Ты умеешь хранить тайны?

Тишина в комнате была густой, тёплой, нарушаемой лишь их собственным дыханием. Но под этой внешней оболочкой покоя в Гермионе бушевал ураган. Она лежала на боку, её глаза, теперь широко открытые, были прикованы к профилю Беллатрикс, освещённому приглушённым золотым светом факелов. Высокий лоб, острый кончик носа, изгиб пухлых губ, которые еще недавно изрыгали оскорбления, а потом… она мыла её волосы с какой-то особенной нежностью. Это не может быть правдой. Мысль стучала в висках в такт бешеному сердцебиению. Это ловушка. Более изощрённая, чем все предыдущие. Беллатрикс Лестрейндж не способна на… такое. Милосердие или сострадание не про нее. Всё, что произошло между ними, должно было быть частью какой-то тёмной, извращенной игры. Чтобы сломить её дух не болью, а этой обманчивой добротой, чтобы заставить довериться, а потом разбить всё с особым, садистским наслаждением. Ведь так? Но её тело помнило прикосновения. Помнило, как боль отступала под пальцами, смазывающими зелье. Помнило тепло воды и осторожные движения рук на коже головы. Она не могла лгать так изощрённо. Или…Беллатрикс была настолько гениальной актрисой? Гермиона чувствовала, как её собственная рука всё ещё лежит на ладони Беллатрикс. Этот контакт был одновременно единственной точкой опоры в этом безумии и источником глубочайшей тревоги. Она медленно, стараясь не делать резких движений, убрала руку и сжала её в кулак под одеялом. Её разум, который столько раз спасал её, начал работать с лихорадочной скоростью, отбрасывая эмоции, строя холодные и прагматичные схемы. Выжить. Это была единственная цель. А чтобы выжить в логове врага, с единственным, ненадёжным и опасным союзником, ей нужно было управлять ситуацией. Беллатрикс сейчас была ключом. И её странный, непонятный интерес к Гермионе был единственным щитом. — Если я разонравлюсь Беллатрикс, и она разочаруется во мне… если она поймёт, что я не представляю для неё… какой-то ценности, или если её странное настроение пройдёт… я буду в опасности как никогда сильно, — пронеслось в голове. — Хуже, чем в том зале. Потому что тогда она станет не просто палачом по приказу, а личным, заинтересованным врагом. Или, что ещё страшнее, просто перестанет вмешиваться. Значит, нужно было поддерживать этот интерес. Как? Быть благодарной? Слабой? Показать, что её «доброта» работает? Или, наоборот, быть сильной, вызывающей уважение, как в той дуэли? Что цепляло Беллатрикс? Что заставляло её рисковать, приносить зелье и мыть её в ванной? Гермиона не знала. Беллатрикс была для неё загадкой, тёмным лесом, в который она никогда не осмелилась бы зайти. Но теперь она была в самой его глубине. Она сделала глубокий, беззвучный вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — Зачем? — её шёпот прозвучал в тишине громче, чем она планировала. Беллатрикс не шевельнулась. Только её глаза медленно повернулись к Гермионе. В их тёмной глубине не было ни ярости, ни насмешки. Была лишь усталость и то же самое, мучительное недоумение, что и у Гермионы. — Зачем что? — так же тихо спросила она. — Всё это, — Гермиона сделала едва заметный жест, охватывающий комнату, кровать, их обоих. — Зелье. Ванна. Почему ты… помогла мне? Она задавала вопрос не для того, чтобы получить искренний ответ. Она задавала его, чтобы прощупать почву. Чтобы увидеть реакцию. Чтобы понять, в какую роль ей лучше всего войти. Беллатрикс смотрела на неё долго. Потом её губы дрогнули в чём-то похожем на усмешку. — Потому что я устала, — сказала она наконец, и эти слова эхом отдались в тишине. Но теперь в них была не злость, а глубокая, всепоглощающая усталость. — Устала от всего этого. От его… взглядов. От необходимости быть… такой. — Она махнула рукой в пространство, словно указывая на весь Мэнор, на Пожирателей, на саму себя в роли палача. — И потому что… — она запнулась, её взгляд соскользнул в сторону. — Потому что ты была права. Там, в баре. Я увидела в тебе… свое отражение. Такого же сломленного человека. Это было откровенно. Слишком откровенно для ловушки? Или это была высшая форма игры — признаться в слабости, чтобы вызвать ещё большее доверие? Гермиона