Астрея Гринграсс и Шрамы Памяти

Новость прилетела с утренней совой, и даже не в «Пророке», а в длинном письме от родителей. Я развернула пергамент, и ужас медленно пополз по спине. Монтгомери, брат двух учениц из Гриффиндора (я лично их не знала), убит оборотнем. В газетах писали со смаком: их мать отказалась сотрудничать с Пожирателями. Вот вам и ответ. Но мне мама писала о другом. Ее почерк был резким, угловатым, каждое слово будто вбивалось гвоздем: «Похоже, оборотни перешли на его сторону. И если ты продолжаешь общение с бывшим преподавателем, теперь его точно стоит прекратить! Ради всего святого, Астрея, прояви благоразумие». Я сжала письмо в руке, чувствуя, как бумага хрустит. С Люпином я переписывалась, да, и после их запрета. Но письма были скорее по учебе — вопросы по сложным защитным заклинаниям, советы по книгам. Лишь между строк, в благодарностях за прошлые уроки, я вкладывала то уважение и теплоту, что хранила к нему. И, получается, родители все знали и закрывали глаза, молчали, пока угроза не стала слишком явной. Атмосфера в школе после новости об оборотне ухудшилась. И так каждый новый случай «с той стороны» больно бил по всем слизеринцам, будто мы были одним коллективным виновником. Теперь нас не просто сторонились — на нас начали открыто охотиться. Выйдя из библиотеки с грудой книг по трансфигурации, я даже не успела среагировать. Кто-то крупный, гриффиндорец с последнего курса, на полном ходу врезался в меня плечом. Удар был таким сильным, что я кубарем полетела на каменный пол, книги разлетелись во все стороны с громким шлепком. Боль пронзила локоть и бедро, я зажмурилась. Над головой раздалось хриплое: «Слизеринская мразота. Путь не загораживай». И плевок на пол. Рядом с моей рукой. Потом тяжелые шаги, удаляющиеся. Я лежала, чувствуя, как по щекам от боли и унижения ползут горячие слезы. И тут над собой услышала другой голос — четкий, гневный, с металлическим отзвуком власти. «Эй! А ну назад! Минус пять баллов за нападение на ученика и отвратительное поведение!» Гермиона Грейнджер стояла над нами, ее лицо было багровым от негодования, а значок старосты на груди будто горел. Она смотрела вслед удаляющемуся семикурснику с таким видом, будто готова была пустить ему вдогонку проклятие. Потом наклонилась ко мне. «Все в порядке? Давай я помогу». Она собирала мои книги, а я с трудом поднялась, потирая ушибленный локоть. «Спасибо, — прошептала я. — Все нормально». «Это ненормально! — отрезала Гермиона, вручая мне последний учебник. — Так нельзя себя вести! Я доложу профессору, он еще и наказание получит!» Я лишь безнадежно махнула рукой, взглянув на нее. «Ничего. Мы… привыкли». Гермиона замерла с полуоткрытым ртом. Ее возмущение сменилось искренним недоумением. «Привыкли?» — будто сказал ее взгляд. Она, борец за права всех и вся, никогда всерьез не задумывалась, каково это — быть частью коллектива, на который смотрят как на рассадник зла. Она даже не замечала такого отношения к нам, да и как бы она могла? Ее факультет был факультетом героев, ее друзья — жертвами или спасителями. Мы же… мы были другим полюсом в школьном мире. Она смущенно поправила сумку и ушла, бросив на прощание: «Все равно это не повод себя так вести». А я стояла одна в опустевшем коридоре, прижимая книги к груди, и думала, что «привыкли» — это самое страшное слово из всех, что я сегодня произнесла. Дафна и Блейз пошли сдавать трансгрессию, а я — нет. Мне еще не было семнадцати, экзамен перенесли на лето. Я ждала их в гостиной, листая учебник, но мысли разбегались. Блейз вернулся довольный, с легкой усмешкой— сдал с первого раза. Он сразу нашел меня, взял за руку и потянул за собой в коридор. «Пойдем, — сказал он, и в его голосе звучало что-то новое — уверенность, почти собственническая. — Теперь я могу брать тебя куда угодно. В любое время». «В Хогвартсе это не работает», — засмеялась я, и он улыбнулся, скользя рукой по моей талии — «Мы, что-нибудь придумаем!» Никто, конечно, ничего не придумал. Мы просто гуляли по пустым переходам, где