Ты умеешь хранить тайны?

Беллатрикс вытянула из-за пояса нечто гибкое и тёмное, не обычный кнут, а нечто более изящное, плетёное из тонких, пропитанных чем-то чёрным ремешков. Он свистнул в воздухе, описывая дугу, прежде чем обрушиться на спину Гермионы. Резкий свист плети и удар. Но… не такой, какого все ждали. Не тот сокрушительный удар, что рвёт плоть. Он был быстрым, отрывистым, оставляющим на тонкой ткани пеньюара резкую, красную полосу, но не разрывающим её. Гермиона зажмурилась, ожидая взрыва огня, но почувствовала лишь глубокое, тупое давление и резкий, поверхностный жар, как от сильного шлепка. Зелье. Оно работало. Оно притупляло, дробило боль на отдельные, управляемые импульсы. — Вот так, грязь! — голос Беллатрикс звенел над ней, нарочито громкий и театральный. Он был полон той же ядовитой сладости, что и в Малфой-мэноре год назад, но теперь в нём была какая-то механическая, переигранная нота. — Чувствуешь, как чистая магия сдирает с тебя налет твоей никчёмности? Второй удар. С другой стороны. Снова тот же свист, тот же щелчок. Ещё одна алая полоса проступила сквозь белый шёлк. Гермиона дёрнулась вперед, но удержалась на коленях. Она не кричала. Стиснула зубы, уставившись в узор ковра перед собой. Боль была терпимой. Унижение — нет. — Смотрите все! — Беллатрикс обернулась к залу, размахивая кнутом, как дирижёрской палочкой. — Она даже кричать не может как следует! Вся её дерзость, весь её «ум» исчезли! И что осталось? Ничего! Только дрожащие плечи и грязная кровь под кожей! Она снова ударила, потом еще и ещё. Удары сыпались ритмично, методично, покрывая спину и плечи Гермионы сеткой жгучих полос. Каждый удар сопровождался язвительным комментарием, обращённым то к пленнице, то к зрителям. — Это за каждого чистокровного, над которым ты смела задирать нос в Хогвартсе! (Щелчок). — Это за твоих жалких родителей, которых ты спрятала! (Щелчок.) Гермиона наконец вскрикнула, коротко и сдавленно — не от боли, а от этой пытки словами. — А это… это от Лорда! За то, что осмелилась встать на его пути! Беллатрикс играла свою роль с остервенением актрисы, знающей, что от её игры зависит жизнь. Её глаза горели, губы были растянуты в безумной ухмылке, но в каждом её движении, в каждом взмахе кнута была странная, хирургическая точность. Она не била по почкам, не целилась в лицо, не пыталась сломать кости. Она наносила поверхностные, болезненные, но не калечащие удары. Зрелище было кровавым — алые полосы проступали на белом шёлке, и вскоре вся спина девушки была в крови, но суть его была обманной. Пожиратели вокруг ревели от восторга. Они поднимали бокалы, выкрикивали одобрения. Люциус Малфой стоял бледный и неподвижный. Нарцисса отвернулась. Снейп, стоявший в тени, наблюдал с холодным, отстранённым лицом. А на троне Волан-де-Морт сидел, подперев тонкими пальцами подбородок. Его красные глаза были прикованы к сцене. Он не улыбался. Не смеялся. Он изучал. Следил за каждым движением Беллатрикс, за каждой реакцией Гермионы. Его лицо было лишено эмоций, но в самой этой напряжённой внимательности была смертельная опасность. Беллатрикс это чувствовала. Чувствовала его взгляд на своей спине, как прицел. Она удвоила свои усилия. Её насмешки стали ещё более ядовитыми, а удары — чуть чаще, но всё так же контролируемыми. — Плачешь, грязнокровка? Нет? Жаль! Я хотела бы увидеть твои слёзы! — кричала она, и в её голосе прорывалась настоящая, дикая дрожь, не от жестокости, а от адреналина и ужаса быть раскрытой. Гермиона больше не смотрела в пол. Она подняла голову. Её лицо было залито слезами от бессилия и ярости, но её взгляд был злым и острыми. Она смотрела не на Беллатрикс. Она смотрела поверх её плеча, прямо на Волан-де-Морта. Встречала его взгляд. И в её взгляде не было мольбы. Было ледяное, немое обещание. Обещание того, что она запомнит этот день. Запомнит каждого. Этот взгляд, полный ненависти и непокорности, возможно, спас их обеих. Потому что Лорд, увидев его, наконец, слегка кивнул, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он увидел то, что хотел: сломленное тело, но несломленный дух, который ещё предстояло сломать. И то, что это делала его верная Беллатрикс с таким энтузиазмом, лишь подтверждало её полезность. Беллатрикс, уловив этот кивок краем глаза, нанесла последний, особенно громкий удар, от которого Гермиона наконец свалилась на бок, прижавшись к полу. — Довольно! — раздался голос Лорда. — На сегодня хватит. Отведите её обратно. Пусть подумает над тем, что её ждёт завтра, если она не заговорит. В зале раздалось разочарованное ворчание, быстро сменившееся громкими аплодисментами в адрес исполнительницы. Беллатрикс стояла, тяжело