не знала. Но она поняла кое-что важное: Беллатрикс говорила с ней. Не как с пленницей и не как с врагом. А как с кем-то, кто может понять. Это был шанс. Опасный, скользкий, но шанс. — Его планы… — начала Гермиона, меняя тактику, переходя на менее безопасную, но столь важную тему. Она должна была показать, что её ум, её способность анализировать – это ценность. — Ты знаешь, что он имеет в виду? Беллатрикс нахмурилась, её лицо стало серьёзным. — Не знаю точно. Но это не просто пытки. Он говорил о… «переплавке». О том, чтобы сделать из тебя что-то «полезное». — Она содрогнулась. — Это страшнее смерти. Он умеет ломать волю, и затуманивать разум. Страх в её голосе был подлинным. Гермиона почувствовала ледяные мурашки, пробежавшие по её позвоночнику. Но внутри неё, параллельно со страхом, зажглась маленькая, холодная искорка. Информация. Это то, что она могла использовать. То, что делало её ценнее для Беллатрикс как союзницы в попытке понять и, возможно, противостоять намерениям Лорда. — Значит, нужно не дать ему этого сделать, — сказала Гермиона тихо, но твёрдо. Она смотрела прямо в глаза Беллатрикс. — Любой ценой. В её взгляде не было вызова. Была лишь решимость. Без явного сговора, но намёком на общую цель. Беллатрикс замерла, изучая её. В её глазах мелькнула борьба — между старыми инстинктами, страхом и этим новым, тревожным чувством связи. Потом она очень медленно кивнула. Всего один раз. — Любой ценой, — эхом повторила она, и в этих словах была не фанатичная преданность Лорду, а мрачная клятва самой себе. А возможно и им обеим. Гермиона откинулась на подушку, позволяя маске усталой пленницы закрепиться на её лице. Она не доверяла Беллатрикс. Не могла. Но она поняла правила новой игры. Чтобы выжить, ей нужно было быть не просто жертвой. Нужно было быть интересной. Полезной. Загадкой, которую Беллатрикс захотела бы разгадывать. И, возможно, в этом странном, извращённом симбиозе страха и потребности найти выход для них обеих, был шанс. Маленький, крошечный, отчаянный шанс дожить до утра и придумать, что делать дальше. Сон, когда он наконец накрыл их, был тяжёлым, беспокойным, больше похожим на кратковременную потерю сознания, чем на отдых. Гермиона проваливалась в него, цепляясь за края сознания, ожидая в любой момент грубого пробуждения, щелчка замка или холодного прикосновения палочки. Но ничего не происходило. Только тихие звуки дыхания рядом и далёкий, приглушённый гул магии, охраняющей поместье. Она проснулась от того, что место рядом с ней опустело. Простынь уже остыла. Паника, мгновенная и острая, ударила в солнечное сплетение, прежде чем её разум успел включиться. Она ушла к Лорду. Передумала. Но нет. В комнате никого не было. Свет из-под плотных штор говорил о наступившем утре. Гермиона лежала, прислушиваясь, её тело всё ещё ныло, но боль была тупой и далёкой, благодаря зелью. Шрамы на спине лишь слегка пощипывали. Потом дверь тихо открылась, и вошла Беллатрикс. Она была одета не в своё привычное тёмное платье, а в простые, удобные штаны и тёмную блузу, волосы были собраны в небрежный пучок. В руках у неё был поднос. На нём стоял чайник, две фарфоровые чашки, тарелка со свежими круассанами, маслом и джемом, и даже небольшая вазочка с лесными ягодами. Гермиона приподнялась на локте, её брови полезли вверх от чистого, немого изумления. Это было так… нормально. Так буднично. Так совершенно не вязалось ни с Беллатрикс Лестрейндж, ни с Малфой-мэнором, ни со всей её жизнью последних лет. Беллатрикс поставила поднос на прикроватный столик, её движения были спокойными. — Я думала, ты проголодалась, — сказала она просто, без всякой театральности, наливая чай в одну из чашек. Запах бергамота и чего-то цветочного заполнил воздух. Гермиона не могла выдавить ни слова. Она смотрела на этот поднос, на эти круассаны, как на артефакт из другой вселенной. Потом её взгляд поднялся на лицо Беллатрикс. Та выглядела спокойной и уставшей. Но не той сжатой пружиной ярости и страха, что была вчера. — Спасибо, — наконец прошептала Гермиона, потому что нужно было что-то сказать, и это было единственное безопасное слово. Она осторожно взяла чашку. Чай был