он то и дело останавливался, чтобы поцеловать — нежно, настойчиво, будто закрепляя право на меня. Его руки привычно скользили по талии, ниже, и тело отзывалось знакомым теплом, дрожью где-то глубоко внутри. «Не думай так много, — прошептал он, чувствуя, как я на мгновение замираю. — Все так делают, и тебе же нравится». И да, мне нравилось. Его прикосновения будили во мне что-то теплое, почти жаждущее. Но в тот же миг, когда он прижал меня к прохладной стене и губы его опустились на шею, где-то внутри всплыло странное ощущение, будто я одновременно здесь и где-то еще. Как можно быть так близко к человеку — чувствовать его дыхание, его руки, его желание — и все равно быть одной? Я хотела его, и мне было неловко. Хотела, чтобы он продолжал, и одновременно ждала, когда же он остановится. Блейз отстранился, посмотрел на меня — глаза темные, внимательные. «Все хорошо?» «Да, — сказала я, и улыбнулась, потому что так было нужно. — Все хорошо». Он остановился, провел рукой по моим волосам, еще раз поцеловал. Коридор наполнялся людьми, и я просто взяла его за руку и пошла рядом, будто ничего не произошло. Кэти Белл вернулась в Хогвартс в конце апреля. Она вошла в Большой зал на ужин тихо, бледная, чуть более хрупкая, чем раньше, но живая. Но для меня, Дафны и Астории это было событие второго плана. Нас куда больше беспокоил Драко. Он мог быть неприятным, злым, но он был наш, и мы за него волновались. В последнее время Драко стал тенью самого себя — еще более осунувшимся, с серой, почти прозрачной кожей. Но теперь к изможденности добавилось что-то другое. Его глаза, всегда холодные и насмешливые, были воспалены, будто он не спал ночами. И я заметила странное: когда Кэти проходила мимо нашего стола или когда ее имя случайно звучало в разговоре, его взгляд непроизвольно находил ее, а потом резко отскакивал в сторону. Он сжимал вилку так, что костяшки белели, и несколько раз я ловила его на том, что он просто тупо смотрел в свою тарелку, не видя еды. Его нервы были натянуты до предела, и они начали рваться. Разговоры в гостиной теперь легко перерастали в его язвительные, почти истеричные вспышки. Однажды вечером Пэнси, все еще пытавшаяся висеть на нем, как репейник, попыталась пристроиться рядом. Ее пальцы потянулись к новому, мрачному перстню на его руке — черный камень в серебре, который он теперь носил, не снимая. «Красивый, — сказала она, касаясь кольца. — Где взял?» «Прекрати таращиться на то, что тебя не касается, Паркинсон, — рявкнул он, резко одергивая руку. — Или у тебя, кроме чужих украшений, в голове вообще ничего нет?» Пэнси отпрянула, словно ее ударили. Она встала, опустив глаза, ее щеки горели. А я думала о том, как странно устроена близость: можно делиться телом, можно быть ближе, чем со многими, и все равно оставаться абсолютно чужими. И как больно, когда тот, кого ты пустила к себе, вдруг отталкивает тебя, будто случайного прохожего. Драко же, не дожидаясь ответа, вскочил и вышел, хлопнув дверью в спальни мальчиков так, что с полки слетела старая фарфоровая ваза. Ее осколки зловеще позвякивали на каменном полу в наступившей тишине. Я сидела, не двигаясь, и чувствовала, как по спине ползет холодок. Блейз, устроившийся на широком подлокотнике моего кресла, тихо провел пальцами по моему плечу, успокаивающим, повторяющимся движением. «Он сам себя съедает, — прошептал он, наклоняясь так, чтобы его слова были только для меня. Его голос был серьезным, без обычной легкой иронии. — Так дальше нельзя. Он сломается». «А как ему помочь? — так же тихо ответила я, глядя на дверь, в которую он исчез. — Он никого не подпускает, оттолкнул друзей, огрызается на всех. Если спросить напрямую — скажет, чтобы отстали». Блейз вздохнул, его теплые пальцы на мгновение остановились. «Время идет к маю. Скоро год как отец у него в Азкабане, да. Но, Астрея, отец Нотта тоже там. И Тео… держится, пусть и по-своему». Я подумала, что, может быть, за этим скрыто что-то большее, чем арест отца. Что-то еще давило на него с такой силой, что он вот-вот