дыша, кнут свисал из её дрожащей руки. Она не смотрела на Гермиону, которую уже подхватывали двое Пожирателей. Она смотрела на Лорда, и на её лице была та же безумная, преданная улыбка. Но под ней, в глубине тёмных глаз, бушевала буря — облегчения, отвращения к себе и леденящего страха за то, что будет, когда эффект зелья сойдёт, и Гермиона почувствует всю нанесённую ей боль. Адреналин ещё гудел в ушах Гермионы, смешиваясь с притуплённой, но всё же зловещей болью в спине, когда грубые руки подхватили её под мышки, чтобы утащить с позорища. Её тело было тяжёлым, почти нечувствительным ниже пояса, последствия зелья данного Беллатрикс. Но разум ее работал с ледяной, ясной жестокостью. И тут к ней прорвался один из Пожирателей. Не тот, что вёл её под руки, а другой — коренастый, с лицом, изуродованным шрамом, и маленькими, свиными глазками, полными пьяной похоти. Он схватил её за запястье, и рванул к себе так, что она чуть не потеряла равновесие. — Не торопись, цыпочка, — его дыхание, пропитанное перегаром и запахом жирной еды, ударило ей в лицо. — Шоу закончилось, а мне с тобой ещё позабавиться хочется. В более… приватной обстановке. Он осклабился, обнажив жёлтые, кривые зубы. В его взгляде было столько грязи, столько животного, неприкрытого желания, что даже сквозь пелену зелья и боли Гермиону передёрнуло от омерзения. Но она не отпрянула. Не опустила глаза. Вместо этого она резко дёрнула руку. Адреналин, чистая и нерастраченная ярость — всё это слилось в одном движении. Она не просто вырвалась. Она скинула его хватку, как стряхивают со своей руки гадкого слизняка. Её движение было на удивление резким и сильным. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост, игнорируя проступающую на плече кровь, и посмотрела ему прямо в глаза. Её голос, когда он прозвучал, был низким, хриплым от напряжения, но абсолютно чётким во внезапно наступившей тишине: — Я не твой трофей. Не тебе меня трогать. Слова повисли в воздухе, звонкие, как удар хлыста. Смешки, перешёптывания и звон бокалов — оборвался, как по мановению руки. Даже музыка, что тихо играла где-то на заднем плане, смолкла. Все головы повернулись к этой паре в центре зала. На лице пьяного Пожирателя сначала отразилось чистое недоумение, будто он увидел, как мебель заговорила. Потом недоумение сменилось вспышкой ярости, такой яркой, что его лицо стало багровым. — Что… что ты сказала, поганая грязнокровка? — прошипел он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Я тебе… Он занёс руку для удара. Тяжелый кулак, с пальцами украшенными какими-то грубыми перстнями, понёсся к её лицу. Гермиона инстинктивно зажмурилась, отпрянув, но слишком медленно. Удар не достиг цели. — Остановись. Голос прозвучал негромко, но с такой невыразимой, леденящей силой, что рука мужчины застыла в воздухе в сантиметре от щеки Гермионы. Все в зале, включая его самого, замерли, затаив дыхание. Волан-де-Морт медленно поднялся со своего трона. Он не выглядел разгневанным. Скорее, заинтересованным. Как учёный, наблюдающий неожиданную реакцию в пробирке. — Как… занимательно, — произнёс он, его красные глаза скользнули с бледного, яростного лица Пожирателя на напряжённую фигуру Гермионы. — Львенок показал зубки… Он сделал паузу, смакуя внезапно наступившее внимание. — Ты хочешь её, Траверс? — он обратился к нападавшему, и тот, побледнев, опустил руку и отшатнулся. — Ты хочешь доказать своё превосходство? Хорошо. Давайте сделаем это… по правилам. Его взгляд устремился на Гермиону, и в нём вспыхнул холодный, жестокий азарт. — Дайте ей палочку. В зале пронёсся вздох изумления. Люциус Малфой сделал шаг вперёд, его рот приоткрылся для протеста, но он тут же замер под взглядом Лорда. — Да, — повторил Волан-де-Морт. — Пусть защищается. Траверс против магглорождённой выскочки. Посмотрим, чьей крови окажется больше на этом полу. Награда… жизнь. Победитель уходит живым. Проигравший… становится уроком для всех. Он опустился обратно в кресло, его тонкие пальцы сложились перед ним. Это было не милосердие. Это была новая, более изощрённая жестокость. Он предлагал ей призрачный шанс, только чтобы насладиться её надеждой, которая будет разбита. Или, что ещё интереснее, чтобы увидеть, как его собственный последователь, одурманенный алкоголем и яростью, будет вынужден драться всерьёз с раненой девчонкой. В любом случае, зрелище обещало быть поучительным. Кто-то из стоящих рядом с лицом, полным недоверия и страха — сунул в онемевшую руку Гермионы знакомую палочку из виноградной лозы. Древесина отозвалась в её пальцах слабым, почти неощутимым теплом, как сердцебиение старого друга. Она стояла, сжимая свою палочку, пока на