горячим, обжигал губы. Она отпила, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. — Пожиратели разъехались, — сообщила Беллатрикс, отламывая кусочек круассана, но есть не стала, а просто вертела в пальцах. — По делам Лорда. В поместье… тихо. Остались только мы с Нарциссой. Да охрана по периметру, но внутри… почти никого. Она произнесла это так, будто сообщала прогноз погоды. Но Гермиона услышала подтекст. Они были почти одни. Относительная изоляция. Возможность передышки. Или новая, более тонкая ловушка? Гермиона нахмурилась, положив чашку. — Не понимаю, — призналась она честно. — Что это значит? Для… для нас? Беллатрикс посмотрела на неё. В её тёмных глазах не было привычной насмешки. — Это значит, что у нас есть день. Пока он не вернётся. — Она откусила, наконец, кусочек круассана, прожевала его медленно. — И я подумала… тебе наверняка будет скучно просто сидеть здесь в четырёх стенах. Даже таких… комфортных. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по книгам, аккуратно расставленным на полках в её комнате — мрачным томам по тёмной магии и истории чистокровных родов. — У Малфоев… приличная библиотека. Люциус всегда хвастался своей коллекцией. Там есть… кое-что помимо обычной скверны. Редкие трактаты. Даже некоторые труды, которые в Хогвартсе не найти. — она снова посмотрела на Гермиону. — Мы могли бы… сходить туда. Если хочешь. Гермиона опешила. По-настоящему. Её мозг, который только что строил сложные схемы выживания и манипуляции, на мгновение полностью отключился. Библиотека? Беллатрикс Лестрейндж предлагает ей сходить в библиотеку? Как будто они две подружки, убивающие время в дождливый день? Это было настолько абсурдно, настолько выбивалось из всех возможных сценариев, что Гермиона не знала, как реагировать. Смеяться? Плакать? Заподозрить в чае усыпляющее зелье? Но в то же время… это была библиотека. Книги. Знания. Её стихия, её убежище с детства. И в этом сумасшедшем предложении был скрыт какой-то смысл. Возможно, Беллатрикс пыталась предложить ей просто развлечение. Возможность узнать что-то полезное. Или просто доказать, что ситуация под контролем, раз можно позволить себе такие вольности. Гермиона медленно выдохнула, собираясь с мыслями. — Ты… предлагаешь мне доступ к библиотеке Малфоев? — уточнила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Под присмотром, — быстро добавила Беллатрикс, и в её тоне снова прозвучала тень былой резкости, но тут же смягчилась. — Но… да. Если тебе интересно. Интересно? Конечно, интересно! Даже если это была ловушка, даже если среди книг её ждал очередной сюрприз, сама возможность оказаться среди полок, почувствовать запах старой бумаги и чернил, была невыносимо соблазнительной. Это напоминало ей о нормальной жизни. О Хогвартсе. О прежней себе. И это, возможно, и был расчёт Беллатрикс. Дать ей что-то знакомое. Что-то, что связывало бы её с реальностью, делало её более… управляемой? Или более человечной в её глазах? Гермиона кивнула. Медленно и осторожно. — Да. Я бы хотела. На лице Беллатрикс промелькнуло облегчение. Она отпила чаю. — Хорошо. Доедай. Потом… прогуляемся. Завтрак был поглощён с неприличной для таких обстоятельств скоростью. Не из-за голода, а из-за нетерпения, которое разгоралось в груди Гермионы, как маленькое, непослушное пламя. Библиотека. Это слово звучало в её голове заклинанием освобождения, пусть и иллюзорного. Беллатрикс тем временем вынесла из гардеробной сложенную, чистую одежду Гермионы — те самые джинсы и свитер, в которых она пришла в тот проклятый трактир, теперь выстиранные и отутюженные. Этот простой, заботливый жест снова вызвал в душе Гермионы вихрь противоречивых чувств, но сейчас она отбросила анализ. Она просто надела их, и ощущение знакомой, мягкой ткани на коже было почти таким же целительным, как зелье. Они вышли из покоев. Коридоры Мэнора, обычно полные мрачного величия и скрытой угрозы, сегодня казались просто пустынными. Их шаги гулко отдавались в тишине. Беллатрикс шла чуть впереди, её осанка была расслабленной, но глаза постоянно сканировали пространство, проверяя, не остался ли кто в тени. Библиотека Малфоев оказалась на втором