заточения внутри замка, когда стены уже начали давить на нас, разрешение на вылазку в Хогсмид я восприняла как подарок. Пусть и омраченный необходимостью проходить мимо Филча с его детектором. Мы вышли вчетвером — я, Дафна, Астория, Блейз. По пути к калитке к нам присоединился Нотт. Он шел молча, руки в карманах, но его присутствие не казалось лишним. Было что-то в этой промозглой, ветреной сырости, что заставляло держаться вместе, даже с теми, с кем отношения были… сложными. «Сладкое королевство» было переполнено, поэтому мы почти без слов свернули в «Три метлы». Там было шумно, тепло и пахло хвоей, дымом и сливочным пивом. Мы заняли столик в углу, у самого камина. Пока Блейз и Нотт ходили за кружками, мы с девушками стягивали с себя мокрые плащи. Разговор сначала вертелся вокруг пустяков — о дурацком эссе по истории магии, о том, что Снейп на следующей неделе обещал практическое занятие, о новых амулетах, появившихся в «Зонко». Потом, когда мы уже сидели с напитками, в гуле голосов четко выловился знакомый, слегка визгливый тембр. Мистер Двукрест, преподаватель трансгрессии, сидел за соседним столиком с кем-то из коллег-преподавателей и, судя по всему, был уже изрядно «подогрет». «…а мисс Грейнджер, я вам скажу, просто феноменальна! — доносился его голос. — Настойчивость, нацеленность! Почти интуитивное понимание пространства! У нее получилось на прошлом уроке — чисто, на целых три фута!» Блейз, отпивая пиво, негромко фыркнул и бросил через стол, больше для нашей компании: «Что ж, удачно для магглорожденной». Шутка повисла в воздухе. Я не поддержала ее даже улыбкой. Напротив, почувствовала, как лицо само собой становится каменным. Я посмотрела на него устало. Опять? И здесь? Нотт, сидевший напротив, изучающе наблюдавший за мной, произнес ровным, аналитическим тоном: «Нужно быть правдивым. Ее успехи, особенно в теоретических дисциплинах, куда выше, чем у многих из нас, чистокровных. Она — большое исключение». Он сделал паузу, его темные глаза скользнули по Блейзу, потом вернулись ко мне. «Впрочем, исключения, как известно, лишь подтверждают правило». Что-то внутри щелкнуло. Словно та самая пружина, что сжималась все это время от подобных разговоров с родителями, с однокурсниками, наконец, лопнула. «Борода Мерлина, Нотт, какое еще правило? — мои слова вырвались резче, чем я планировала.— Мы тут что, все — исключительно гении, и она просто «дотянулась» до нашего высокого уровня? Из всех за этим столом, напомню, толком трансгрессировать пока получилось только у Блейза. И то на полдюйма. Так о каком подтверждении «правила» идет речь? Я предлагаю перестать разговаривать заученными родительскими фразочками и взглянуть правде в глаза». Астория, обычно предпочитавшая не ввязываться в идеологические споры, на этот раз кивнула, ее лицо было серьезным. «Астрея права. Ум — это ум. Талант — это талант. Они либо есть, либо нет». Дафна не сказала ни слова, она сидела, пристально разглядывая узор на своей глиняной кружке, и упорно не смотрела в сторону Нотта. Блейз встретился со мной взглядом, понимая, что наступил на больную мозоль. Он отложил кружку, поднялся: «Ладно. Возьму еще пива. Кто будет?» «Я», — почти хором сказали мы все, включая Нотта, который лишь слегка кивнул. Блейз ушел к стойке. Астория принялась рассказывать что-то о новой модели метлы, которую отец обещал ей на день рождения. Дафна наконец подняла глаза, но не на Нотта, а на меня, и в ее взгляде читалась сложная смесь поддержки и усталости от всей этой вечной борьбы. Нотт сидел, откинувшись на спинку стула. Он не стал спорить дальше. Возможно, он просто сказал то, во что верил. А возможно — впервые задумался, стоит ли это правило тех исключений, которые все чаще и чаще встречались на его пути.