ее спине полыхали свежие раны, перед ней — пьяный, разъярённый убийца, которому только что дали карт-бланш убить её. А вокруг — круг жаждущих крови глаз. И высоко на троне — главный зритель, для которого всё это было лишь игрой. Гермиона подняла палочку. Руки дрожали, но она взяла себя в руки. Её глаза встретились с налитыми кровью глазами Траверса. В них не было страха. Была только злость. Сталь и холодная, безжалостная решимость сделать так, чтобы этот день запомнился им всем. Беллатрикс стояла чуть в стороне от эпицентра бури, её спина была прямой как штырь, лицо — вырезанной из мрамора маской надменного презрения. В руке она всё ещё сжимала кнут, капли крови Гермионы тускло блестели на чёрной плети. Она смотрела на разворачивающийся кошмар с видом аристократки, наблюдающей за дракой слуг, снисходительно, с лёгкой брезгливостью. Но внутри… её разум был ареной для урагана. Палочку. Он дал ей палочку. Мысль ударила её с физической силой. Траверс был тупым, пьяным быком, но он был взрослым, опытным в своём грязном ремесле волшебником. А Гермиона… была ранена, измотана, притуплена зельем и только что пережила публичное избиение. Это была не дуэль. Это была заведомая бойня. Новая, изощрённая форма казни, придуманная Лордом для развлечения. Что если… убить их всех? Мысль вспыхнула внезапно, дико, как молния в кромешной тьме. Не логичная. Чисто животная и инстинктивная. Схватить палочку. Начать с Траверса. — Авада Кедавра, — зелёная вспышка, и его тупое лицо навеки застынет в удивлении. Потом в того, что стоит слева. Потом в Яксли. Пока не дойдёт до Него. Броситься на Него, крича, срывая с себя эту душащую маску лживости, и умереть, пытаясь вонзить палочку в Его красные, бесчувственные глаза. Умереть, но забрать с собой эту девчонку из этого ада, или хотя бы дать ей шанс убежать в суматохе. Но их слишком много. Рациональная часть её сознания, та, что выжила в десятках боёв и интриг, холодно констатировала факт. Десятки вооружённых, опытных волшебников. Даже если она убьёт пятерых, десятерых, остальные сотрут её с лица земли. Она умрёт, ни на секунду не приблизившись к Лорду. И Гермиона умрёт следом. Её жертва будет бессмысленной. — Хотя, когда это меня останавливало? Вот он, внутренний демон, её истинное «я». Безумная, яростная, готовая сгореть в пламени немедленной мести, не думая о последствиях. Та, что бросалась в бой против целого Ордена Феникса. Та, что не боялась ничего, кроме Его неудовольствия. Её пальцы судорожно сжали рукоять кнута. Мускулы на её руке напряглись до дрожи. Каждая клетка её тела кричала, чтобы она действовала. Сейчас. Пока не поздно. Пока Траверс не разнёс Гермиону в клочья. Но она стояла. Неподвижно. Её лицо, как каменное изваяние, не выдавало ни единой эмоции. Только тонкая, почти невидимая дрожь в уголке левого глаза выдавала невероятное внутреннее напряжение. Она должна была играть. Играть до конца. Даже сейчас, когда её мир рушился во второй раз за день. Даже сейчас, когда единственное существо, которое… которое видело её сегодня настоящей, висело на волосок от смерти, и она могла лишь наблюдать. Она видела, как Гермиона подняла палочку. Видела эту знакомую, решительную осанку, даже сейчас. В её груди что-то сжалось — больно и невыносимо. Она отвела взгляд, медленно, с преувеличенным безразличием, будто ей наскучило это зрелище. Её глаза скользнули по лицам окружающих Пожирателей, отмечая их жажду зрелища и их азарт. Потом поднялись к трону. Он сидел, подперев подбородок, его внимание было полностью поглощено двумя фигурами в центре. Он не смотрел на неё. И тогда Беллатрикс позволила себе сделать единственное, что могла. Её губы, скрытые от посторонних взглядов, чуть сдвинулись, и она прошептала заклинание. Негромкое, почти беззвучное. Просто… небольшое усиление. Маленькая, незаметная щепотка магии, вброшенная в воздух между Гермионой и Траверсом. Чтобы уравнять шансы. Немного рассеять алкогольный туман в голове Траверса? Или, наоборот, слегка замедлить его реакцию? Она и сама не знала. Это был жест отчаяния. Как бросить тонущему человеку соломинку. Гермиона не должна умереть. Она снова застыла в своей роли — холодной, жестокой зрительницы, для которой исход этой стычки не имел значения. Но внутри, за этим гранитным фасадом, бушевала такая буря страха, ярости и немого, безумного желания спасти, что ей казалось, будто её сердце вот-вот взорвётся, разнеся в клочья это мраморное лицо и всё, что за ним скрывалось. Воздух в тронном зале был густым, как смола, и звенел от подавленной магии. Гермиона Грейнджер стояла в его центре, спина пылала свежими ранами, но её сознание было холодным и острым, как осколок