Ты умеешь хранить тайны?

Дверь в личные покои Беллатрикс захлопнулась. Здесь, в окружении мрачного, но роскошного убранства, Беллатрикс позволила маске рухнуть. Она прислонилась спиной к холодной поверхности двери, словно пытаясь удержать за ней весь мир, и медленно сползла на пол. Дрожь, которую она сдерживала в коридоре, накрыла её с новой силой. Руки обхватили колени, пальцы впились в ткань платья. — Выпори её. При всех. Слова Лорда звенели в её ушах, как набат. Невыносимый, ироничный приговор. Она, Беллатрикс Лестрейндж, мастер боли и пыток, должна была публично избить девушку, которую… которую что? Которую она только что спасла? С которой провела невозможную ночь? Ради которой солгала в лицо самому Тёмному Лорду? Как? Как ей это сделать, если каждое её слово и каждый взгляд, был не просто ложью, а… чем-то другим? Если прикосновение к коже Гермионы теперь не вызывало отвращения? Она не сможет, её рука дрогнет. Она задрожит или перестарается. Убьёт её. С первого же удара, в припадке паники, замаскированной под фанатизм. И тогда всё будет кончено. Для них обеих. Паника, острая и липкая, сжимала горло. Она зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание, но в голове были только образы: зелёная вспышка, направленная в Долохова. Холодные, оценивающие глаза Лорда. И карие глаза Гермионы, полные странного, уставшего понимания. Нет. Резкая мысль пронзила хаос. Она не может позволить ни тому, ни другому случиться. Если она не может ни выдать себя, ни убить Грейнджер. Должен быть третий вариант. Она подняла голову, упираясь затылком в дверь. Её взгляд, ещё влажный от слёз ярости и страха, стал острее. Она лихорадочно думала, отчаянно ища лазейку. И она нашла её. Рискованную до безумия, но единственную. Снейп. Северус мастер зелий. Человек двойной игры, чьи истинные мотивы были туманнее дымки над болотом. Он был рядом с Лордом. Он был в курсе многих вещей. И что важнее всего — он был практиком. Он понимал ценность информации, добытой не только грубой силой, но и… изощрённостью. Дерзкий план, начал складываться в её голове с молниеносной скоростью. Он был основан на риске, на понимании психологии Снейпа и на отчаянной надежде, что её репутация безумной, но эффективной фанатички сыграет ей на руку. Она встала. Резким движением провела руками по лицу, смахивая следы слабости. В зеркале на неё смотрела уже не сломленная женщина, а решительная, опасная, с горящим в глубине глаз холодным огнём расчёта. Она быстро поправила волосы, стянула спутавшиеся пряди и поправила платье. Она не могла позволить себе выглядеть растерянной, ни на секунду. Она вышла из покоев и направилась по коридорам Мэнора твёрдым, быстрым шагом. Её каблуки стучали по полу, отбивая ритм её новой решимости. Она не искала Снейпа в общих залах или у Лорда. Она знала, где его искать. В импровизированной лаборатории, которую ему выделили на нижнем этаже, рядом с оранжереей, где росли ядовитые растения. Дверь в лабораторию была приоткрыта. Оттуда тянуло запахом сушёных трав, металла и чего-то кислого. Беллатрикс, не стучась, вошла внутрь. Северус стоял за длинным столом, заваленным колбами, тигелями и пучками странных кореньев. Он медленно переливал дымящуюся жидкость из одного сосуда в другой, его длинные, бледные пальцы двигались с хирургической точностью. Он даже не поднял головы. — Я занят, Беллатрикс, — произнёс он ровным, слегка насмешливым голосом. — Занят тем, что варишь снотворное для себя, Северус? — парировала она, закрывая за собой дверь. Она подошла к столу, остановившись по другую сторону. — Или готовишь что-то особенное для нашей сегодняшней… демонстрации? Теперь он посмотрел на неё. Его чёрные, непроницаемые глаза скользнули по её лицу, отмечая неестественную бледность и слишком яркий блеск в глазах. — Демонстрация, как я понял, твоя прерогатива, — заметил он сухо. — Порка – не моя специализация. Я предпочитаю более… тонкие методы. — Именно об этом я и хочу поговорить, — сказала Беллатрикс, понизив голос. Она облокотилась о стол, её пальцы барабанили