рассыплется в прах. «Ты думаешь, он… замешан? — выдохнула я, едва шевеля губами. Сама мысль казалась чудовищной. — В том, что случилось с Кэти? Или… в чем-то еще?» Блейз не ответил, просто пожал плечами. Мы не знали, никто не знал. В гостиной тихо переговаривались другие ученики, кто-то играл в шахматы, но тень, отброшенная поведением Драко, витала в воздухе. Я снова почувствовала на себе легкое, успокаивающее движение пальцев Блейза по рукаву мантии, и с какой-то невнятной благодарностью прижалась к его руке. В такие моменты я хотела, чтобы он был рядом. «Надо просто… быть начеку, — наконец сказал Блейз. — И если увидим, что он окончательно…» Он не договорил, но я поняла. Если он окончательно сорвется. Мы сидели в тишине, слушая, как трещит огонь, и я думала о Драко, о его красных, полных боли глазах. Я ощущала себя как тогда, с василиском, когда мы узнали часть правды, но не знали, что делать и как помочь. Надежда, что Драко найдет утешение во встречах с Миртл, оказалась призрачной. Как-то я стояла в холле, разговаривая с Полумной, когда вдруг кто-то сказал, что Миртл на седьмом этаже кричит об убийстве. Мало кто тогда воспринял этот крик всерьез, но мы с Полумной переглянулись. Без слов мы бросили все и побежали по лестницам вверх, к нашему туалету. Он был пуст. Мы ждали, задыхаясь, прислушиваясь к гулу замка. И тогда она появилась — не выплыла из трубы, а буквально ворвалась сквозь стену, ее прозрачное лицо искажено диким страхом. «Они… он… кровь!» — выдохнула она, и слезы, крупные призрачные слезы, потекли по ее щекам. Мы немного успокоили ее, и Лиз начала рассказывать. Она бродила по трубам, заглянула в мужской туалет на седьмом этаже, где застала Драко одного. «Я ему сказала, расскажи мне, что тебя мучает, я тебе помогу, а он говорит, что никто ему не поможет, что он не может что-то сделать, а если не сделает, ОН сказал, что убьет! И мне его жалко так стало!» — Миртл всхлипнула, но тут же начала дрожать. Я выругалась. Был только один ОН, который мог убить и так напугать Драко, и это был не отец. Лиз продолжала. «Потом из-за двери появился Гарри Поттер. …заклинания летели, все гремело, вода хлестала… Я просила остановиться, но меня не слушали, а потом… потом Поттер… он сказал… «Сектумсемпра!» — Миртл зажмурилась, будто снова видела это. — И кровь… ее было так много! Она хлестала из Драко, он упал… а Поттер стоял и смотрел, будто сам не свой… Я кричала, кричала… все слышали! Потом прибежал Снейп и помог Драко!» Она рассказывала, содрогаясь, и в ее словах не было ни капли обычного притворства. Когда Миртл, наконец, умолкла и, всхлипывая, растворилась в стенах («Пойду всем расскажу! Всем!»), мы переглянулись. Вода на полу подтекала из-под двери соседней кабинки. «Он мог его убить, — выдавила я, глядя на трещину в кафеле, где, казалось, уже проступал отблеск воображаемой крови. — Если бы не Снейп… Снейп его спас». Мы замолчали, переваривая не только факт нападения, но и обрывки той исповеди, которую подслушала Миртл. «Подожди, — тихо сказала Полумна, нахмурив бледные брови. — Она говорила… Драко сказал: «Если не сделаю, он убьет меня». Кто этот он?» Я не хотела, чтобы она догадалась о том же, о чем и я, но Полумна не зря поступила в Когтевран. «Не Снейп же, — выдохнула я, пытаясь оттянуть момент. — Снейп его учит, давит, но… убить? В школе?» «Нет, — покачала головой Полумна. Ее голос стал тише, будто мы боялись, что само имя может материализоваться в сыром воздухе. — Драко боится не школьного наказания. Он сказал «убьет». И он был в таком ужасе все эти месяцы…» Наши взгляды встретились, и в глазах друг у друга мы прочитали один и тот же ответ. «Я не понимаю, что ЕМУ нужно от Драко, — я не произнесла имя, но оно повисло между нами. — Это же… он просто мальчишка. Его отец в тюрьме». От этой мысли стало дурно. Если это правда, то Драко не просто страдал от стыда и страха за отца. Он был загнан в ловушку Сами-Знаете-Кем, и его бледность, истеричные срывы значили гораздо больше. «Боже, — прошептала я, закрывая лицо