льда. Противник тяжёлой поступью вышагивал перед ней, его тучное тело дышало злобой и самоуверенностью. Он видел перед собой не волшебницу, а дичь. И это была его первая и последняя ошибка. Он начал без предупреждения, с грубой силы, как и подобает его породе. — Круцио! Алый луч, клубящийся болью, рванулся к ней. Гермиона не блокировала. Она увернулась. Бросок вбок, приземление в перекате. Проклятье ударило в камень позади, оставив дымящийся уродливый след. Она уже была на ногах, её палочка как продолжение руки, опережающая действие. — Петрификус Тоталус! — выкрикнула она, целясь в опорную ногу. Траверс фыркнул, отбил заклинание широким, небрежным взмахом. Его щит был грубым, но мощным, как дубовая дверь. — Играешь в прятки, девочка? — злобно прорычал он. — Я покажу тебе настоящую магию! Диффиндо Максима! Не один режущий луч, а целая сеть из света, рассекающая пространство. Гермиона не стала выставлять щит, она побежала навстречу. Её движения были не из учебников по дуэлям, они были из лесов, где за тобой охотятся егеря. Она оттолкнулась от пола, и отшвырнула луч, и, едва не касаясь земли, швырнула в него ответное заклинание. — Фульменто! Молния ударила не в него, а в массивный железный канделябр над его головой. Раскалённый металл и сотни свечей обрушились дождём ада. Траверс вскрикнул, отшатнулся, отбиваясь щитом от падающих обломков. На его мантии заполыхал огонь. В этот миг смятения Гермиона атаковала по-настоящему. Не одним заклинанием, а каскадом, выстроенным с безжалостной логикой. — Глациус! — Лёд сковал его ступни. — Обскуро! — Слепящая вспышка в лицо, когда он инстинктивно поднял взгляд. — Инкарцерус! — Верёвки из кожи впились в его запястье с палочкой, ещё не успевшему опуститься. Траверс заревел. Боль, унижение и внезапный, дикий страх взорвались в нём чистой силой. Он рванул рукой на себя, и с рыком разорвал магические веревки. Его палочка, тёплая от ярости, описала круг. — Инсендио! — Поток белого пламени рассек воздух. Гермиона отпрыгнула, чувствуя, как обугливаются ресницы. Она прижалась к колонне, и пламя лизало камень, превращая его в раскалённую лаву. Жар стоял стеной. Она ловила ртом воздух, дышать было нечем. Она была загнанным зверем. А у загнанного зверя два выхода: умереть или убить. Она выбрала второй вариант. Выбравшись из-за колонны, она не стала отступать. Она рванула вперёд, минуя луч жара. Её глаза теперь были пусты и холодны. Она больше не боролась за свою жизнь. Она вела охоту. — Левикорпус! — крикнула она, целясь в него. Траверс, готовивший новый удар, вдруг дёрнулся вверх, поднятый за щиколотку. Он завис в воздухе на мгновение, потеряв ориентацию. Этого мгновения хватило. — Конфундус! — Заклинание ударило ему прямо в висок, затуманив мысль, заставив на миг забыть, где верх, а где низ. — Локомотор Мортис! — его тяжёлое и неповоротливо тело рванулось вниз, словно притянутое невидимым грузом. Он рухнул, ударившись спиной. Палочка выскользнула из пальцев и откатилась. Он, оглушённый, попытался подняться. Гермиона была уже над ним. Её палочка метнула серию немых, быстрых заклинаний: Фунункулус связал ноги, Мутус сковал крик в горле, Иммобулус накрыл его тело свинцовой тяжестью. Он лежал, как пойманный кабан, только глаза бешено метались, полные животного ужаса и неверия. Она смотрела на него. Ни тени сомнения или отблеска жалости. Только холодный расчёт. Смертельное проклятье было бы милосердием. Быстрым. Но она не испытывала милосердия. Она помнила его смех, когда её истязали. Помнила его лицо среди тех, кто терроризировал её мир. Она опустила палочку, нацелив её ему прямо в грудь. Её голос, когда она заговорила, был тихим, ровным и страшным в своей ясности. — Ты хотел показать мне настоящую магию, Траверс? — спросила она. — Настоящая магия — не в силе, она в уме. А ум, — она слегка наклонила голову, — у тебя отсутствует. Он попытался что-то сказать, издать звук. Но не успел. Заклинание, которое она произнесла, не было громким. Она не произнесла его имени вслух. Просто выпустила. Зеленый сгусток энергии влетел ему в грудь. Его тело дёрнулось, глаза закатились. Он был мёртв ещё до того, как последняя судорога сошла с его лица. Гермиона отступила на шаг, опустив палочку. Дрожь, которую она сдерживала, пробежала по её рукам. В зале стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угасающих дров в камине. Она обернулась, встречая десятки пар глаз — шокированных, восхищённых, ненавидящих. Она не искала среди них одобрения. Она просто стояла. Живая и победившая. Загнанный зверь, который оказался самым опасным хищником в этой каменной ловушке. В зале воцарилась гробовая тишина. Такой тишины, наверное, здесь