по дереву нервной, прерывистой дробью. — Порка, это примитивно. И, что важнее, неэффективно с такой, как она. Снейп медленно поставил колбу на стол. — Лорд, однако, запросил именно это зрелище. Кровавое и громкое. Чтобы преподать урок. — Лорд хочет информацию, — резко перебила его Беллатрикс. Её глаза сверкнули. — А я хочу дать её ему. Всю, каждую крошку. Но эта девчонка… она умрёт от боли, прежде чем выдаст что-то полезное. Она упряма, как мул. Ты же её знаешь. — О, знаю, — прошипел Снейп, и в его голосе на мгновение мелькнуло раздражение, — она может быть невыносимо тупой в своей принципиальности. — Вот видишь! — Беллатрикс жестом словно поймала его слова на лету. — Порка её сломает. Но сломает тело, а мне нужен её ум. Нужно, чтобы она захотела говорить. Чтобы её воля растворилась, а память осталась ясной. Она сделала паузу, давая ему вникнуть. — Мне нужно зелье, Северус, — сказала она, и её голос звучал уже не как просьба, а как приказ. — Мне нужно обезболивающее. Сильное, чтобы порка была… терпимой. И заживляющее, чтобы мерзавка была цела для моих новых утех. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением чего-то в тигле. Снейп медленно поднял бровь. Этот единственный жест выражал целую гамму эмоций: недоумение, холодный интерес, циничное изумление. — Обезболивающее, — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и находя этот вкус откровенно странным. — Для публичной порки. По приказу Лорда. Как… оригинально, Беллатрикс. И заживляющее чтобы продолжить на следующий день? В его голосе звучала ядовитая насмешка. Он видел противоречие и изучал её, как изучал бы необычный, потенциально опасный ингредиент. Беллатрикс почувствовала, как по спине пробежали мурашки, не от страха, а от ярости. Ярости на его проницательность. Но она не могла объясняться. Не могла. Она резко шагнула вперёд, оперлась обеими руками о стол, наклонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От неё пахло дорогим парфюмом. — Не задавай вопросов, Северус, — прошипела она, и в её голосе была вся её былая, ледяная мощь, подкреплённая отчаянной решимостью. — Не смей вынюхивать, просто выполни. Ты варщик зелий и я требую инструмент. Ты его даёшь и все. Она смотрела ему прямо в чёрные, непроницаемые глаза, бросая вызов. Она играла ва-банк на своей репутации капризной, непредсказуемой и опасной сумасшедшей женщины. Её причуды – даже такие, как желание уменьшить боль жертве, можно списать на её извращённую, личную эстетику. Снейп не отступил. Он выдержал её взгляд. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине глаз что-то мерцало. Холодный, безжалостный расчёт. Он взвешивал. Риск ослушаться её — немалый. Риск ослушаться Лорда, если её план провалится и вскроется его участие — катастрофический. Но и возможная выгода, если у Беллатрикс есть какой-то свой, тёмный план, в котором эти зелья сыграют свою роль. Это могло бы быть интересно. Наконец, очень медленно, уголок его тонкого рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Как пожелаешь, — произнёс он наконец. — Причуды мастера – его личное дело. Лишь бы результат удовлетворил Лорда. Он развернулся, его чёрная мантия взметнулась. Он подошёл к запертому шкафу из тёмного дерева, произнёс тихое заклинание, и замок щёлкнул. Внутри рядами стояли флаконы и склянки всех форм и размеров, с жидкостями, мерцающими в полутьме лаборатории зловещими оттенками. Его длинные пальцы, не дрогнув, потянулись к двум пузырькам. Один с густой, молочно-перламутровой жидкостью, которая переливалась мягким светом. Другой с прозрачным, слегка маслянистым содержимым, в котором плавали мельчайшие золотые блёстки. Он взял их и протянул Беллатрикс через стол. — Первое зелье, — кивнул он на перламутровый флакон. — Капля на язык и нервная система отключается от болевых импульсов на час. Сознание при этом остаётся ясным. Идеально, чтобы… оценить процесс, не отвлекаясь на боль. — в его голосе снова прозвучала та же ядовитая насмешка. Он указал на второй флакон. — Слёзы феникса, подделка, но эффективная. Затягивает