этаже, за тяжёлыми дубовыми дверями с витиеватыми бронзовыми ручками. Беллатрикс толкнула их, и Гермиона застыла на пороге. Комната была огромной, двухъярусной, с резными галереями, уставленными книгами до самого потолка. Высокие витражные окна пропускали скупой утренний свет, который падал на тёмные ковры и массивные дубовые столы. Воздух пах старым пергаментом, воском и пылью — но не затхлой, а благородной, вековой. Это было не просто собрание книг, это была крепость знаний, выстроенная поколениями высокомерных, жестоких, но несомненно образованных аристократов. На секунду Гермиона забыла, где она и с кем. Её ноги сами понесли её вперёд. Она шла вдоль полок, её пальцы скользили по корешкам, читая золотые тиснения: «Генеалогия Древнейших Родов: Том VII», «Запрещённые Обряды Пятой Эпохи», «Трактат о Сущностях Теней Эльфиуса Стрейнджера». Здесь были труды по самой тёмной магии, по политике, по алхимии, по истории, о которой в Хогвартсе лишь упоминали вполголоса. Это был клад. Опасный, но клад. Она задрала голову, разглядывая верхние ярусы, её лицо озарилось тем самым выражением жадного, чистого любопытства, которое бывало у неё только среди книг. И за всем этим наблюдала Беллатрикс. Она стояла у камина, в котором, однако, не горел огонь, опершись на мраморную полку, и смотрела на Гермиону. На её лице не было привычной гримасы презрения или безумной ярости. Была улыбка. Слабая, чуть кривая, но настоящая. В её глазах светилось нечто похожее на удивлённое восхищение. — Какой потрясающий эффект на тебя производит литература, — её голос, тихий, но отчётливый, прозвучал в тишине зала. В нём не было и тени насмешки. — Ты преображаешься. Как будто зажигаешься изнутри. Совсем не та злая фурия, которая сражалась насмерть. Слова заставили Гермиону вздрогнуть и обернуться. Она встретилась взглядом с Беллатрикс, и вдруг осознала всю дикость ситуации: она, пленница, забылась среди книг своих тюремщиков, а её палач, её… что она делала сейчас? Наблюдала за ней с улыбкой. И тогда случилось нечто необъяснимое и не продуманное. Чистый, неконтролируемый импульс благодарности за этот клочок нормальности, за этот глоток её прежней жизни, поданный самой неожиданной рукой. Гермиона резко отвернулась от полок и подошла к Беллатрикс. Быстро, решительно. Она остановилась прямо перед ней, посмотрела ей в тёмные, теперь спокойные глаза и обняла её. Обняла крепко, по-настоящему. Её руки обхватили тонкую талию Беллатрикс, её лицо на мгновение уткнулось в тёмную ткань её блузы. Это был жест человека, благодарного за подарок. Или человека, хватающегося за спасительный круг в бушующем море. — Спасибо, — прошептала она. Она почувствовала, как всё тело Беллатрикс напряглось от неожиданности. Та замерла, её руки повисли по бокам, не зная, куда деться. Но она не оттолкнула и не засмеялась. Просто стояла, и её дыхание на секунду участилось. Потом, медленно, очень осторожно, одна рука Беллатрикс поднялась и легла на спину Гермионы. Не обнимая в ответ, а просто утверждая контакт. Её пальцы слегка сжали ткань свитера. Это длилось всего несколько секунд. Гермиона оторвалась первой, отступив на шаг, её щёки горели от внезапно нахлынувшего стыда и смущения. Что она наделала? Это было опасно и глупо. Слишком эмоционально. Но когда она подняла глаза, то увидела на лице Беллатрикс не гнев, а растерянность. И ту же самую, тёплую улыбку, только теперь чуть более смущённую. — Не за что, — тихо сказала Беллатрикс, её голос был немного хриплым. Она отвела взгляд, поправила складку на своей блузе. — Иди… смотри свои книги. У нас не так много времени. И она отошла обратно к камину, оставив Гермиону одну среди тишины и знаний, с бешено бьющимся сердцем и с новым, ещё более сложным клубком чувств внутри. Этот жест, этот спонтанный порыв, возможно, был самой большой глупостью, которую она совершила за всю войну. Или… единственным по-настоящему человеческим поступком за все эти долгие, страшные месяцы. Она не знала. Но знала, что теперь между ними было что-то ещё, помимо страха, ненависти и необходимости. Что-то хрупкое, непонятное и пугающее. Тишина в библиотеке была особенной. Она состояла из шелеста