никогда не было. Даже дыхание замерло. Все смотрели на неподвижное тело Траверса, а потом на Гермиону. Она стояла, опираясь на колону, её грудь вздымалась от усилий. Белый пеньюар на ней был в крови, пыли и пепле, лицо — бледное как смерть, но её глаза горели. Она победила. И тогда раздался медленный, мерный хлопок. Один. Потом другой. Третий. Волан-де-Морт хлопал в ладоши. Стоя. Его лицо было непроницаемым, но в красных глазах светился странный, холодный огонь. — Поздравляю, мисс Грейнджер, — произнёс он, и его голос был тихим, но слышным в каждом уголке зала. — Вы выиграли свою жизнь. На сегодня. Его взгляд скользнул по мёртвому телу, потом снова вернулся к ней. — Отведите её обратно. И… перевяжите. Наша маленькая победительница заслужила отдых. И, не дожидаясь реакции, он развернулся и скрылся в тени за своим троном, оставив зал в оцепенении, полном невысказанного шока и новой, теперь уже смешанной со страхом, ненависти к хрупкой девушке в окровавленном белом шёлке, которая только что убила одного из них. Беллатрикс почувствовала, как по её спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с температурой в зале. Женщина собралась было к себе в комнату, но из-за колоны выплыла фигура Темного Лорда. — Следуй за мной, — произнёс он тихо, повернулся и направился к одному из потайных выходов из зала, скрытому тяжёлым гобеленом. Его чёрная мантия струилась за ним, как дым. Беллатрикс бросила быстрый, непроизвольный взгляд на Гермиону. Ту уже подхватили другие Пожиратели, теперь уже с большей, вынужденной осторожностью, и вели прочь. Девушка шла, почти не опираясь на ноги, её голова была опущена. Эта картина одновременно обожгла её гордостью и пронзила страхом. Она оторвала взгляд и последовала за Лордом. Они шли по пустынным, освещённым лишь магическими шарами коридорам, углубляясь в самое сердце Мэнора, в его покои. Шаги его были бесшумны, её каблуки отбивали тихий, предательски громкий стук по мрамору. Она шла, глядя в его спину, и пыталась унять дрожь в руках, сжимая их в кулаки за спиной. Они вошли в его личные апартаменты — огромную, почти пустую комнату, где царили холод и мрак. Единственным украшением был массивный, чёрный каменный стол, заваленный свитками и странными артефактами. Он подошёл к столу. — Я должен уехать, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был задумчивым и отстранённым. — По одному важному делу. На день, возможно, на несколько. Беллатрикс замерла. Отъезд Лорда всегда был событием. Но сейчас, после всего произошедшего, это звучало странно. Подозрительно. Он медленно развернулся. Его красные глаза уставились прямо на неё. В них не было привычной ярости или холодной насмешки. — Ты сегодня проявила… неожиданную сдержанность, Беллатрикс, — произнёс он. — И эффективность. Порка была зрелищной. А дуэль… показала, что у девчонки есть зубы. И это меня заинтересовало. Он сделал шаг ближе. Она не отступила, но каждый нерв в её теле напрягся до предела. — Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось, пока меня нет. Люциус… слаб. Нарцисса слишком мягка. Яксли — горячая голова. А Снейп… — он слегка покачал головой, не заканчивая мысли. — Поэтому поручаю её тебе. Лично. Он снова подошёл вплотную, и его холодное дыхание коснулось её лица. — Запри девчонку, в своих покоях. И не спускай с неё глаз. Ни на мгновение. Поняла? Никто не должен подойти к ней. Никто не должен с ней говорить. Она твоя личная ответственность. Беллатрикс кивнула. Резко, почти рефлекторно. Её горло было пересохшим, и она боялась, что голос подведёт её, если она попытается что-то сказать. Его губы растянулись в ту самую, безжизненную усмешку, которая всегда предвещала нечто ужасное. — У меня на неё… появились планы, — прошипел он, и в его голосе прозвучало сладострастное предвкушение. — Она оказалась крепче, чем я думал. А крепкий материал… его можно гнуть. Или… переплавлять во что-то новое и полезное. Подумай об этом, Беллатрикс. Пока будешь за ней присматривать. Его слова повисли в воздухе, ядовитые и многозначительные. Он говорил не просто о пытках. Говорил о чём-то более страшном. О попытке сломать её дух не болью, а чем-то иным. Исказить и использовать. — Слушаюсь, мой Лорд, — наконец выдавила она, низко склонив голову, чтобы скрыть дрожь в уголках губ и панику в глазах. — Хорошо, ступай. И помни… если с ней что-то случится… если она сбежит, умрёт или будет повреждена не по моему плану… ты займёшь её место в моих новых… экспериментах. Понимаешь? Угроза была абсолютной. И направленной точно в её самое слабое, только что обнажённое место. — Понимаю, — прошептала она. Он махнул рукой в знак того, что аудиенция