повреждения мягких тканей за считанные минуты. Рубить, конечно, не стоит после него снова сразу, но для поверхностных… увечий сойдёт. Он смотрел на неё, передавая флаконы. Его взгляд был тяжёлым и проницающим. — Беллатрикс, ты уверена, что это тот инструмент, который тебе нужен? — спросил он тихо, и в этом вопросе был весь Северус. Всегда двусмысленный, опасный и знающий больше, чем показывает. Беллатрикс быстро схватила пузырьки, её пальцы сомкнулись вокруг прохладного стекла. Она не ответила на его вопрос. Просто кивнула, коротко и резко. — Ни слова, — бросила она ему через плечо, уже направляясь к выходу. — Или узнаешь, на что ещё способна моя… причуда. Она вышла, оставив его одного в лаборатории, пахнущей тайнами и ядами. Снейп стоял неподвижно, его пальцы медленно постукивали по краю стола. На его лице не было ни беспокойства, ни сочувствия. Было лишь холодное, заинтересованное размышление. Он только что дал Беллатрикс Лестрейндж инструмент для милосердия или для какой-то другой, ещё более тёмной игры. И ему было интересно, чем это кончится. В любом случае, зрелище, как всегда, обещало быть поучительным. Шум шагов в каменном коридоре был быстрым и отрывистым. Гермиона, прижавшаяся к стене в своей темнице, вздрогнула и подняла голову. Свет факела за дверью колыхнулся, дверь с глухим скрежетом распахнулась, и в проёме возникла фигура. Беллатрикс выглядела как призрак, волосы ещё более растрёпаны, глаза горели лихорадочным блеском, на бледном лбу блестели капли пота. Она резко огляделась через плечо, вглядываясь в тёмную глубь коридора, её ухо, казалось, ловило каждый шорох. Убедившись, что за ней никто не идёт, она влетела внутрь и тут же захлопнула дверь, но не до конца, оставив тонкую щель. — Гермиона, — её голос прозвучал тихо, сдавленно, но с невероятной интенсивностью. Она упала перед ней на колени, не обращая внимания на грязь пола, и схватила её за руку. Её пальцы были ледяными и влажными. — Слушай внимательно. У меня… нет времени. Её дыхание было прерывистым. Она вытащила из складок платья небольшой пузырёк с молочно-перламутровой жидкостью, которая слабо светилась в полутьме. Сунула его в руку Гермионе, сжимая её пальцы вокруг холодного стекла. — Выпей это. Прямо сейчас и не задавай вопросов, —затараторила она. — Это зелье… оно… оно снизит боль, и ты не почувствуешь почти ничего. Нервная система… отключится. Ты будешь в сознании, но боль не будет такой яркой. Это всё, что я… это всё, что я могу сделать. Прости. В её глазах, когда она произнесла последнее слово, мелькнуло что-то невероятно хрупкое, мучительное осознание собственного бессилия. Она не смотрела на Гермиону. Её взгляд метнулся к двери, потом снова к руке, сжимающей пузырёк, будто проверяя, держит ли та его достаточно крепко. И прежде, чем Гермиона успела открыть рот и что-то спросить, Беллатрикс резко вскочила. Её платье зашуршало. Она бросила последний, полный невыразимой тревоги взгляд на девушку, сидящую на полу, развернулась и выскользнула в коридор, тихо притворив дверь за собой. Гермиона осталась одна. В ладони у неё лежал маленький, тёплый от чужой руки пузырёк. Молочно-перламутровая жидкость внутри него, казалось, пульсировала в такт её собственному бешено бьющемуся сердцу. Зелье снизит боль. Это всё, что я могу сделать. Прости. Слова эхом отдавались в тишине. Гермиона смотрела на пузырёк, её разум, онемевший от страха и неожиданности, начал медленно, с большим трудом работать. Беллатрикс принесла ей это. Как последнюю соломинку. Как акт невероятного, невозможного… чего? Милосердия? Или просто сохранения ценного источника информации? Не думая больше, подчиняясь животному инстинкту ухватиться за любую возможность избежать боли, она вытащила пробку зубами и выпила содержимое одним глотком. Жидкость была безвкусной, слегка вязкой, оставила на языке странное, металлическое послевкусие. Она опустошила пузырёк, поставила его на пол, обхватив себя руками, ожидая действия. И только тогда, когда стекло глухо стукнуло о камень, острая мысль вонзилась ей в