страниц, едва слышного скрипа пергамента и мерного дыхания двух женщин, разделённых столом, но объединённых этим странным, временным затишьем. Беллатрикс отложила в сторону тяжёлый том по истории алхимических войн и жестом, ленивым и привычно повелительным, подозвала одного из домовиков, прятавшегося в тени книжных стеллажей. Тот, дрожа, принёс серебряный кувшин с вином и два хрустальных бокала на резной поднос. Беллатрикс налила только себе. Рубиново-красная жидкость плеснулась в прозрачном стекле, поймав блик от витража. Она откинулась в глубоком кресле у камина, поджав под себя ноги — жест удивительно неаристократичный и такой домашний. Бокал она держала в одной руке, а другой медленно перелистывала другую книгу, но её глаза то и дело отрывались от текста. Она смотрела на Гермиону, не скрывая этого. Её взгляд был не острым или оценивающим, а мягким и задумчивым. На её обычно напряжённых губах играла лёгкая, неуловимая улыбка. Та самая улыбка, что появлялась, когда Гермиона, увлечённая трактатом о защитных рунах, водила пальцем по схеме, бормоча себе под нос. Или, когда она, найдя что-то особенно интересное, замирала, её глаза загорались тем самым знакомым, жаждущим знаний огнём. Беллатрикс наблюдала за этим, как за завораживающим спектаклем. И пила вино. Медленно, смакуя каждый глоток, будто это было не вино, а нектар какого-то редкого, горьковато-сладкого покоя. Гермиона чувствовала этот взгляд на себе. Он был как тёплое пятно солнечного света на коже, сначала приятное, потом навязчивое и наконец — требующее реакции. Она не могла больше концентрироваться. Вопрос, который крутился в её голове с утра, наконец пересилил осторожность. Она закрыла книгу с тихим хлопком, встала и подошла к креслу Беллатрикс. Не остановилась на почтительном расстоянии. Она нарушила негласную границу, села на широкий подлокотник кресла, так близко, что их бёдра почти соприкасались. Беллатрикс не отпрянула. Лишь подняла на неё глаза, бокал замер на полпути к губам. — Ты смотришь на меня весь день, — сказала Гермиона. Её голос был тихим, но прямым, без колебаний. — Зачем? Прямота вопроса, казалось, на мгновение застала Беллатрикс врасплох. Она отпила вина, давая себе время, её взгляд скользнул по лицу Гермионы, по её карим, серьёзным глазам. Потом она покачала головой. С лёгкой, почти что грустной усмешкой. — Это же очевидно, — прошептала она, и её голос, низкий, чуть хриплый от вина, звучал с непривычной нежностью. — Мне нравится. Она сделала паузу, как будто сама удивлялась этим словам, вырвавшимся наружу. — Ты… единственный свет, что посетил мою жизнь за… боги, даже не помню, за сколько времени. — она снова отпила, её взгляд ушёл куда-то в пространство за спиной Гермионы, в прошлое. — Всё было чёрным. Или кроваво-красным. Ярость, ненависть. И преданность, которая оказалась ядом для меня. А ты… ты пришла в эту вонючую дыру, села напротив и посмотрела на меня так, будто видела не Беллатрикс Лестрейндж, Пожирателя Смерти, а… просто ещё одного несчастного идиота, который всё просрал. Ты… — её губы дрогнули, — ты выжила, ты выстояла. И сейчас сидишь здесь, среди этих мрачных книг, и светишься от одной мысли о новой руне или заклинании. Как… факел в кромешной тьме. Она опустила бокал, её пальцы сжали хрусталь. — Мне нравится на это смотреть. Потому что это настоящее. Не игра. Не маска. Не ложь, в которой я жила. И это… прекрасно. Она закончила, и в её глазах стояла не привычная ярость, а какая-то глубокая, ранимая искренность. В этом признании не было романтического пафоса. Была простая, горькая констатация факта: в руинах ее жизни нашёлся один живой, яркий цветок. И она не могла отвести от него взгляд, даже зная, что этот цветок ядовит, что он принадлежит врагу, и что его красота лишь подчёркивает всю глубину её собственной тьмы. Гермиона слушала, не двигаясь. Сердце её стучало где-то в горле. Эти слова были страшнее любой угрозы. Потому что они были правдой. И эта правда связывала их ещё сильнее, чем страх или необходимость. Она создавала между ними опасную, хрупкую связь, основанную не на расчёте, а на этом странном, взаимном узнавании друг друга. Она не