Ты умеешь хранить тайны?

Тишина в библиотеке после ухода Беллатрикс была уже не уютной, а зловещей. Шелест страниц, каждый скрип дерева галереи отдавался в ушах Гермионы как обвинение. Слова Беллатрикс, её глаза, полные боли, её уход — всё это создавало тяжёлый, удушающий ком в горле. Но под этим комом клокотало нечто другое. Безжалостный инстинкт выживания и долга. Она испортила всё. Их хрупкое, невероятное перемирие. Но даже в этом провале оставалась одна, единственная возможность. Беллатрикс ушла, оставив её одну. Лорд в отъезде. Поместье почти пустое. Это и был ее шанс. Возможно, последний. Её разум, выдрессированный годами опасности, моментально отбросил сентименты и переключился на задачу. Она быстро пробежалась глазами по библиотеке. Палочки нет. Магия напрямую — исключено, её почувствуют мгновенно. Нужно было что-то другое. Что-то, что уже встроено в саму архитектуру этого дома. Камин. Он горел низким, ленивым огнём у дальней стены. Малфои были подключены к каминной сети. Иначе и быть не могло, такой дом не может существовать в изоляции. Но сбежать самой это безумие, её заметят в ту же секунду. А вот записку… Она метнулась к письменному столу. Схватила перо, обмакнула в чернила и на клочке плотного пергамента быстро нацарапала: Гринготтс. Чаша. Выручай Комната. Диадема. Нагайна при нём. Я в Малфой-мэноре. Подписываться не стала, они и так поймут. Теперь — самое трудное. Свиток нужно было отправить так, чтобы он не просто сгорел в камине, а дошёл. Она вспомнила, что в детстве читала о старом приёме контрабандистов магического мира: записка, вложенная в щепотку порошка и брошенная с чётко произнесённым адресом, проходит сеть как обычный вызов, но без тела отправителя и почти без следов. Почти. Слабый всплеск, на долю секунды. На каминной полке стояла небольшая чаша с порошком. Разумеется, ведь дом богатый. Она взяла щепоть, завернула в неё сложенный пергамент, встала перед огнём. Сердце колотилось где-то в горле. — Адрес. Куда? Не Гриммо, там никого. Она вспомнила одно имя. Одно место, которое ещё могло быть безопасным. — Нора, — прошептала она и разжала пальцы. Огонь на секунду резко вспыхнул зелёным, неприлично ярко в полутьме библиотеки и тут же осел обратно до тусклого оранжевого. Записка ушла. Облегчение, острое и головокружительное, ударило в неё. Она сделала это. Она достучалась. И в этот самый миг, когда последний зелёный отблеск угас в золе, воздух в библиотеке сдвинулся. Пространство у камина исказилось, сгустилось, и из него, как кошмар, материализовался Он. Волан-де-Морт. Он стоял, не двигаясь, его глаза горели в полутьме библиотеки нечеловеческим, ледяным огнём. Он смотрел прямо на неё. На её лицо, застывшее в маске шока. Он дышал тихо, но каждый его вдох казался шипением разгневанной змеи. — Любопытно, — его голос прозвучал тихо, но этот шёпот наполнил огромную комнату, проник в каждую щель, в каждую книгу. — Я чувствовал… всплеск. Он сделал шаг вперёд. Его присутствие было как удушающее одеяло, давящее на разум и волю. Ярость, исходившая от него, была не горячей, а холодной и сокрушающей. — Ты осмелилась, — продолжил он, и теперь в его голосе зазвучала металлическая нотка. — Использовать моё отсутствие и доверчивость моей слуги. Чтобы отправить весточку своим грязным дружкам. Он уже был рядом. Его бледная рука протянулась, и Гермиона почувствовала, как кружится голова. Он рассмотрел её с отстранённым любопытством. — Я мог бы убить тебя сейчас, — прошептал он, обдав ее могильным холодом. — Стремительно, без боли или… медленно. Очень медленно вывернуть твою душу наизнанку и посмотреть, какие ещё секреты в ней прячутся. Его глаза сверкнули. Но он не сделал ни того, ни другого. — Нет, — решил он. — Смерть для тебя… слишком простая расплата, учитывая ту информацию, которую ты, возможно, успела отправить. Он повернулся, его чёрная мантия взметнулась. — Ты преступила последнюю черту. Ты нарушила моё гостеприимство. Использовала предоставленную тебе… свободу. Он обернулся к ней в последний раз, и в его взгляде была уже не просто ярость, а какое-то леденящее, безжалостное решение. — Отведите её, — бросил он в пустоту, и