сознание. А что, если это не обезболивающее? Она замерла. Лекарство? От Беллатрикс Лестрейндж? Женщины, которая только что с безумными глазами сунула ей в руку пузырёк? Которая солгала Тёмному Лорду, но которая также смотрела на неё в баре с ненавистью. Что, если это яд? Медленный и мучительный? Или нечто, что парализует её разум, сделает её послушной куклой, из которой легко выбить информацию? Что, если этот акт «милосердия» всего лишь часть более изощрённой и более жестокой игры? Чтобы завоевать её доверие, чтобы потом разбить его с особым наслаждением? Паника, холодная и рациональная, поднялась в груди. Она прислушалась к своему телу. Пока ничего. Ни тепла, ни холода. Ни онемения. Только привычный холод камня под собой и сжатие в желудке от страха. Она прижала руки к лицу. Она выпила зелье, данное ей врагом. Самую страшную женщину из всех возможных. И теперь ей оставалось только ждать. Ждать, сработает ли оно как она обещала. Или же через несколько минут её тело скрутит в мучительных судорогах, а в последние секунды сознания она увидит в дверном проёме улыбающееся лицо Беллатрикс, наслаждающейся своей изощрённой победой. Время в подземелье потеряло всякий смысл. Оно текло густой, чёрной смолой, наполненной страхом, ожиданием и мучительными сомнениями в выпитом зелье. Гермиона то прислушивалась к малейшим ощущениях в теле, то впадала в оцепенение, уставившись в одну точку в темноте. И потому, когда дверь с грохотом распахнулась в очередной раз, она вздрогнула так, будто её ударили током. Свет факелов ослепил, ворвавшись в камеру, и прежде, чем её глаза успели привыкнуть, в проём втиснулись три массивные фигуры в масках. Двое пожирателей схватили её под руки, третий стоял в дверях, его палочка была направлена прямо на неё. Ни слова. Только грубая и безжалостная сила. Они выволокли её в коридор. Её ноги, одеревеневшие от долгого сидения на холоде, едва слушались, и она спотыкалась, пока её тащили по каменным плитам. Воздух в коридорах Мэнора, который она помнила холодным и спёртым, теперь казался густым от предвкушения и злобы. — Нельзя же появляться перед Лордом в таком виде, — прошипел один из них, тот, что шёл сбоку. Его голос сквозь маску звучал хрипло и сально. — Нужно переодеться. Для твоего… выступления. Он ухмыльнулся, этот звук был отвратительным в тишине коридора. Двое других фыркнули, их хватка на её руках стала ещё грубее. Гермиона молчала, стиснув зубы, пытаясь сохранить равновесие и хоть каплю достоинства. Её разум лихорадочно работал: выступление, переодеться. Значит, это действительно будет публично. И ей… приготовили какой-то костюм? Унижение было продуманным, театральным. Они свернули в другой, более широкий и богато украшенный коридор. Здесь на стенах висели гобелены, пол был устлан толстым ковром, приглушавшим шаги. Они подошли к высокой дубовой двери с изящной резьбой. Один из Пожирателей пихнул её, и они втолкнули Гермиону внутрь. Комната, в которую она попала, была полной противоположностью подземной камеры. Это были чьи-то личные покои, обставленные с холодной, аристократической роскошью. Тёмно-зелёные обои, тяжёлая мебель из тёмного дерева, большой камин, в котором, однако, не горел огонь. Воздух пах лавандой, воском и чем-то знакомым — дорогим, но бездушным. Пожиратели не стали входить дальше порога. — Жди, — сказал один из Пожирателей и захлопнул дверь. Гермиона осталась одна. Она медленно выпрямилась, потирая онемевшие от сильной хватки руки. Её взгляд метнулся по комнате, выискивая выход, оружие, что угодно. Окна были высокими и узкими, забранными решётками. Выхода не было. И тогда её взгляд упал на центр комнаты. Там, у низкого столика из чёрного дерева, стояла женщина. Высокая, стройная, с бледным, как у фарфоровой куклы, лицом и светло-русыми волосами, убранными в сложную, безупречную причёску. Она была одета в изысканное платье из тёмно-зелёного бархата, её руки были сложены перед собой. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела на Гермиону. Её голубые глаза были холодными, пустыми и невероятно усталыми. Нарцисса Малфой. Она смотрела на Гермиону так, как смотрят на привидение, на несчастное предзнаменование, явившееся в твой дом. В её позе не было ни угрозы, ни страха. Была лишь глубокая, ледяная отрешённость. Гермиона замерла. Они молча смотрели друг на друга через пространство роскошной комнаты. Тишина была оглушительной. Здесь, в самом сердце вражеского логова, перед ней стояла мать Драко. Женщина, чей дом стал тюрьмой для многих, чья семья служила Тёмному Лорду. И которая сейчас, судя по всему, должна была… помочь ей переодеться для предстоящего унижения. — В ванной лежит твоя… одежда. Переоденься. И сделай это по-хорошему. Мне не доставляет удовольствия насилие. Она произнесла это с такой же лёгкой, брезгливой гримасой, с какой могла бы сказать о необходимости убрать с ковра грязь, занесённую чужой обувью. Её голубые глаза скользнули по Гермионе, оценивая её грязную, помятую куртку, спутанные волосы, и снова стали пустыми. В них не было личной ненависти. Было лишь усталое исполнение неприятной обязанности. Гермиона застыла на месте, её разум на секунду отказался обрабатывать информацию. Одежда в ванной, для выступления. Всё складывалось в отвратительную, унизительную картину. Она медленно моргнула, пытаясь вернуть хоть каплю контроля над дрожащими веками, и, не проронив ни слова, повернулась и направилась к указанной двери. Ванная комната была такой же роскошной и бездушной, как и спальня. Стены из тёмного мрамора, огромная бронзовая ванна на львиных лапах, зеркала в золочёных рамах. И на табурете из тёмного дерева, покрытом белой простынёй, лежала ее одежда. Белый пеньюар. Из тончайшего, почти прозрачного шёлка, с кружевными вставками на груди и тонкими, едва держащимися на плечах бретельками. Он был коротким, едва прикрывающим бёдра. Рядом лежали белые, столь же непрактичные и откровенные трусики. Гермиона смотрела на эту пародию на одежду, и в её груди что-то закипело. Не страх или паника. Глухая, ядовитая, всепоглощающая ярость. — Чёртовы извращенцы, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, и её тихий, хриплый голос прозвучал в каменном пространстве ванной до ужаса громко. Это была не просто порка. Это было представление. Игрище. Они хотели выставить её не просто пленницей, а… объектом. Слабой, уязвимой, одетой в этот постыдный лоскут шелка, который лишь подчеркнёт её беспомощность, её женственность, которую собирались публично растоптать. Это была пытка не только телу, но и духу. Унижение до самого основания. Её пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она хотела схватить эту тряпку, разорвать её на клочки и швырнуть в идеально чистое зеркало. Но что это изменит? Её бы силой одели в другое, возможно, ещё более отвратительное, или вовсе раздели догола. Дрожь прошла по её телу, теперь уже не от страха, а от бессильной ярости. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать эту ярость куда-то глубоко, превратить её в холод. Она не может позволить им увидеть свою слабость. Медленно она начала раздеваться. Сняла грязную, пропахшую дымом и потом куртку, свитер, джинсы. Каждый предмет обычной, защищающей одежды, падая на холодный кафель, казалось, отнимал у неё часть её самой. Она стояла голая перед зеркалом, и её отражение было бледным, с синяками под глазами, но с прямым, твёрдым взглядом. Она взяла пеньюар. Шёлк был холодным и скользким, как кожа змеи. Она натянула его на себя. Ткань была невесомой, она почти ничего не скрывала, лишь намекала на формы, делая её ещё более уязвимой. Бретельки съезжали с плеч. Она надела кружевные трусики, они были такими же бесполезными. В зеркале на неё смотрела не Гермиона Грейнджер. Смотрела какая-то жертва из похабного спектакля. Белый цвет, который должен был символизировать невинность, здесь выглядел кощунственным и циничным. Она поправила волосы, собрав их в тугой, простой пучок на затылке, единственный жест сопротивления, на который она сейчас была способна. Она обернулась и вышла обратно в спальню. Нарцисса всё так же стояла у