знала, что ответить. «Спасибо»? Это было бы нелепо. «Мне тоже»? Это было бы ложью, или, что ещё страшнее, правдой, в которую она не была готова поверить. Она просто сидела рядом, чувствуя тепло от тела Беллатрикс через тонкую ткань, вдыхая запах дорогого вина и старой бумаги. И понимала, что игра, которую она пыталась вести, только что перешла на новый, неизведанный уровень. Уровень, где выживание зависело уже не только от хитрости, но и от этой новой, пугающей искренности, витавшей между ними в тихом воздухе библиотеки, как тончайшая, но невероятно прочная паутина. Это случилось само собой. Импульс, тихий и тёплый, поднялся из той самой глубины, где смешались благодарность, жалость и острая близость. Гермиона наклонилась и коснулась губами губ Беллатрикс. Нежно и робко. Как будто проверяя, реальны ли эти слова, только что сказанные в тишине библиотеки. Поцелуй длился всего мгновение. Прикосновение было лёгким, но в нём был целый мир невысказанных слов. Беллатрикс не ответила. Она замерла. Её губы под прикосновением Гермионы дрогнули, но не разомкнулись. Когда Гермиона отодвинулась, в тёмных глазах Беллатрикс не было ни восторга, ни гнева. Была глубокая, болезненная уязвимость. И тень разочарования, такой острой, что она, казалось, разрезала воздух между ними. — Ты не обязана меня целовать из-за моих слов, — прошептала Беллатрикс. Её голос был почти не слышен, но каждое слово было отчеканено будто изо льда и боли. Гермиона отшатнулась чуть дальше, её собственное лицо отражало смятение. Она не ожидала такой реакции. Ожидала отторжения, насмешки, может, даже ответной страсти в этом безумном калейдоскопе их отношений. Но не этого. — Мерлин, — выдохнула Беллатрикс, поднимаясь с кресла так резко, что бокал вина едва не упал. Она отступила на шаг, её фигура, обычно такая уверенная, сейчас казалась хрупкой и потерянной. — Ты что, думаешь, что мне нужен от тебя только секс? Что всё это — ванна, книги, эти… дурацкие круассаны всего лишь прелюдия, чтобы затащить тебя снова в постель? В её голосе звенела настоящая, неистовая обида. Та, что рвётся наружу, когда тебя поняли превратно в самом главном. Гермиона смотрела на неё широко раскрытыми глазами, её собственный разум пытался угнаться за этим новым поворотом. — Просто… — начала она неуверенно, — просто ты всегда делаешь всё не просто так. У тебя всегда есть цель, расчёт. Даже в баре… даже тогда… Она не договорила. Но и не нужно было. Беллатрикс поняла. Поняла, что для Гермионы, для её осторожного, аналитического ума, всё ещё было игрой. Стратегией выживания с её стороны. И что даже после её откровения, после ее искренности, Гермиона всё ещё видела в ней только хищницу, играющую в свои тёмные игры, это осознание стало последней каплей. Сердце Беллатрикс, и без того израненное, измученное годами лжи и сегодняшним катарсисом, казалось, разбилось на миллионы острых, жгучих осколков. Боль была физической. Она сжала кулаки, чтобы не схватиться за грудь. В её глазах, ещё секунду назад таких мягких, вспыхнула знакомая ярость, но на сей раз направленная не вовне, а внутрь. На саму себя. За то, что позволила себе надеяться. За то, что открылась. За то, что снова оказалась дурой. — Ясно, — произнесла она и её голос стал плоским, мёртвым, вернувшимся к тому ледяному тону, что был ей привычен. — Значит, так ты это видишь. Очень хорошо, это… все проясняет. Она резко развернулась, её чёрные волосы взметнулись. Она не стала ничего больше объяснять. Не стала спорить. Она просто пошла прочь, к двери библиотеки, её шаги были твёрдыми. Каждая линия её спины кричала о боли и о желании снова спрятаться за свою старую, непробиваемую броню. Она оставила Гермиону одну среди высоких стеллажей и тишины, которая теперь стала гробовой. Оставила её с холодком на губах от того несостоявшегося поцелуя, с тяжестью неверно истолкованных слов и с леденящим душу пониманием, что она, возможно, только что разрушила единственный хрупкий мост, который у них был. И что завтра, когда вернётся Лорд, у неё не останется ни защиты, ни союзника — только стена изо льда, которую она сама и возвела одним неверным движением и одной роковой фразой.