из тени у двери возникли двое Пожирателей, которых, казалось, и не было там секунду назад. — Никакой еды. Никаких… посещений. Пусть посидит в тишине и подумает. О том, что её ждёт, когда я решу, что время для моих планов пришло. Пожиратели схватили её под руки, их хватка была грубой и безжалостной. Гермиона не сопротивлялась. Она почти не чувствовала своего тела. Она смотрела на удаляющуюся спину Тёмного Лорда, и в её душе не было страха. Была лишь пустота и горькое осознание: она выиграла битву, отправив предупреждение. Но проиграла войну за свою собственную жизнь. И, что было хуже всего, она, возможно, навлекла беду и на ту, что на несколько часов стала её убежищем. Беллатрикс. Лорд говорил о «доверчивости слуги». Он знал или догадывался. И её участь теперь могла быть немногим лучше. Призыв Тёмного Знака был огненным крюком, впившимся в плоть, грубо вырывающим её из состояния оцепенения, в которое она погрузилась после ухода из библиотеки. Боль была всепоглощающей. Беллатрикс поднялась. Её лицо было пепельно-серым. Она надела своё тёмное платье, поправила волосы и пошла. Каждый шаг по холодным коридорам отдавался в её висках приговором. Он знал о её слабости. И теперь призывает, чтобы растерзать. Он ждал её не в тронном зале, а в той самой библиотеке, стоял у окна. Его спина, высокая и тощая, была напряжена. Воздух вокруг него вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Он обернулся, когда она вошла. — Твоя… подопечная, — прошипел он, — оказалась умнее, чем я предполагал. Она отправила весть своим дружкам. У тебя из-под носа. Беллатрикс опустила голову в поклоне, не поднимая глаз. Внутри неё всё превратилось в лёд. Так он и не узнал, что она уже выдала его главный секрет? Или это была лишь прелюдия? — Она нарушила все договорённости, — продолжил он, медленно приближаясь. Его тень упала на неё, холодная и тяжёлая. — Использовала твою… снисходительность. А ты, Беллатрикс, позволила. Дал ей возможность, расслабилась. Он остановился в шаге от неё. Его дыхание пахло медью. — Завтра состоится ужин. Все вернутся. И на нём… ты исправишь свою ошибку. Ты убьёшь её, при всех. Своей рукой. Чтобы все увидели, что твоя… привязанность не стоит выше воли твоего Лорда. Чтобы стереть этот позор. Ты поняла? Приказ повис в воздухе, окончательный и чудовищный. Убить Гермиону. Публично, чтобы искупить свою «слабость». Это был не просто каприз, это было унижение. Уничтожение последних следов человечности в ней самой. И её последней, хрупкой связи с чем-то настоящим. Беллатрикс не шевельнулась. Казалось, она даже не дышала. Её разум, оглушённый болью и страхом, вдруг пронзила ледяная ясность. Картина сложилась. Всё, что было: его бесконечная жестокость, смерть Долохова, его планы на Гермиону, этот приказ. Это был не путь к величию, это был путь в бездну, куда он тащил их всех. И она больше не хотела идти. Она медленно подняла голову. С холодным спокойствием обречённой, которая вдруг нашла единственный выход. Она сделала шаг вперёд. Нарушая все границы и правила. Она подошла к нему так близко, что могла видеть мельчайшие морщинки на его бледной коже и безжизненный блеск в его зрачках. Она склонила голову в последнем, почтительном поклоне. Шёпот её был едва слышен даже в тишине библиотеки. — Как прикажете, мой Лорд… И в момент, когда он, возможно, ожидал её униженного согласия, её рука, скрытая в складках платья, рванулась вверх. В её пальцах блеснула сталь. Ритуальный нож, тонкий и острый как бритва, с рукоятью из чёрного дерева, украшенной рунами, которые она сама когда-то вырезала в порыве фанатичного рвения. Нож, предназначенный для тёмных обрядов и жертвоприношений. Она вонзила его ему в грудь, туда, где у живого существа должно биться сердце. Удар был молниеносным, точным, выверенным всей её яростью и отчаянием. Сталь вошла по самую рукоять со страшным, глухим звуком. Волан-де-Морт замер. Его глаза расширились не от боли — её, казалось, он не почувствовал, а от абсолютного непонимания. Его губы беззвучно шевельнулись. Он посмотрел на рукоять ножа, торчащую из его груди, а потом на её лицо. Беллатрикс вытащила нож. Движение было