окончена. Беллатрикс развернулась и вышла, её ноги несли её по коридорам обратно, к шуму и хаосу зала, но её разум был уже далеко. Он уезжал. Он оставлял Гермиону на её попечение. Со странным, пугающим намёком на «планы». Это была и возможность, и ловушка страшнее любой другой. Она должна была запереть Гермиону у себя. Должна была охранять её от других. И от самой себя, и своего желания помочь ей бежать. Беллатрикс шла, и её мысли метались, как загнанные звери. Но на поверхности её лицо было спокойным и решительным. Она играла свою роль. И теперь эта роль заключалась в том, чтобы стать тюремщиком для той, кого только что… кого она… Она не могла даже закончить мысль. Она просто шла, чувствуя тяжесть нового приказа и леденящий холод от усмешки Лорда, которая обещала не конец мучениям для Гермионы Грейнджер, а их новое, немыслимое начало. Подземелья встретили её всё той же ледяной, спёртой сыростью и тяжёлым запахом страха. Двое мрачных, молчаливых Пожирателей, охранявших камеру Гермиона — выпрямились, увидев её. Беллатрикс даже не посмотрела на них. — Уходите, — бросила она, и её голос, привыкший командовать в этих стенах, не оставлял места для вопросов. — Я сама отведу её. Они обменялись быстрыми взглядами, но не стали спорить. Кто бы осмелился? Она была Беллатрикс Лестрейндж, и сегодня она доказала свою «преданность» самым зрелищным образом. Они поклонились и, почти бесшумно, скрылись в темноте коридора. Беллатрикс отворила тяжёлую дверь. Внутри, на том же холодном полу, сидела Гермиона. Её белый пеньюар теперь был больше коричневым и бурым от запёкшейся крови, грязи и пепла. Она сидела, прижавшись спиной к стене, колени подтянуты к подбородку. Когда дверь открылась, она резко подняла голову, и в её глазах, усталых и запавших, вспыхнула мгновенная, дикая готовность к бою. Увидев Беллатрикс, эта готовность не исчезла, но сменилась настороженным, измученным недоумением. Беллатрикс не стала ничего говорить. Не было времени на объяснения, да и слова были бы сейчас смешны и неуместны. Она просто вошла, наклонилась, и её руки обхватили Гермиону под плечи, чтобы помочь ей встать. Прикосновение было осторожным, но неизбежно задело спину. Гермиона вскрикнула. Коротко и резко, звук, вырванный болью, которую уже не сдерживало зелье, действие которого, видимо, заканчивалось. Её тело дёрнулось, пытаясь вырваться из хватки. — Тихо, — прошептала Беллатрикс, и её голос был хриплым. — Доверься. Она подняла её на ноги, чувствуя, как та дрожит от боли и истощения. Положила её руку себе на плечо для опоры, своей рукой обхватив её за талию, стараясь не касаться израненной спины. Они вышли из камеры и медленно, шаг за шагом, Гермиона ковыляя, Беллатрикс поддерживая, двинулись по бесконечным, тёмным коридорам. Путь до её покоев казался вечностью. Они встречали слуг и других Пожирателей — все отшатывались, глядя на них с бледными лицами, но никто не остановил. Авторитет Беллатрикс сейчас был абсолютным, подкреплённым волей Лорда и мёртвым телом Траверса в большом зале. Наконец, знакомая резная дверь. Беллатрикс толкнула её, втолкнула Гермиону внутрь, зашла сама и захлопнула за собой, щёлкнув замком на все запоры, какие только были. Звуки и ужас внешнего мира остались снаружи. И тут, в относительной безопасности своих четырёх стен, в комнате, где так недавно она пыталась собрать волю в кулак, Беллатрикс сломалась. Вся её выдержка, вся её актёрская игра и сталь, что держала её на плаву, испарились. Она повернулась к Гермионе, и её лицо, наконец, отразило то, что бушевало внутри все эти часы: панику, ярость, облегчение и всепоглощающую жалость. — Гермиона… — её голос сорвался на полуподавленный стон. И она кинулась к ней. Как человек, который больше не может выносить вида страданий, которые сам же частично причинил. Она обхватила Гермиону руками, осторожно, стараясь не задеть раны, но объятие было жёстким, полным отчаянной потребности в подтверждении, что та жива и что худшее, возможно, позади. Гермиона застыла. Сначала напряглась всем телом, её руки беспомощно повисли по бокам. Потом, медленно, дрожа, её собственная рука поднялась и легла на спину Беллатрикс, не обнимая, просто касаясь, будто проверяя реальность происходящего. Беллатрикс прижалась лбом к её плечу, её собственное тело тряслось от сдерживаемых рыданий. Она чувствовала под своими пальцами жесткую, засохшую кровь на тонком шёлке, чувствовала, как бьётся чужое, измученное сердце. — Прости, — выдохнула она ей в плечо. — Прости за всё. За удары. За слова. За этот… цирк. Я не могла… я должна была… Она не могла договорить. Слова терялись комом в горле. Она просто держала её, такую хрупкую, невероятно сильную