руками. — Если это так… тогда он не просто срывается. Он… он тонет». «Нужно поговорить с Гарри, — голос Полумны звучал твердо, но без осуждения, скорее с потребностью понять. — Заодно узнаем, зачем применять такое. Даже в гневе…» Я бессильно махнула рукой. «Спроси, если сможешь до него добраться. Теперь его будут ненавидеть у нас вдвойне. А Драко… — я вспомнила толпу Уизли у больничного крыла и с новой горечью представила изящную, холодную фигуру Нарциссы Малфой, приезжающую не на праздник, а к изувеченному сыну. — К нему теперь тоже приедут. Хотя я не думала, что визит матери придется на такие обстоятельства». В нашей гостиной все были в шоке. Астория, бледная, сжимала в руках стакан с тыквенным соком так, будто это была граната. «Пэнси уже там была. Говорит, он под бадьяном, шрамы останутся, но живой. Мать завтра будет». К нашему кружку подошел мрачный Блейз. «Снейп все доложил директору. Поттеру — отработки. Каждую субботу до конца года». «И ВСЕ?! — сорвалась Астория, ее шепот был резким как пощечина. — Чуть не располосовал человека, а ему — субботники?!» Блейз медленно покачал головой, его взгляд скользнул по нам, по гостиной. «Не отчислят. Ты же знаешь. Дамблдор своего «Избранного» в обиду не даст. Эти отработки — пыль в глаза. Чтобы мы не взбесились окончательно. Но… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала уверенность, — слизеринцы этого не простят. Никогда». Он был прав. То хрупкое, что иногда, по забывчивости, пробивалось между факультетами — общая учеба, редкая шутка, понимающий взгляд — было сметено одним заклинанием. Словом, которое оставило шрамы не только на теле Драко Малфоя. Воздух последней недели мая был проклят. За неделю случилось целых три нападения дементоров — два на окраинах магловских поселений и одно, самое тревожное, неподалеку от Хогсвартса. Газеты трубили об «усиливающейся угрозе». Эти новости волновали меня гораздо сильнее, чем то, что Гриффиндор, даже без Поттера в финале, все же вырвал кубок по квиддичу. Ликование в красном-золотом углу зала казалось нелепым и оторванным от реальности, как пир во время чумы. Я же запасалась шоколадом, мою прошлую встречу с дементором забыть было невозможно. Еще меньше меня волновали свежие школьные сплетни о том, что Гарри Поттер начал встречаться с Джинни Уизли. Живет и радуется, как будто ничего не случилось, злилась я. Как-то раз, встретившись с Полумной у озера, я не удержалась и высказала это вслух. Полумна, не отрывая задумчивого взгляда от воды, покачала головой. «Ты несправедлива к Гарри, Астрея. Джинни говорила, что в тот момент Драко целился в него с намерением применить Круциатус. А Гарри просто отбился, использовал какое-то новое заклятие из книги. И если бы он знал, что оно такое, он бы никогда не применил его». Я фыркнула, подбирая камешек и швыряя его в озеро. «Удобная версия. «Не знал». Все теперь могут сказать, что не знали. А Круциатус… откуда такая уверенность? Он его вслух называл?» «Не знаю, — призналась Полумна. — Но Джинни говорит, что Гарри был в этом убежден». «А Лизбет, которая была там, — возразила я, — вообще не может вспомнить, что за заклинания летели до этого. Ее так напугала кровь Драко, что все остальное стерлось. Так что ни подтвердить, ни опровергнуть эту красивую историю о самообороне от непростительного заклятья мы не можем». Мы замолчали. Ветер гнал по воде рябь, и вдали темнели горы. Полумна вздохнула. «Тогда, наверное, лучше оставить эту тему. Мы все равно не узнаем правду. А гадать и злиться… это только съедает изнутри». Она была права. Но «оставить тему» не означало, что она перестала существовать. Она была частью того самого проклятого воздуха, которым нам предстояло дышать до конца года. Теплая, почти летняя погода заманила многих на прогулки. Мы с Блейзом договорились встретиться у озера — простой пикник, попытка вырваться из атмосферы замка, где каждый взгляд был натянут, как тетива. Я спускалась по тропинке от замка, вся в своих мыслях, поэтому даже не заметила высокого парня-пуффендуйца, поднимавшегося