столика. Её взгляд скользнул по Гермионе, одетой в это пародийное одеяние. На её лице не дрогнул ни один мускул. Ни насмешки, ни сочувствия. Лишь лёгкая тень ещё большей усталости, будто вид этого зрелища был для неё дополнительным, тягостным бременем. — Готово, — сказала Гермиона. Её голос был ровным, пустым. В нём не было ни страха, ни ярости. Была только ледяная решимость пройти через это. Пройти и выжить, чтобы потом отомстить. Нарцисса кивнула, жестом указав на дверь в коридор. — Тогда пойдём. Не заставляй Лорда ждать. И они вышли — высокая, холодная аристократка в бархате и юная ведьма в унизительном белом шёлке, идущая на свою публичную казнь. Дверь в большой зал распахнулась перед ними, и Гермиону окатила волна шума, тепла и чужого, пьяного возбуждения. После гробовой тишины покоев и подземелья этот гвалт оглушил её. Зал Малфой-мэнора, обычно мрачный и торжественный, преобразился. Гигантский стол был уставлен едой и вином, тяжёлые люстры горели всеми свечами, отбрасывая на стены пляшущие тени. Но главными были люди. Десятки Пожирателей Смерти без масок, их лица, знакомые и незнакомые, были раскрасневшимися от алкоголя и предвкушения. Они стояли группами, громко переговаривались, смеялись хриплыми, неприятными смешками. Воздух был густ от запаха жареного мяса, дорогого табака и пота. Это был не просто сбор. Это был пир перед зрелищем. Нарцисса, не оборачиваясь, повела Гермиону вперёд, сквозь эту толпу. Наглые и оценивающие взоры, полные сального любопытства и откровенной ненависти — провожали каждое её движение. Кто-то присвистнул. Кто-то выкрикнул похабность, которую тут же подхватил общий смех. Гермиона шла, глядя прямо перед собой, чувствуя, как тонкий, предательский шёлк пеньюара будто прилипает к её коже под этими взглядами. Она пыталась сделать своё лицо каменным, но чувствовала, как горят щёки от унижения. — О-хо! Нарцисса, — раздался громкий, хриплый голос Яксли, он поднял свой бокал в её сторону. — Привела нам нашу маленькую грязнокровку! Прелестно! Прямо к десерту! Общий хохот прокатился по залу. Нарцисса не отреагировала. Она просто довела Гермиону до центра зала, где на полу лежал толстый, тёмный ковёр. Потом отпустила её руку и, не глядя на неё, отошла к краю, где стоял Люциус Малфой, бледный и напряжённый, с бокалом, который он, казалось, просто сжимал в пальцах, не отпивая. Гермиона осталась стоять одна. В самом центре этого круга жаждущих крови глаз. Она почувствовала, как по спине пробегает холодная дрожь, но тело её, странным образом, было спокойным и почти расслабленным. Зелье. Оно уже действовало? Или это просто шок? Шум начал стихать. Сначала в одной части зала, потом в другой. Голоса смолкли, смешки оборвались. Все взгляды устремились к высокому, тёмному креслу у дальней стены, которое до сих пор было пустым. Он появился из тени, как будто вышел из самой стены. Волан-де-Морт. Его холодные глаза медленно обвели зал, и под этим взглядом последние звуки затихли. Он подошёл к своему креслу, но не сел. Остановился перед ним, повернувшись лицом к залу и Гермионе. — Сегодня… прекрасный день, — начал он, и его тихий, сиплый голос заполнил собой всю тишину, врезаясь в сознание каждого. — Сегодня мы собрались не только для трапезы. Мы собрались, чтобы наблюдать. Наблюдать, как принципы разбиваются, а дерзость… наказывается. Он сделал паузу, его взгляд упал на Гермиону, и она почувствовала, как под этим взглядом её колени готовы подкоситься, но она держалась. — Перед вами, — продолжил он, жестом указывая на неё длинным, бледным пальцем, — подружка Гарри Поттера. Та, что считала, что её ум и её грязная кровь дают ей право бросать вызов самой сути нашего мира. И сегодня… она заплатит за эту дерзость. Она будет истекать кровью для нашей потехи. Капля за каплей. Он повернул голову, и его губы растянулись в чём-то, что должно было быть улыбкой. Это было жуткое, безжизненное движение. — Это будет… занимательно. Не правда ли? Тишина в зале была абсолютной, напряжённой, как тетива лука. Никто не смел выдохнуть. Все ждали, когда