резким. Чёрная, почти что смолистая жидкость, мало похожая на человеческую кровь, хлынула из раны, заливая его одежду и её руку. — Хватит с тебя смертей, Том, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе не было триумфа. Лишь леденящая усталость и отвращение. — Хватит. Он захрипел. Звук вышел из его горла, похожий на шипение. Он сделал шаг назад, пошатнулся, его рука потянулась к ране. Его магия, мощная и тёмная, заклубилась вокруг него, пытаясь сдержать утечку силы. — Тебе… не победить… — прохрипел он, и в его голосе впервые зазвучало не всесильное презрение, а ярость, смешанная с расчётливым осознанием угрозы. Его тело уже начинало терять чёткость, расплываться по краям, как дым. Он не умирал, не так просто было убить того, кто разделил свою душу. Но его физическая оболочка, его воплощение здесь и сейчас, было смертельно ранено. — Ошибаешься, Том, — выдохнула Беллатрикс, стоя над ним, вся в его крови, нож всё ещё в руке. — Пока тебя не возродят в другом теле… поверь мне, я успею. Я знаю где они все. Я уничтожу каждый крестраж. Каждый. И когда ты попробуешь вернуться… тебя будет ждать лишь пустота. Это конец. Он уже не слушал. Его форма дрожала, становилась прозрачной. Его глаза, полные немыслимой ненависти, в последний раз встретились с её взглядом. Потом он с тихим, противным хлюпающим звуком, оставив после себя лишь лужу тёмной жидкости на дорогом ковре и висящее в воздухе ощущение колоссального, но временно рассеянного зла. Беллатрикс стояла одна в опустевшей библиотеке. Дрожь, которую она сдерживала, наконец накрыла её с головой. Нож выпал из её ослабевших пальцев. Она посмотрела на свои окровавленные руки, на пятно на полу. Не было ликования. Был лишь леденящий ужас от содеянного и оглушающая тишина, в которой теперь звенел только один вопрос: что делать дальше? У неё было время. Несколько часов, может, дней, пока его приспешники не обнаружат исчезновение Лорда, и они не начнут процесс возрождения. И список из трёх мест, который нужно было стереть с лица земли, прежде чем это случится. И девушка в темнице, которую нужно было спасти. Резкий, судорожный вдох разорвал тишину. Беллатрикс вырвалась из объятий сна с диким, животным рывком, как утопающая, выброшенная на берег штормом. Она села на кровати, спина выгнулась дугой, пальцы впились в прохладный шёлк простыней так, что ткань вот-вот могла порваться. Глаза, широко раскрытые, уставились в темноту. Грудь вздымалась в попытках заглотить воздух, который, казалось, стал густым и безжизненным. В ушах стоял гул, отзвук собственного крика. Перед её внутренним взором всё ещё проносились кадры, яркие, как вспышки молнии, и от этого ещё более нереальные. Тёплый, бархатный мрак библиотеки, запах воска и чернил. Её собственная рука, сжимающая рукоять ножа. Холод стали, входящей в плоть. Чёрная, густая как смола кровь. Его глаза и её собственный голос, тихий и страшный в своей окончательности: Это конец. А потом дрожь, от которой ломило кости. И теперь… тишина. Её собственная комната, знакомые очертания мебели. Её собственные руки, чистые и без единого пятна. Только что они были липкими, тёплыми и чёрными. Она медленно разжала пальцы, подняла руки к лицу, повертела их перед глазами в скудном свете. Ничего. Ни запаха меди и тлена, ни следов. Только тонкая, бледная кожа, тонкие синие жилки на запястьях. — Неужели… — её голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, — неужели это всё… сон? Слово «сон» повисло в воздухе, такое нелепое, такое жалкое перед лицом пережитого ужаса и катарсиса. Это был не просто сон, это была полноценная реальность, прожитая в деталях. Всё это было настоящим. Она чувствовала это в каждой клетке своего измученного тела. Она провела рукой по лицу, чувствуя под пальцами холодный пот на лбу и висках. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Она огляделась. Всё было на своих местах. Никаких признаков борьбы. Никакого запаха крови. Но если это был сон… то, где реальность? В какой точке она свернула не туда? В баре, когда увидела Грейнджер? Или раньше, когда Лорд убил Долохова? Или… или это сейчас сон? Может, она всё ещё лежит без сознания где-то после того, как её собственное заклятие Круциатус, отражённое Грейнджер, ударило в неё? Или… или это предсмертный бред, милость её разума, пока её физическое тело истекает кровью в зале Малфой-мэнора? Паника, острая и липкая, поднялась по пищеводу. Она вскочила с кровати, босиком, в одной ночной рубашке, подбежала к окну и отдернула тяжёлый бархатный занавес. За окном был серый свет и сад усадьбы. Никаких следов хаоса, никаких бегущих Пожирателей. Все тихо и слишком спокойно. Она обернулась, её взгляд упал на дверь. Где Гермиона Грейнджер. В темнице или её никогда и не было? Может, её не поймали? Может, всё, что было после бара, это её безумная фантазия, порождённая алкоголем и предательством? Она подошла к зеркалу. В тусклом отражении на неё смотрела женщина с лицом призрака. Бледная, с огромными тёмными кругами под глазами, с спутанными чёрными волосами. Женщина, которая только что совершила величайшее предательство и величайшее освобождение в своей жизни. Или женщина, которая сошла с ума. Её пальцы коснулись собственного отражения на холодном стекле. Что было правдой? Прикосновение к коже Гермионы под заживляющим зельем? Или эта пустота в груди сейчас? Запах её волос в ванной? Или тишина в комнате? Она не знала. Мир распался на осколки двух одинаково реальных, одинаково невыносимых реальностей. И ей предстояло выяснить, в какой из них она застряла. Для этого нужно было сделать шаг. Открыть дверь и спуститься в подземелья. Увидеть, пуста ли камера. Или найти там девушку с карими глазами, которая, возможно, помнила всё то же, что и она. И тогда им обеим предстояло решить, что делать с этим сном. Одежда была брошена на тело с автоматической, военной быстротой. Пальцы застёгивали пуговицы, затягивали пояс, не дрожа. Мысли нужно было загнать в узкую, практическую колею: Узнать все и проверить. Всё остальное было роскошью, на которую сейчас не было времени. Она вышла из комнаты, и мир коридора Малфой-мэнора обрушился на неё со всей своей ледяной, знакомой реальностью. Резной паркет под ногами, тяжёлые портьеры и тусклый свет. И тут же, едва сделав несколько шагов, она столкнулась с Нарциссой. Младшая сестра вышла из тени арки, её бледное лицо было как обычно бесстрастным, но в голубых глазах читалась привычная, усталая настороженность. Она шла куда-то с пустой вазой в руках. Беллатрикс остановилась перед ней, блокируя путь. Все сомнения, вся неуверенность сгорели в одном вспыхнувшем вопросе. Её голос, хриплый от невысказанной паники, вырвался наружу громче, чем она хотела, эхом прокатившись по пустому коридору: — Где девчонка?! Нарцисса вздрогнула, её пальцы сжали хрустальную вазу. Она бросила быстрый, нервный взгляд по сторонам, затем схватила Беллатрикс за локоть и оттащила в нишу за высокой статуей какого-то предка Малфоев. — Тише, ради всего святого, — прошипела она, её шёпот был резким, полным раздражения. — Не кричи так. Ты хочешь, чтобы нас услышали? Беллатрикс не отстранилась. Она впилась в сестру взглядом, в котором бушевала буря. Ей было плевать, кто проснётся, ей нужно было знать. Нарцисса выдержала её взгляд, её губы сжались. Она снова оглянулась, убедившись, что они одни. — Она в библиотеке, — выдохнула она наконец, почти беззвучно. — Я за ней присматриваю. Сидит тихо и читает. Лорд ещё не вернулся с ночного совета. Беллатрикс не ответила. Она просто кивнула. Резко и коротко. Её лицо снова стало каменной маской. Она отпустила руку сестры и шагнула назад, выйдя из ниши. Она не побежала. Но шаги были быстрыми, твёрдыми, отбивающими чёткий ритм по паркету. Она шла к библиотеке, и с каждым шагом её страх не исчезал, а кристаллизовался. Превращался в холодную, острую решимость. Если это был сон-предупреждение… она не даст ему сбыться. Если это была другая ветка реальности… она найдёт в ней свою точку опоры. Но сейчас ей нужно было увидеть своими глазами. Увидеть её и убедиться, что та жива. Что всё то безумие, что пережило её сердце и разум за эту ночь, не было просто игрой больного воображения. Она подошла к тяжёлым дубовым дверям библиотеки. Остановилась на секунду, ладонь легла на холодную резную ручку. Глубокий вдох и толчок. Дверь распахнулась. Закатный свет заливал высокие стеллажи, пылинки танцевали в его лучах. И там, у одного из столов, склонившись над огромным, потрёпанным фолиантом, сидела она. Гермиона Грейнджер. Живая. Целая. Не в окровавленном пеньюаре, а в своей простой, чистой одежде. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, одна прядь выбилась и спадала на щёку. Она что-то быстро писала на клочке пергамента, её брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. При звуке открывшейся двери она подняла голову и их взгляды встретились. В карих глазах Гермионы не было страха. Не было благодарности или той нежной уязвимости, что была в «сне». Была настороженность. И в этот миг Беллатрикс поняла. Это был не сон. Это пробуждение в реальности, где Лорд ещё жив, где его приказ об убийстве на ужине, возможно, всё ещё висит в воздухе, где эта девушка её пленница, и её ключ к спасению, и её самая большая опасность. И им обеим предстояло решать, как играть в эту игру дальше. Но теперь у Беллатрикс был план. План, рождённый в кошмаре и отлитый в стали холодного рассудка. Первый шаг был сделан. — Беллатрикс, прости меня! Звук её имени, произнесённый ее голосом не в страхе или гневе, а с той самой интонацией, что звучала в «сне», ударила по Беллатрикс с неожиданной силой. Гермиона вскочила, стул скрипнул по полу. Её лицо было открытым, почти что детски-раскаявшимся, и в её глазах читалось искреннее желание загладить вину. И она сделала шаг вперёд, чтобы броситься в объятия. Жест был таким же спонтанным, как тот поцелуй в библиотеке. Таким же необдуманным и таким же опасным. Но Беллатрикс была уже не той женщиной, что вчера растерянно принимала благодарность в приступе нежности. Той женщины, возможно, и не существовало вовсе, только в воспалённом кошмаром сознании. Рука Беллатрикс взметнулась вверх не для ответного жеста. Она выставила её вперёд, ладонью вперёд, как барьер. Жест был резким, отрывистым, полным окончательного запрета. — Стой, — сказала она. Гермиона замерла на полпути, будто наткнувшись на невидимую стену. Её руки, уже начавшие подниматься для объятия, беспомощно опустились. Раскаяние на её лице сменилось растерянностью, а затем настороженностью, что была там минуту назад. Она поняла сигнал. Беллатрикс медленно опустила руку, но её поза оставалась закрытой и непроницаемой. Она стояла, чуть откинув плечи назад, подбородок приподнят, и смотрела на Гермиону сверху вниз. — Прости – бесполезное слово в этих стенах, Грейнджер, — произнесла она, и её голос снова приобрёл знакомые, металлические обертоны. — Оно ничего не меняет. Не стирает ошибок и не отменяет последствий. Она сделала шаг вперёд, но не для того, чтобы сократить дистанцию, а чтобы усилить своё присутствие. Чтобы напомнить, кто здесь обладает властью. Даже если эта власть сейчас висела на волоске. — Ты послала сообщение. — это была не вопрос, а констатация факта. — Используя мою… неосмотрительность. Теперь если Лорд, когда вернётся, узнает об этом, он будет в ярости. И его гнев обрушится не только на тебя. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе, дав им просочиться в сознание Гермионы. Она не упоминала свой сон, не упоминала приказ об убийстве. Но говорила об угрозе, которая была реальна в этой ветке событий. — Тебе нужно понять одну вещь, — продолжала Беллатрикс, её взгляд был прикован к лицу девушки. — Сейчас мы находимся в очень… хрупком положении. Обе. Твои друзья, возможно, получили твою записку. И это хорошо для тебя. Но для нас здесь, внутри… это создаст бурю. И если мы хотим выжить в этой буре, нам нужно действовать не как эмоциональным идиотам, а как стратегам. Понятно? Она не ждала ответа. Она требовала понимания. Того самого холодного, расчётливого понимания, на которое была способна Гермиона Грейнджер. — Я не твой друг, Грейнджер, — заключила она, и в этих словах не было злобы. Была просто горькая правда. — Я не твой спаситель. Я… обстоятельство. И твоя задача не пытаться заслужить моё прощение или доверие. Твоя задача быть достаточно умной, чтобы использовать это обстоятельство в свою пользу, пока это возможно и пока я