мне навстречу, пока не задела его плечом. Я тут же пробормотала «извини», но он уже схватил меня за локоть. Его пальцы впились в кожу так, что боль пронзила всю руку. «Все вы… змеиные выродки… — он не говорил, а рычал, сквозь зубы, и слюна брызгала мне в лицо. — Никого не замечаете, на всех вам плевать… вы убиваете нас!» Я попыталась вырваться, но он держал железно. Его глаза были красными, будто воспаленными, а лицо искривлено. «Отпусти!» — закричала я, и тут же он взмахнул палочкой. « Силенцио!» Голос пропал. Я открывала рот, но ничего, кроме беззвучного хрипа, не выходило. «Получишь то же, что они делают… — он прошипел, и его пальцы перехватили мое горло. — Заплатишь той же монетой…» Он оттащил меня в кусты, силой повалил на землю. Я билась, царапала ему руки, пыталась ударить коленом, но он был сильнее, тяжелее, отчаяннее. Я не могла кричать. Только молча, почти слепо сопротивлялась, и в голове гудело одно: Нет, нет, только не так, только не сейчас… И тут его оторвали от меня. Блейз появился будто из ниоткуда — он просто влетел в него сбоку, сбив с ног. Я отползла, пытаясь отдышаться. Голоса сливались в одно рычание: Блейз бил его, кулаками, а тот лишь хрипел и пытался прикрыться. Потом появился Нотт. Он не кричал, просто резко встал между ними. «Вчера всю его семью убили, — сказал он ровно, глядя на Блейза. — У него срыв. Я отведу его к Помфри». Блейз прошипел в ответ, что устроит ему срыв со скал в озеро, но отпустил. Нотт подхватил того парня, который уже не сопротивлялся, и потащил прочь. Я сидела на земле, дрожа, и слезы текли по щекам. Блейз подошел, его лицо было искажено яростью, но как только он увидел меня, выражение сменилось. «Ты не можешь говорить?» — спросил он тихо, и я кивнула. Он тут же взмахнул палочкой: «Фините Инкантатем!» — и я зарыдала в голос. «Все, все, — говорил Блейз, обнимая меня. — Все кончилось». Он отвел меня под деревья, к тому месту, где мы планировали устроить пикник. Осмотрел — синяк на руке, ссадина на колене, больше ничего. Дал шоколад, налил сока, и я пила маленькими глотками, пока дрожь понемногу отступала. Потом он прижал меня к себе, прислонившись к стволу дерева. Я закрыла глаза, слушала, как бьется его сердце. И постепенно напряжение начало отпускать, тело обмякло, веки налились тяжестью. Я почти дремала, чувствуя, как тепло расползается, как мир медленно возвращается на место. И тут его рука мягко скользнула по моему бедру. Чуть приподняв край юбки, он провел пальцами по коже выше колена, еще выше. Я замерла. Со мной только что случилось это. А он… Это было как предательство. Я отстранилась так резко, что он выпустил меня из рук. «Ты с ума сошел? — мой голос прозвучал хрипло, срываясь. — Меня только что… меня только что чуть не… а ты не можешь ни о чем другом думать? Оставь меня!» Я попыталась встать, но ноги подкосились. Он снова обнял меня, уже крепко, почти жестко. «Прости, — зашептал он, растерявшись. — Прости, я не подумал, я просто… ты цела, все хорошо». Я обмякла. Не было сил ни на злость, ни на сопротивление. Просто снова заплакала, уткнувшись лицом в его плечо. Он гладил меня по волосам, повторял «прости», и я чувствовала, как внутри что-то ломается. Безопасности не было. Была только иллюзия, и она разбилась в тот момент, когда его пальцы коснулись моей кожи не для того, чтобы проверить синяк, а для того, чтобы напомнить: даже здесь, даже после этого, я — все еще объект, желанный, возможно, любимый. Но все равно — объект. Через какое-то время я успокоилась. Вытерла лицо, поправила одежду. «Проводи меня в замок, пожалуйста», — сказала я ровно, без интонации. Он кивнул, не споря. Вел молча, держал за руку, но я почти не чувствовала его прикосновений. Все внутри было онемевшим. Я хотела только одного — оказаться в нашей спальне. Где Дафна и Астория спросят «что случилось?», выслушают, не будут трогать без спроса, где я смогу просто лечь и закрыть глаза, не боясь, что чья-то рука потянется ко мне, чтобы «утешить». Я слишком устала, чтобы хоть что-то объяснять.