начнётся зрелище. А Гермиона стояла в центре этого круга, в своём унизительном белом пеньюаре, и смотрела на существо, которое было источником всего зла в её жизни. И внутри неё, под слоем страха и ярости, зарождалось что-то твёрдое и непоколебимое. Решимость пережить это. Пережить любой ценой и запомнить каждое лицо, чтобы однажды отплатить. — Начинайте! — Повелительный голос Тёмного Лорда, разрезал напряжённую тишину, как хлыст. Он опустился в своё высокое, тёмное кресло, приняв позу зрителя, готового насладиться спектаклем. Его глаза сузились в предвкушении. Шум, приглушённый ропот одобрения, прокатился по залу. Из толпы Пожирателей вышла Беллатрикс. Она была преображена. Ни тени той растерянной, дрожащей женщины из подземелья. Её чёрные волосы были зачёсаны назад, обнажая высокий лоб и острые скулы. На ней было простое, но элегантное тёмное платье, подчеркивающее её худобу и смертоносную грацию. В руке она держала свою тонкую, изящную палочку. Её лицо было бледной, непроницаемой маской, но глаза горели знакомым, фанатичным огнём. Только теперь в этом огне была какая-то слишком яркая, истеричная интенсивность. Она прошла через зал, её каблуки отбивали чёткий, безжалостный ритм по каменному полу. Она остановилась в двух шагах от Гермионы, в самом центре расчищенного пространства. Их взгляды встретились. — Сегодня, — громко, на весь зал, произнесла Беллатрикс, — мы проверим, какого цвета твоя мерзкая, грязная кровь. Узнаем, столько же стоят твои наглые слова. Гермиона не отвечала. Она просто смотрела на неё. Вглядывалась в эти знакомые, тёмные глаза, пытаясь найти в них хоть намёк на то, что было в камере. Но видела только лед и ярость. Или великолепную игру. Она не могла понять. — На колени, мерзость! — скомандовала Беллатрикс, её голос стал резче и выше. Гермиона продолжила так же стоять. Её спина была прямой, подбородок чуть приподнят. Непоколебимость была её последним оружием, последним актом сопротивления. Она не даст им удовольствия видеть, как она падает сама. В зале кто-то захихикал. Кто-то выкрикнул: — Сломай её, Беллатрикс! Беллатрикс склонила голову набок, будто рассматривая интересное, но упрямое насекомое. На её губах играла кривая усмешка. Потом, без предупреждения, её рука с палочкой взметнулась вверх и резко опустилась, описав в воздухе короткую дугу. — Круцио! Заклинание вырвалось из её уст с сухим, хлёстким звуком и ударило Гермиону. Но это был не Круциатус. Не та всепоглощающая, крушащая разум агония, которую Гермиона испытала в этом же зале когда-то. Это было что-то другое. Острый, жгучий, локальный спазм, который с силой ударил по её ногам, будто перерезав сухожилия. Боль была мгновенной, невероятно реальной, вышибающей воздух из лёгких. Но она не была тотальной, она не парализовала сознание. Гермиона согнулась пополам с хриплым, сдавленным криком и рухнула на колени. Удар о каменный пол отозвался новой волной боли в костях. Она застыла на четвереньках, трясясь, пытаясь перевести дыхание, пока эта жгучая волна отступала, оставляя после себя странное, холодное онемение в ногах. Зелье? Оно блокировало боль, но не само физическое воздействие? Или Беллатрикс… смягчила удар? — Вот так-то лучше, — прозвучал над ней ледяной голос Беллатрикс. — Теперь ты на своём месте. В ногах, где и должна быть всякая грязь. Гермиона подняла голову. Слёзы от шока и унижения выступили у неё на глазах, но она смотрела прямо на Беллатрикс. И в этот момент она увидела. Мельчайший жест. Палец Беллатрикс, лежащий на палочке, дрогнул. И её взгляд, всего на долю секунды, соскользнул по лицу Гермионы. Это был тихий, отчаянный сигнал сквозь рёв крови в ушах и ненавистные взгляды вокруг. Игра продолжается, держись. Следующим ходом должна была стать порка. И Гермиона, на коленях перед всем этим скопищем зла, не знала, хватит ли у её спасительницы сил и хитрости, чтобы обратить все в фарс. Или следующий удар будет уже по-настоящему жестоким, чтобы не вызвать подозрений у того, кто наблюдал за ними с трона своими холодными, всевидящими глазами.