девушку, в своих объятиях, пытаясь передать через это прикосновение всё, чего не могли сказать слова: извинение, страх и признательность за её стойкость. Гермиона молчала. Но её дыхание, сначала прерывистое и частое, постепенно начало выравниваться. Её рука на спине Беллатрикс стала чуть увереннее. Это был не ответ. Не прощение. Это было просто признание факта: они обе здесь. Живые. На краю пропасти. И на какое-то время, пока Лорд в отъезде, у них есть эта комната, эта тишина и это невозможное, немыслимое прикосновение заклятых врагов, ставших чём-то бесконечно более сложным. Слов больше не было. Были только действия — осторожные и полные немой нежности, которой не должно было существовать между ними. Беллатрикс вынула из складок платья второй пузырёк. Она уложила Гермиону на живот на свою собственную, широкую кровать с шёлковым покрывалом, её движения были мягкими и немного робкими. — Держись, — прошептала она, когда её пальцы коснулись края окровавленного пеньюара. Она аккуратно разрезала ткань лезвием, которое вытащила из ботинка, и отодвинула лоскуты, обнажив спину. Даже подготовленная, Беллатрикс едва сдержала сдавленный вскрик. Сеть алых, воспалённых полос, некоторые из которых успели покрыться тонкой корочкой, другие ещё сочились, покрывала кожу от плеч до поясницы. Это было чудовищно. И всё это — её рук дело. Её желудок сжался от тошноты. Она откупорила пузырёк. Чистый и свежий запах заполнил комнату. Она наклонилась и осторожно, кончиками пальцев, стала наносить маслянистую, переливающуюся золотыми блёстками жидкость на каждую рану. Прикосновение было холодным, но Гермиона лишь вздрогнула и глубже вжалась лицом в подушку, не издав ни звука. Воспаление под золотистой плёнкой начинало бледнеть, словно его втягивало внутрь. Края ран стали стягиваться. Сами полосы меняли цвет с ярко-красного на розовый, потом на бледно-телесный, оставляя после себя лишь гладкие, чуть блестящие линии, как шрамы от давно забытых порезов. Боль, должно быть, отступала вместе с видимыми повреждениями, потому что плечи Гермионы постепенно расслабились, и она выдохнула. Беллатрикс наблюдала за этим, её глаза были полны какого-то болезненного изумления. Она нанесла последнюю каплю на самую нижнюю, особенно глубокую царапину у копчика и отставила пузырёк. Её рука, только что такая уверенная, теперь дрожала. Она провела ладонью по теперь уже почти гладкой, тёплой коже между лопаток, чувствуя под пальцами лишь выпуклости новых шрамов. Жест был инстинктивным, полным невыразимого сожаления. Потом она взяла Гермиону за руку. Она помогла ей повернуться и сесть. Их взгляды встретились. Гермиона выглядела измученной, но уже не разбитой. В её глазах была не только усталость, но и вопрос. Тихий, беззвучный вопрос о том, что происходит и что будет дальше. Беллатрикс не ответила. Она просто подняла её, обняв за талию, и повела через комнату в свою личную ванную — просторное помещение из чёрного мрамора с огромной, овальной купелью, встроенной в пол. Она одним движением открыла кран, и струи горячей воды, пахнущие лавандой и чем-то ещё, дорогим и успокаивающим, хлынули внутрь. Она насыпала горсть ароматной соли, и вода покрылась густой, белой пеной. Потом она повернулась к Гермионе. Её пальцы нашли завязки того, что осталось от пеньюара, и медленно, не спеша сняла их. Ткань соскользнула с плеч Гермионы и упала на пол бесформенным, окровавленным комком. Беллатрикс наклонилась и сняла с неё испачканные трусики. Она делала это без стыда или похоти, лишь с сосредоточенной нежностью, с какой наносила зелье. Затем её руки переместились к своим собственным застёжкам. Она расстегнула платье, и чёрный шёлк соскользнул с её тела, присоединившись к груде грязной ткани на полу. Она стояла перед Гермионой обнажённая — бледная, худая, с тёмным Знаком, всё ещё тускло светящимся на предплечье, и своими собственными, старыми шрамами. Немыми свидетелями другой жизни и преданности другому человеку. Она снова взяла Гермиону за руку. Её ладонь была тёплой и уверенной. — Входи, — тихо сказала она, и её голос был почти не слышен над шумом воды. И они зашли вдвоем, в горячую, ароматную, скрывающую их тела под горой пены воду. Беллатрикс присела, увлекая Гермиону за собой, пока та не опустилась напротив, так, чтобы вода доходила им до плеч. Пена скрыла всё, и новые шрамы, и старые, и их наготу, и тот сложный, невыносимый взгляд, которым они обменивались через облако пара. Это был ритуал очищения. Смывания крови, грязи, пота, страха и всего того ужаса, что прилип к их коже за этот нескончаемый день. Беллатрикс взяла мягкую губку, налила на неё нежное, пахнущее миндалём мыло и, не спрашивая