позволяю. Думаешь, ты на это способна? Она смотрела на Гермиону, и в её глазах горел холодный вызов. Она предлагала не союз, не дружбу. Она предлагала временное перемирие между двумя заключёнными в одной клетке, где единственным законом был закон выживания, а единственной валютой холодный расчёт и взаимная полезность. Всё остальное было ядом, который мог убить их обеих раньше, чем это сделает Тёмный Лорд. Слова Беллатрикс ударили как хорошо отточенный клинок — холодно и глубоко, оставляя после себя не жгучую боль, а онемение и внутреннее кровотечение. Гермиона застыла, её тело будто окаменело. Она готовилась ко всему — к ярости, угрозам или новым унижениям. Но не к этой ледяной, беспощадной деконструкции их положения. Она сглотнула ком в горле и лишь сдавленно кивнула. Кивок был крошечным, почти незаметным, признанием поражения. Признанием того, что правила игры снова изменились, и теперь они были ещё суровее. И тогда Беллатрикс сделала шаг вперёд. Гермиона инстинктивно отпрянула, но та просто остановилась, тёмные, непроницаемые глаза Беллатрикс впились в неё. — Я не расскажу Тёмному Лорду, что ты сделала, — произнесла Беллатрикс, и её голос был тихим, но каждое слово падало, как гирька на весы судьбы. — Но я настоятельно прошу… слушаться меня. Она подчеркнула слово «прошу», но в контексте её тона, её позы, это было приказом. Мягким, но не допускающим возражений. — Я всё решу сама, и не поставлю тебя под удар. Беллатрикс брала на себя управление ситуацией, а вместе с ним и ответственность за её исход. И вот тут, в этот самый момент, сердце Гермионы сжалось не от страха, а от странной, мучительной боли. Она всё ещё спасает её. Несмотря на всё, что только что сказала. Несмотря на отстранённость, на холод, на этот барьер из стали. В самом ядре этого ледяного предложения лежало одно и то же: желание уберечь её от немедленной расправы. Даже если мотивы были иными, результат был тот же: отсрочка и шанс выжить. — Я обещаю, — выдохнула Гермиона, и её голос был тихим, но твёрдым. — Слушаться тебя. Это была не клятва верности. Это было стратегическое соглашение и принятие правил. Беллатрикс смотрела на неё ещё секунду, будто проверяя искренность. Потом очень медленно, едва заметно, кивнула. — Я надеюсь на твою сознательность, — сказала она, и в её тоне прозвучало что-то вроде усталого предупреждения. Она развернулась и вышла из библиотеки. Гермиона осталась одна в тишине, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на камине. Она опустилась на стул, её руки безвольно упали на колени. Внутри неё бушевал вихрь противоречий: боль от отторжения, холодный расчёт, и эта дурацкая, предательская искорка благодарности. Беллатрикс Лестрейндж снова стала для неё загадкой. Но теперь это была загадка, от решения которой зависела её жизнь. Беллатрикс шла по коридору твёрдым, быстрым шагом, но её разум уже был далеко. Библиотека, растерянное лицо Грейнджер, этот дурацкий порыв к объятиям. Всё это было отброшено как ненужный шум. В её голове теперь работала только одна, кристально ясная мысль. Нужно убить Волан-де-Морта. Когда он вернется с ночного совета. Пока его охрана расслаблена. Пока Нагайна, его живой крестраж, была рядом с ним, а значит — уязвима. Сон был не просто кошмаром. Он показал слабость: её собственную решимость, достигшую точки кипения. И цель: убить Лорда и змею. Она вошла в свои покои, заперла дверь на замок и села за свой письменный стол. Её пальцы автоматически потянулись к перу, но она остановила себя. Планы нельзя было оставлять на бумаге. Они должны были быть выжжены в её памяти. Нагайна. Змея всегда рядом. Значит, атака должна быть молниеносной и сокрушительной, чтобы он не успел её защитить или призвать кого-то на помощь. Нужно было импровизировать и подумать чем убить змею. А потом — сам Лорд. Без Нагайны он станет слабым, но он все еще бессмертен. Его нужно застать врасплох. В момент возвращения. Когда он будет считать себя в безопасности. Использовать его же тщеславие против него, он никогда не ожидает нападения здесь, тем более от неё. Она встала, подошла к окну. Время текло сквозь пальцы. Каждая минута была на счету.