разрешения, начала медленно, тщательно мыть спину Гермионы, смывая остатки крови и золотистого зелья. Потом плечи и шею. Её движения были методичными и спокойными. Гермиона сидела неподвижно, позволив ей это, её глаза были закрыты. Лишь мелкая дрожь время от времени пробегала по её телу — возможно, от остаточного шока, а возможно, от невероятности всего происходящего. Они не говорили. Звук льющейся воды, тихое шуршание губки по коже, их собственное дыхание, вот и вся симфония в этой комнате. Два заклятых врага, сидели в одной ванне, смывая с себя следы битвы, в которой были по разные стороны баррикад, и той новой, опасной близости, что родилась на их пепелище. Мир за стенами ванной перестал существовать. Мытьё спины плавно перетекло во что-то большее. Беллатрикс, словно в трансе, взяла кувшин, зачерпнула тёплой воды и мягко полила ей голову Гермионы, смывая пыль и пепел с её каштановых кудрей. Потом налила в ладонь шампунь и начала втирать его в волосы девушки. Её пальцы массировали кожу головы, медленно, ритмично, разминая узлы напряжения у висков и на затылке. Гермиона не сопротивлялась. Её голова покоилась на краю ванны, глаза были закрыты, и по её лицу, наконец, стёртому от гримасы боли, потекли тихие слёзы, смешиваясь со струйками воды. Они ещё немного посидели в воде, позволив теплу и тишине проникнуть в самые закоулки уставших душ. Пена медленно таяла, обнажая их плечи, ключицы, но теперь им не было стыдно или страшно. Беллатрикс поднялась первой. Вода стекала с её бледного, стройного тела, с её собственных чёрных, тяжёлых прядей. Она протянула руку Гермионе, помогла ей встать. Они вышли на прохладный мрамор пола, и капли заструились по их коже. Беллатрикс взяла с подогретой решётки три огромных, пушистых полотенца. Одно она накинула на плечи Гермионе, другое на себя. А третьим начала вытирать её. Нежно, но тщательно, промакивая каждую каплю с её спины, рук и ног. Она опустилась на колени, чтобы вытереть её икры и ступни. Потом обернула её вторым, сухим полотенцем, как в кокон. Только тогда она занялась собой — быстрыми, практичными движениями, стряхнув основную воду и накинув полотенце на бедра. Она повела Гермиону обратно в спальню. В воздухе ещё витал сладковатый запах заживляющего зелья, но теперь к нему примешивались ароматы лаванды и чистого тела. Беллатрикс откинула покрывало на своей широкой кровати. Простыни были из тёмно-красного шёлка, прохладные и гладкие. Она помогла Гермионе лечь, поправила подушку под её головой. Потом обошла кровать, с другой стороны, сбросила полотенце и скользнула под одеяло сама. Она легла на спину, не касаясь Гермионы, оставив между ними пространство в несколько сантиметров. Но их плечи почти соприкасались, и тепло от другого тела было ощутимо сквозь тонкую ткань простыни. В комнате царила тишина. Свет из подвешенного под потолком магического шара был приглушённым, золотистым, отбрасывающим мягкие тени. Беллатрикс лежала, уставившись в балдахин над кроватью. Её разум, наконец замедливший свой бешеный бег, начинал осознавать чудовищность всего произошедшего. Она, Беллатрикс Лестрейндж, лежит в одной кровати с Гермионой Грейнджер. Защищает ее. Вымыла её. И чувствует… что? Не ненависть. Не презрение. Не ту безумную, запретную тягу, что вспыхнула в баре. Чувствует глухую, всепоглощающую усталость. И странную, новую ответственность за эту хрупкую жизнь рядом. Она повернула голову. Гермиона лежала на боку, лицом к ней, но глаза её были закрыты. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Её дыхание было ровным, но неглубоким, она ещё не спала. — Он уехал, — тихо сказала Беллатрикс, нарушая тишину. Её голос был хриплым от усталости. — Лорд уехал по делам на какое-то время. Гермиона медленно открыла глаза. Карие, умные, уставшие глаза смотрели на неё без страха, но и без доверия. С вопросительной настороженностью. — Он велел мне охранять тебя. В этих покоях и никому не отдавать, — продолжала Беллатрикс. Гермиона закусила губу. — И сказал… что у него на тебя «планы». Какие-то… особые планы. Она увидела, как в глазах Гермионы мелькнуло понимание. — Я не знаю, что будет, когда он вернётся, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала беспомощность. Настоящая, не наигранная. — Но сейчас… ты в безопасности. Насколько это возможно здесь. Она протянула руку над одеялом. Просто положила свою ладонь на простынь между ними, ладонью вверх. Гермиона смотрела на эту руку. На бледную кожу, тонкие пальцы, на тусклый свет Тёмного Знака, который был как клеймо. Потом она медленно, очень медленно, опустила свою руку и положила её поверх. Не сжимая. Просто касаясь. Её пальцы были холодными.